Андрей Углицких.

«От аза до ижицы…». Литературоведение, литературная критика, эссеистика, очеркистика, публицистика (1997—2017)



скачать книгу бесплатно

Чем только не занимались… Вообще, если в одном месте собирается больше двух человек, которых умные люди авансом, на перспективу, награждают званием «товарищи писатели», то они начинают сразу же придумывать себе проблемы. Потому, что энергии не меряно. Им становится срочно необходима писательская трибуна. Печатная. Собственная.

Не миновала участь сия и нас. Поскольку был я, по тем временам, человеком интернет – «продвинутым», имел свою, хоть и, не слишком современную, но – собственную, оргтехническую «базу» (компьютер, сканер, принтер), я и выступил с идеей издания на ВЛК, ни много, ни мало, как собственного печатного органа. Под скромным и оригинальным названием: «Вестник ВЛК». Но иметь компьютер и принтер было мало. Нужны были единомышленники. Слава Богу, и за этим дело не стало. К концу сентября 1997 уже сложилась редколлегия будущего издания, в составе Елены Есиной (Москва), Ольги Радзивилл (С. – Петербург), Константина Паскаля (Рязань) и Андрея Смолина (Вологда). И вашего покорного слуги, конечно же.

В качестве образца избран был, входивший в штатный пакет «Windows», шаблон буклета. Через неделю, примерно, первый номер «Вестника…» увидел свет. Несмотря на то, что прошло с тех славных дней уже десять лет, сохранился он, чудом каким, но сохранился. На жестком диске домашнего компьютера. Десятилетие в затишке пролежал. Вон – на экране монитора уже…

…Представьте себе лист бумаги, формата А4. Весь текст первого номера «Вестника» умещался на одном таком листе. После двухсторонней распечатки, данный лист складывался неким определенным образом, и получался буклет – очень удобная, кстати, форма. Сколько же туда вошло всячины всякой! Судите сами. Во – первых, Андрей Смолин поздравил наших сентябрьских именинников – упомянутую выше Нину Аверьяновну Малюкову, и еще не упоминавшуюся Викторию Ионову (Смоленск). Во – вторых, Ольгой Радзивилл был написан материал под интригующим названием «Исповедь квадратной старосты» Почему «квадратной»? Дело в том, что госпожа Радзивилл оказалась старостой дважды, в «квадрате», так сказать: и – всего нашего курса, в целом, и – отдельно взятого поэтического семинара ВЛК. Повезло, понимаешь, человеку так. О чем же писала носительница древнекняжеской фамилии? Да обо всем понемногу:

«Никогда не думала, что доведётся мне быть старостой. Да, ещё – в квадрате! А, вот… Два – три неосторожных слова о вреде пьянства – и выбрали. Коля, наш „крёстный отец“, правда, напугал меня – старост, говорит, раньше расстреливали. Но я попробую извлечь уроки из печального опыта моих предшественников. Да и народ у нас на ВЛК, вроде, добрый, даже родственный подобрался… Максимум экстремизма (извините за иностранные слова) – это пальнуть из ракетницы в небо, когда курс отдыхает на пленэре (опять же, извините). А ещё, похоже, что „…все они – таланты, все они поэты!“ (даже те, которые критики и прозаики). А талант, как известно, благороден. Поэтому я, как староста, пребываю в состоянии спокойной безмятежности, плавно переходящей в восторженный идиотизм.

(Хотя, говорят, – это опасное, по последствиям, состояние). Но, все же, до репрессий пока далеко – все друг другу нежно улыбаются, предупредительность и забота – безудержны! И мне хотелось бы, чтобы улыбочки не стали натянутыми, а тепло, которое возникло – не погасло бы от случайного сквозняка за эти две московские зимы. Доброго вам пути, дорогие сокурсники!»

Коля – «крестный отец», который так напугал «великокнягиню» – это небезызвестный Николай Пашков, оренбургский (орский) водитель – дальнобойщик, крепко скроенный мужик «около полтинника» в малиновом пиджаке. Коля был маниакально одержим своими стихами, которые готов читать был, не переставая ни на минуту, двадцать пять часов в сутки, и почти постоянно окружен и загружен спиртными напитками, которые он, так же, как и стихи свои, тоже любил «читать». Из особых внешних примет поэта: фигура боксера – тяжеловеса, взгляд с прищуром и характерный для драчунов «ломаный» нос. В силу всего вышеперечисленного, жизнь у этого, действительно, незаурядного литератора, уральского самородка, была почти непрерывной цепью каких – то историй, скандалов… Сейчас я понимаю, что Н. Пашков был талантливым не только поэтом, но еще и пиарщиком, точнее, самопиарщиком (может быть, неосознанно, герой наш подражал С. Есенину времен «Москвы кабацкой»? ).

Тонкий и начитанный Константин Паскаль обратился к коллегам по творческому цеху со следующими, взвешенными на добрых пасторских весах христианского законопослушия и идиллической трезвенности, словами (правда, в последнем предложении чертик, все – таки, выглянул из табакерки, но – лишь на мгновенье, не боле…):

«Вы помните, вы всё, конечно, помните… Добрая погода, добрые лица, добрые слова – в общем, всё было по – доброму, скромно и без лишнего пафоса. Сам процесс приглядывания, прислушивания друг к другу безусловно способствовал пробуждению творческого аппетита. Но главными лицами праздника были, всё – таки, наши метры: С. Н. Есин, В. В. Сорокин, Л. И. Скворцов, Ю. П. Кузнецов, Е. Е. Чернов. Ректор поздравил всех с началом учебного года и напомнил о порядке и дисциплине. Валентин Васильевич и Лев Иванович подбадривали, вселяли уверенность, и даже строгий и авторитетный Юрий Поликарпович показался не страшным, а весьма милым и слегка вальяжным. Так о чём, бишь я? О литературе, конечно! Нам дали кров, пищу, книги, потрясающих преподавателей, Москву и москвичей на целых два года. Старт дан. Шансы равны. Работы навалом, а пока… Ребята, давайте шуметь!»

Поэтическая часть корпуса «Вестника» была представлена стихами Валентины Бондаренко:

 
«Мы стартовали. Виват, ВЛК!
Пусть за строкою ложится строка,
Нужные пусть к нам приходят слова,
Пусть преклонится пред нами Москва!..
 
 
Пусть это будет!
И вместе с тем иже
Надо узнать нам
Друг друга поближе,
 
 
И, чтоб создать
Наше светлое братство,
В «Вестнике» нашем
Всем вместе собраться…
 
 
Тучи идут над осенней Тверской.
Город живёт суетой и тоской,
Но в институте сквозь дым табака
Светит народу звезда ВЛК!»
 

И, наконец, Есина Елена «выдала на гора» прозаический опус, мастерски стилизованный под летописца Нестора (вот что значит – фамилия!):

«В лето 7506 призвал декан ВЛК Валентин свет Васильевич Сорокин сказителей многих под свою одесную руку: и варягов, и словен, и чуди разной, и кривичей, и древлян, и полян, и северян, и вятичей и хорватов и прочая. Явились они во град Московский, ибо не знали они не греческого, ни латыни гладкой. И послал им Бог учителей, кои могли им поведать о книжных словах и о смысле их.

И были меж поэтами древлянин Николай Орский (речь опять, конечно же, о Н. Пашкове – А.У.) и княгиня полянская Ольга. Эта Ольга с малых лет искала мудростью и нашла ВЛК.

Приходил к ней Николай сватать: «Поди замуж за меня. Много даров я дам тебе, пришлю, не скупясь: и меда бортного и мехов горностаевых и воинов прелестных в помочь, сколько хошь!» Но знала красна девица нрав его древлянский, изменщицкий – засылал сватов Николай тихою сапой не на один двор! И положила на него такую тягость: ходить каждый день на семинары и лекции.

А в это время дружина князя Московского Юрия взяла в полон славен ВЛК и дань требует, говорит: «Нет у вас охранной грамоты с печатями». Откупались литераторы малой данью, а княгиня с боярыней Ниной Аверьяновной за них радели и челобитные плели…

(продолжение следует)

Записала Е. Есина (со слов старца Нестора)»

Так выглядел тот, самый первый номер «Вестника». И – последний, одновременно. Не знаю, как об этом и говорить, но произошла странная вещь: мне дали понять, что дальнейшее несанкционированное, вольное словоизвержение курсантское, это – не желательно. Нет, никто никого никуда не вызывал, слова худого не сказал… Никто… Ничего… Однако – понять дали… И я – понял. Что мне еще учиться и учиться… Что я неизбежно вынужден буду пропускать некоторые занятия, что… И решил – что будет лучше, если мы никого не будем дразнить… Ребята этого некоторое время не понимали, ко мне подходил Паскаль, тот же, интересовался судьбой следующего выпуска. Я отвечал уклончиво. В общем, спустили это дело на тормозах. Была такая история.

Теперь – о преподавателях… Ну, об этом можно говорить бесконечно.

Впрочем, прежде всего, надо, все – таки, сказать о моих коллегах, сокурсниках, хотя бы, бегло… Пусть не о всех, но о тех, кто мне был ближе, понятнее, что ли. Наверное, суть проблемы состояла в том, что …не живал я в общежитии литинститутском, не варился в повседневных междусобойчиках, тех, добролюбовских и, поэтому, возможно, казался всем, немного, так сказать, не от мира сего, не совсем своим, что ли. Это соответствовало действительности, действительно, далек был я от всего этого. По разным причинам, в том числе, и по обьективным. В общем, так получилось, что из всех слушателей ВЛК стали мне ближе всего товарищи мои по нашему критическому, «гусевскому» семинару: Сергей Щученко, киевский писатель – цельный, разносторонний, универсальный литератор, рассудительный, вдумчивый рижанин Владимир Тепляков, а также Вячеслав Свальнов – московский поэт и столичный прозаик Елена Есина.


ВЛК 1997—99. Участники семинара проф. В.И.Гусева (слева направо): Владимир Ермолаев (Челябинск), Татьяна Хлебянкина (Талдом), Андрей Углицких (Москва), Андрей Смолин (Вологда), Владимир Иванович Гусев, Владимир Тепляков (Рига), Константин Паскаль (Рязань), Сергей Щученко (Киев), Евгений Кольцов (Благовещенск). Осень, 1997


Остальные были или подальше, или совсем уж далеко. Это нормально, кстати – ведь каждый, кому выпал жребий и крест учиться в столь престижном учебном заведении – ставит перед собой какие – то свои конкретные цели, которых и добивается впоследствии, одному ему лишь ведомыми способами. К тому же ВЛК – действительно, не пионерский лагерь, где, по определению, «один за всех и все за одного». Но, так или иначе, я с благодарностью вспоминаю всех своих коллег, приятелей, товарищей тех лет, интересуюсь судьбой их, и желаю всем им, без исключения, всяческого благоденствия и процветания. С некоторыми сокурсников, стали мы более близки, почему – то, уже после завершения обучения. Например, с поэтом Толей Першиным из Тамбова, сибирячкой Таней Мейко, моим земляком – пермяком Игорем Черницким… Изредка напоминает о себе прозаик Андрей Мухраев. Периодически обмениваемся эсэмэсками с Таней Хлебянкиной, иногда встречаемся в коридорах писательских с Еленой Есиной. Не могу не сказать и о том, что некоторые из болезней творческого роста не обошли, таки, стороной и наш, не привитой от кори зазнайства и коклюша самолюбования, курсантский организм – первое время слегка заносчиво вели себя, так называемые, «поэты», то есть, ребята, отобранные Юрием Поликарповичем Кузнецовым в свой семинар. Наверно, сам факт такого отобрания уже воспринимался частью из них, как прижизненное, пожизненное и неоспоримое признание собственной гениальности. Однако, к чести подавляющего большинства «кузнецовцев», должен сказать, что продолжалось это не слишком долго: ко второму курсу ситуация стала значительно лучше, терпимее, учтивее, что ли… Но – что было, то – было, слов из песни не выбросишь…

Теперь можно и о преподавателях…

Удивительным, не иначе, образом сохранилось расписание занятий на ВЛК на первый семестр 1997:




Говоря о ситуации в целом, не вполне могу согласиться с одним из мнений, высказанных С.Н.Есиным в опубликованных им «Дневниках»: «…Невольно сравнил с нашими кафедрами, у нас никакой истории, все закончилось на таких легендарных именах, как Дынник и Еремин, дальше пошли персонажи, для которых Литинститут – одно из мест работы, но и там, где они пишут книги и реферируют статьи, тоже не будет никакой истории…» Не знаю. Может быть, нам так повезло, может, колокольня, с которой на мир взираю – низковата, но, по мне, все наши преподаватели, еще раз подчеркну это – именно ВСЕ – были именно личностями, а никакими «не персонажами», там…

Также следует сказать вот о чем еще. О щекотливости и незавидности положения моего. Ведь, что и о ком ни скажи, неизбежно попадаю, как кур в ощип, я, оказываюсь под огнем критики (и – совершенно справедливой, между прочим!). Потому, что сказать обо всех (а заслуживают разговора отдельного, обстоятельного, все, без исключений и изьятий!) – невозможно, упомянуть лишь тех, о ком просто невозможно не упомянуть, значит, опять же заслужить упреки, во – первых, от неупомянутых вовсе («почему забыли?»), а во – вторых, и от упомянутых, в том числе, и в равной степени: не так и не то «отметили», «мало дали», «как из пипетки, слов нацедили», или наоборот, «слишком многословно, явно пространно», «поверхностно как – то…» и так далее и тому подобное… Только в силу обстоятельств этих я и выбираю самый опасный и скользкий путь – собственные свои, не самые, конечно же, объективные, но – свои! – ощущения, а также – личные представления о необходимости и целесообразности. Итак…

Самым героическим преподавателем на ВЛК, образца 1997—99, считал и считаю я Татьяну Александровну Архипову. Невзирая на тяжелое заболевание, несмотря на все трудности и проблемы, связанные с пошатнувшимся здоровьем, она, как профессионал истинный, вкладывала в нас, не ахти каких, надо прямо об этом сказать, грамотеев, весь свой колоссальный талант и опыт педагога, пытаясь передать нам, хоть, толику малую своих знаний. Знаю, также, что в дальнейшем, уже после нас, пришлось преодолевать ей и еще большие трудности… Спасибо вам, Татьяна Александровна!

Открытием и, во многом, откровением для многих и многих курсантов ВЛК стали сведения и данные о Литературе Русского Зарубежья, представленные в замечательных лекциях Олега Анатольевича Коростелева. А разве можно забыть основательность и неотразимую логику аналитических разборов литературных произведений Льва Ивановича Скворцова? Или многообразие подходов и логическую взвешанность умопостроений и выводов Юрия Ивановича Минералова? Насколько точен, пунктуален и блистателен всегда был всеобщий наш любимец «Димедрол Димедролыч», то бишь, профессор Анатолий Сергеевич Дёмин (вот, залез в интернет только что, а там пишет на форуме одна из нынешних литстуденток: «Радует, что годы идут, а в Литинституте ничегошеньки не меняется – и диван на месте, и Дёмин – всеобщий любимец»). Не забыть бы еще о совершенно фантастической поэтичности прозаической речи, «Златоуста с Тверской, 25» – Владимира Павловича Смирнова, о требовательной отзывчивости и выдающейся работоспособности руководителя нашего семинара – Владимира Ивановича Гусева, о почти недосягаемой высоте и весомости тяжелой философской лиры Юрия Поликарповича Кузнецова, так рано ушедшего от нас…

И все – таки, отдельно хочется сказать о нескольких преподавателях ВЛК, оставивших в памяти моей самый зримый, наиболее яркий след… Это – Михаил Павлович Еремин, Халык Гусейнович Короглы и Борис Николаевич Тарасов.

Михаил Павлович Еремин

Станислав Куняев:

«А профессор Литературного института Михаил Павлович Еремин, у которого двадцать лет назад учился Рубцов, произнес такие слова, от которых зал загудел и взорвался рукоплесканиями: – Думая о Рубцове, глядя на его памятник, побывав в его деревне, вспоминая его стихи, я сегодня испытываю чувство, которое давно уже не приходило ко мне, я горжусь, что я русский!»

Тамара Сизова:

«Однажды, передавая Коротаеву газету «Литературная Россия» со статьей профессора литинститута Михаила Еремина (дяди моего мужа), я была удивлена, как возвышенно Коротаев относится к Еремину. И действительно, их связывала дружба не только учителя и ученика, но близких по духу людей. Крупный поэт был еще издателем. Правда, на журналистском поприще не добился желаемого – возродить молодежную газету. Собирая материалы для книги безвременно ушедшего из жизни Михаила Жаравина, я пришла к нему с просьбой помочь, потому что не имела доступа к архиву. Коротаев, никому не разрешавший трогать рукопись Жаравина, без слов выдал мне два сильных рассказа, которые я просила. А потом, когда я их скопировала и вернула, пожал мне руку, добавив – «Ну мы же русские люди… Иначе Михаил Павлович (Еремин) нас бы не понял.»

Сергей Есин:

«Дневники 2005 года» (частично процитированные выше – А.У.):

«9 августа, вторник.

…Вечером дома читал прелестные, еще аспирантские, воспоминания Кирнозы и В. Пронина. Начал с них, а потом принялся читать все подряд в книжке «Времен связующая нить…» Страницы истории кафедры всемирной истории МГПИ. Невольно сравнил с нашими кафедрами, у нас никакой истории, все закончилось на таких легендарных именах, как Дынник и Еремин, дальше пошли персонажи, для которыхЛитинститут – одно из мест работы, но и там, где они пишут книги и реферируют статьи, тоже не будет никакой истории…

Андрей Углицких:

Пермь, 1999… Я в гостях у пермской поэтессы Валентины Телегиной… Узнав о том, что у нас на ВЛК спецкурс по А. С. Пушкину вел профессор Еремин, Валентина Федоровна (учившаяся в Литинституте в начале восьмидесятых) радостно встрепенулась: «Михаил Павлович? Он же, в литинститутскую мою юность, был заведующим кафедрой… Боже мой, Михаил Павлович, Михаил Павлович…»

Кто же такой Михаил Павлович Еремин?

Честно порылся в интернете: ничего. Почти ничего. Вот так: жил – был человек, заведовал много лет кафедрой в Литинституте, профессор, выдающийся ученый – и …ничего. Ни фотографии, ни одного труда в паутине не запуталось, не зацепилось за всемирную… Несправедливо. Приходится, хотя бы, частично, восполнять пробел.

Представьте себе на миг один из портретов, которые раньше висели во множестве советских школ на стенах классных комнат. Классики. Гордость литературы, науки. С бородами, а ля академик Павлов или Лев Николаевич Толстой. Представили? Тогда вы имеете счастье любоваться почти, что Михаилом Павловичем. Профессор – фронтовик, обожал Рубцова. Души в нем не чаял. Много рассказывал о нем. Оригинальнейший пушкинист. В частности, мнение о том, что Пушкин – де, однолюбом, оказывается, был, что любил одну – единственную женщину в жизни своей – услышал я, впервые, именно от Михаила Павловича… Но это разговор отдельный.

А сейчас, если позволите, расскажу я, точнее – перескажу (вкривь и вкось, конечно, но – что делать!) один из оригинальных, надеюсь, рассказов Еремина о Рубцове. Точнее, о Гомере, «Илиаде», а также – вдове философа Лосева, профессоре Азе Алибековне Тахо – Годи…

А рассказывал Михаил Павлович, нам, курсантам ВЛК, тогда, примерно, следующее, и – так:

«В шестидесятых читал лекцию студентам. О тематике литературных произведений, об идеях, лежащих в основе… так сказать… В самом конце спросил: «Вопросы есть?» Тишина. Пауза. Смотрю, в задних рядах поднимается рука одинокая: «Можно?». «Сделайте милость, молодой человек. Только представьтесь сначала…» «Рубцов Николай…» (У меня что – то дрогнуло внутри. Потому, что, к тому времени, уже знаком был со стихами вологжанина. Читал и «Доброго Филю» и «Я уеду из этой деревни»). «Слушаю вас, Николай…»

«Я считаю, профессор, что ничего нового в литературе за последние две тысячи лет, в смысле, открытия новых тем, там, и прочего не произошло. Что все, что было – в „Илиаде“ Гомера – любовь, ненависть, месть, зависть, коварство – то и осталось!» И – сел, не дожидаясь ответа. Не скрою, был я озадачен. Слегка. Почему? Да потому, что Рубцов прав был. Во многом. Но потом взял себя в руки – и пошел плести словесные кружева. Насчет того, что, возможно, действительно, ничего глобального не появилось, но, однако, в то же время, имело место уточнение, шла, так сказать, углубленная проработка открытого, освоенного мыслителями и писателями Древнего Мира, в том числе, и древними греками. В общем, с миру по нитке – голому рубашка получилась. Выкрутился. Я же профессор, как – никак… Профессор, по определению, должен все знать. А иначе – какой это профессор?

Так вот и познакомился с Николаем Михайловичем. Лишь спустя некоторое время удалось выяснить подоплеку, так сказать, того, откуда это у Рубцова любовь такая к Гомеру…

…Работала у нас на кафедре античной литературы Аза Тахо – Годи. Вдова философа Лосева. Строга и требовательна была. Была у нее фишка: все студенты ее должны были прочитать «Илиаду» и «Одиссею». И потом – пересказать ей содержание. Чтобы получить зачет. А не знаешь Гомера – до свиданья! Строга была. Требовала – невозможного. Почему невозможного? А вы сами – то пробовали книги эти осилить? То – то! Голову сломать можно! До того «занудные» тексты! Особенно, для неподготовленного человека. А Рубцов, надо сказать вам, студентом, не ахти, каким усидчивым был, не ахти… Он постарше остальных, у него жизненный опыт побольше – детдом, служба на флоте… Спиртным, конечно, увлекался. Было… В общем, в срок он Азе Алибековне ничего не сдал. Хотя, пытался. Честно пытался читать. Даже – дошел до второй песни… Ладно, перенесли ему сессию. Он еще раз начал Гомера грызть за мягкое место. Дошел, на этот раз, до четвертой, кажется. Опять сорвался… Нет, положительно невозможно осилить грека проклятого! Надо же – такую тягомотину сочинить! Ладно, уехал в Тотьму, а там, разлив, оказался отрезанным от внешнего мира… Дошел – до восьмой песни… Опять срыв! Но вот дальше – произошло …чудо! С четвертой или пятой, там попытки, вдруг отрылся ему грек! Сдался! И такая красота невозможная, по словам Рубцова, явилась ему со страниц «Илиады», что ни в сказке сказать, ни пером описать! И пошло – поехало. Перевернулось все в голове у автора «Доброго Фили». Другими глазами он на мир, вдруг, смотреть стал… Вот что такое преподаватель хороший. Настоящий…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8