Андрей Степанов.

Бес искусства. Невероятная история одного арт-проекта



скачать книгу бесплатно

– Сынок, а ты не хочешь прогуляться тут… ну, в одно место? Картинки посмотреть.

– Да ты что?! – ужаснулась мама. – Ты смерти ему желаешь?

– Нет, – ответил папа, – хочу только одну вещь выяснить. Мы ненадолго.

Валя совсем не желал смотреть картинки. Но во взгляде отца была такая смесь страха перед судьбой и надежды на лучшую жизнь, что он молча кивнул.

Антикварным магазином «Бронзовый век» владел Иосиф Бурмистров, трижды судимый при советской власти за распыление национального художественного достояния. Впрочем, к описываемому моменту никто не признал бы в нем рецидивиста. Это был добродушный лысенький толстячок с поросячьими глазками. К старым мастерам Иосиф относился как к своим благодетелям и всегда называл их по имени-отчеству.

Рассказ о чудо-ребенке он выслушал недоверчиво, но тем не менее выставил на стол небольшую картинку для эксперимента.

– Вот, – сказал Иосиф, – знакомьтесь. Илья Ефимыч. Со справкой.

На картине две бабы в платках жали рожь. Валя спокойно изучал ее минуту-другую. На лице его ничего не менялось, только пальцы чуть подрагивали.

– Она не настоящая, – сказал он наконец. – Это не Репин.

– Да что ты такое говоришь, мальчик?! – подскочил на месте Иосиф. – Это самый настоящий Илья Ефимыч. Я же объясняю – у нас справка есть. Из-за этой картины уже трех старух убили, а ты говоришь – не Репин.

Валя не стал спорить. Он поднялся и молча прошелся по залу, осматривая висевшие на стенах полотна. Пару раз останавливался и вздрагивал, а в самом дальнем углу вдруг застыл и, уткнувшись носом в холст, принялся разглядывать совсем непритязательный этюд. На нем на фоне заката легкими ударами кисти был намечен могучий дуб.

Валины губы скривились.

– Фыфкин, – произнес он совсем по-детски и мелко пукнул.

Через неделю Бурмистров, собрав консилиум из трех докторов искусствоведения, получил заключение о фальшивом Репине и о настоящем «Фыфкине». А еще через день, к радости папы и страшному огорчению мамы, Валя был приглашен в «Бронзовый век» на высокооплачиваемую должность эксперта-оценщика.

Вскоре его имя уже гремело по всему арт-рынку. Антикварные барыги, не доверяя спецам из больших музеев, потащили к нему новые приобретения.

– Валька фальшак носом чует, – говорили они.

И Валя обреченно поворачивал свой чувствительный нос к очередной поляне в сосновом лесу или девушке, освещенной солнцем, уже чувствуя подступающие спазмы. К счастью, по мере роста ажиотажного спроса на подписанные славными именами березовые рощи ему приходилось все реже дрожать и плакать: океан подделок заливал арт-бизнес. Но с другой стороны, чем больше становилось фальшивок, тем выше поднимались акции Пикуса. «Валькина дрожь» на антикварном рынке считалась вершиной экспертизы и ценилась выше, чем печать Третьяковки или Грабаря.

Материальное положение семьи значительно улучшилось, однако долго такая жизнь продолжаться не могла. Экспертная работа губила Валин организм.

Это был путь в никуда. Толстенький, флегматичный и добродушный от природы, Валя исхудал и утратил сон. По ночам его мучили кошмары. То ему чудилось бурное, подсвеченное закатным солнцем море кисти Ивана Константиныча, а среди моря – он сам, нахлебавшийся соленой воды, из последних сил цепляющийся за обломок баржи, с которой на него злобно скалились рожи бурлаков с картины вездесущего Ильи Ефимыча. А то три богатыря кисти Виктора Михалыча высматривали его, Валю, посреди совершенно голой степи. Но хуже всего было вступать каждую ночь в неравный брак с пожилым тайным советником, плодом вдохновений передвижника Пукирева. Как только вся эта нечисть устремлялась на мирно посапывающего Валю, он начинал судорожно перебирать конечностями и неистово лягаться, но никогда при этом не просыпался. Утром вставал с чугунной головой и уныло плелся в «Бронзовый век» навстречу новым мучительным открытиям.

Где-то через год Валя окончательно понял, что от русской классики он может протянуть ноги, причем очень скоро. Нужен был сильный антидот – но какой именно и где его взять, он понятия не имел. Оставалось уповать на судьбу. И судьба смилостивилась над Валентином Пикусом. Когда Вале сделалось совсем невмоготу, в его жизнь нежданно-негаданно, как летучая золотая рыбка из тихого омута, впорхнул легендарный куратор современного искусства Кондрат Синькин. Каким ветром этого буревестника будущего занесло в «Бронзовый век» – так и осталось тайной. Видимо, параллельные миры старого и нового искусства все-таки иногда пересекались.

Однажды, в обычный зимний день, ближе к закрытию, дверь антикварного полуподвала распахнулась, и вместе с облаком пара в магазин ввалился дородный добрый молодец в бекеше. Вале он показался похожим на похмельного золотоискателя из рассказов Джека Лондона, который зачем-то нацепил на нос круглые очки Джона Леннона.

Протерев окуляры, старатель с кислой миной оглядел товар в шкафах и на стенах, а потом уставил свои голубые глаза на оценщика. Магазин был маленький, и процедура экспертизы проходила прямо на людях. Как раз в этот момент Валю вовсю корчило от этюда в багровых тонах, на котором неизвестный мастер конца девятнадцатого века изобразил церковь, кабак и темную крестьянскую массу. Иосиф Бурмистров сидел рядом и внимательно следил за Валиными гримасами.

Синькин понаблюдал с полминуты за Валей, слегка пощупал глазом Бурмистрова, еще раз оглядел стены, а потом громко спросил:

– Слышь, хозяин, а почем у тебя вон та художественная ценность?

И кивнул на крошечную картинку в массивной золотой раме – ту самую, которую Валя забраковал в день своего появления в магазине.

– Илья Ефимыч? Три тыщи баксов, – с готовностью ответил Иосиф. – Со справкой этюдик-то. Сам Илья Ефимыч.

– А ножик вон тот почем?

– Дамасский кинжал? Триста.

– Держи три сто! – сказал Кондрат, извлекая из недр бекеши увесистый бумажник.

Хозяин открыл было рот, чтобы произнести: «Двести долларов», но, встретив взгляд незнакомца, почему-то осекся и молча пошел за стремянкой.

Золотоискатель отсчитал деньги, скинул бекешу прямо на пол, цапнул картину из рук продавца, грубо выдрал холст из рамы – и шлепнул его на стол перед Валей. Рядом тяжело лег дамасский кинжал.

Валя взглянул на знакомый этюд и закрыл глаза. Из-под его ресниц показались слезы. Он, конечно, знал, что это не Репин, – ему было просто стыдно за Бурмистрова.

– Ты, Валик, душу свою не прячь, – проникновенно сказал незнакомец. – А лучше делай, что я скажу. Бери кинжал и режь его, к хренам собачьим.

– Как? – изумился Валя.

– Да ты что?! Вандал! – заверещал Иосиф. – Это же Илья Ефимыч!

– А ты молчи, крыса, – не поворачивая головы, спокойно ответил куратор. – Вещь не твоя. Ты не бойся, Валька, режь его, гада!

Голубые глаза глядели прямо в Валину душу. Они обещали спасение. Дрожащей рукой эксперт ухватил кинжал – и спустя минуту на клочки холста хлынули совсем другие слезы – слезы облегчения.

С этого момента начался отсчет новой жизни. В тот же вечер, сидя в арт-кафе «Кетчуп и яйца», пьяный и счастливый, Валя согласился поступить на службу в синькинскую галерею.

Кондрат в то время осваивал новые формы презентации своих подопечных. Кустарные методы, когда отдельно взятый художник производил какой-нибудь художественный жест перед группой таких же, как он, художников, уходили в прошлое. К тому же выпросить у фондов денег на спектакль или гала-концерт становилось куда легче, чем на единичное деструктивное действие. Синькин, всегда державший нос чуть впереди прогресса, оказался первым, кто вывел искусство перформанса на промышленные рельсы. Его галерея превратилась в постоянно действующую антрепризу с режиссером, билетной кассой, буфетом и фотографиями звезд в фойе.

Во время достопамятной встречи в «Кетчупе» был подписан и скреплен печатью контракт, в соответствии с которым каждую последнюю субботу месяца Валя обязывался бить во «Вражине» старинные вазы.

Его номер всегда шел первым и задавал тон всему представлению. После увертюры, исполняемой в полной темноте, вспыхивал малиновый свет, и на фоне задника с черным квадратом на авансцену выходил зажмурившийся Валя с двумя вазами: одной – антикварной фарфоровой, а другой – ночной никелированной. Широко распахнув глаза, он любовался севром или мейсеном, проводил по нему рукой, вытирал слезы, сморкался, дрожал. Зал затаив дыхание следил за невиданной гаммой чувств, пробегавшей по лицу артиста. Потом, дойдя до кондиции, Валя лупил железным горшком по фарфоровому и с блаженной улыбкой усаживался на оставшийся целым предмет. В эту секунду его мокрое лицо излучало такое неизбывное счастье, такое безграничное приятие мира, что в животах весьма разношерстных зрителей неизменно поднималась теплая ответная волна. Иногда Синькин менял вазы на бюсты греческих богов и философов, а ночной горшок – на старинную кочергу или импортную бейсбольную биту, но суть оставалась прежней. После Валиного разогрева второй номер программы всегда шел на ура. Им, кстати, часто бывал Беда со своими дрессированными мухами.

Пристроившись к делу, бывший эксперт воспрял духом. Актуальное искусство оказалось настоящей панацеей от Стендаля. Расколотив очередное кашпо или врезав кочергой какому-нибудь Эмпедоклу, Валя мог пару недель спокойно смотреть не только на Шишкина, но даже на Айвазовского, от одной фамилии которого у него раньше начиналась морская болезнь.

Нашлось и красивое название для нового течения в современном искусстве: «репродуктивный вандализм». Синькин уже всерьез подумывал о том, чтобы раскрутить арт-группу с Валей во главе, назвав ее «Репродуктивные вандалы» (или ван-даммы – тут надо было покумекать над западной конъюнктурой и контекстом), но неожиданно обнаружилось, что тихий Валя был против.

– Синя, я никого в это дело впутывать не буду, – сказал он, стараясь не глядеть в голубые глаза благодетеля. – Мне Бог, может, и простит по моей болезни, а другим это грех.

Кондрат сперва изумился, но потом прикинул расклад, принял во внимание все Валины изъяны – а их по пиар-понятиям было немало: отсутствие лидерских качеств и внятной программы, полная неспособность к саморекламе, кроткий нрав, пухлое лицо, – и решил, что бог с ним, блаженным. А когда прошло означенное в контракте время, Пикус и вовсе стал казаться куратору сыгранной картой. Однообразные перформансы приелись зрителям, и к тому же Валина борьба со Стендалем влетала галерее в копеечку. Приходилось ежемесячно прикупать антикварное барахло, а оно дорожало день ото дня. А когда в середине двухтысячных наметилась смена культурной парадигмы и дела у «Вражины» пошли гораздо тише, нерентабельный Валя был уволен.

Синькин объявил о разрыве контракта с присущей ему игривой замысловатостью:

– Старик, ты исчерпал свой ресурс, – сказал он. – Ты знаешь, что такое ресурс? Не знаешь. Это слово новое, его пока мало кто знает. Видишь, ты и здесь впереди: люди еще и слова «ресурс» не выучили, а ты его уже исчерпал.

К удивлению Кондрата, Валя не стал ни расспрашивать про ресурс, ни уверять, что еще пригодится, ни плакать, ни жаловаться, ни просить. Он только улыбнулся – широко и счастливо. Синькин даже головой покачал, дивясь людской неблагодарности, но отпустил художника с миром.

Среди причин той ясной, ничем не замутненной радости, с которой Пикус покидал синькинское предприятие, было одно немаловажное обстоятельство. С самого начала работы во «Вражине» у Вали обнаружилась склонность к ожирению. После каждой акции его организм откладывал граммов двадцать чистого жира и утрачивал такое же количество энергии. Бедняга раздувался физически и сдувался духовно. А поскольку акции шли одна за другой, то к концу замечательного десятилетия современного искусства Валя рисковал превратиться в грузного и грустного аутиста.

Поэтому, когда Синькин объявил ему про исчерпанный ресурс, Валя вздохнул свободно. Оставался лишь вопрос, что делать дальше. Родителей уже не было на свете – они не пережили новой карьеры сына. О том, чтобы вернуться в «Бронзовый век», Валя не мог даже подумать без содрогания. Ему хотелось только одного: раз и навсегда порвать со всяким искусством – и с классическим, и особенно с современным. Правда, кроме собственного отношения к искусству, он ничего производить не умел, но лучше было стать нищим, чем окончательно угробить свой организм. Так и вышло: он стал нищим.

Будущая жена подобрала Валю, когда он просил милостыню неподалеку от статуи Петра Первого работы Церетели – самого спокойного для него места в Москве. Звали эту удивительную девушку Галей, и она несомненно заслуживает отдельного рассказа. А пока вернемся на выставку шедевров из частных коллекций.

Глава 3
Проблемы грантососания

– Винсентом! – твердо ответил смотритель.

– Каким еще Винсентом? – вытаращился на него Беда. – Ван Гогом, что ли? Валька, да ты в себе?

Мухин был изумлен до глубины души. Мелькнула даже мысль, что этот толстячок – вовсе не его друг Валя, которого раньше выворачивало наизнанку от одного вида жизнелюбивых подсолнухов, а украденный в детстве Валин брат-близнец. Но нет: друг был самый настоящий, хотя и чуть обрюзгший.

– Ты что дурочку валяешь, а? – строго спросил Беда. – Ван Гог – это художник. Он картины писал. Картины! Понимаешь ты или нет: кар-ти-ны.

– Это не картины, это свет, – тихо, но твердо ответил Пикус.

Беда машинально взглянул на самое светлое пятно в зале – арлезианку, и ему показалось, что стерва подмигнула.

– Пукис! Ты что, просветлел?

– Послушай, Боря, – мирно сказал смотритель. – Во-первых, кончай обзываться. А во-вторых, отойди подальше от искусства – тогда и поговорим.

Мухин пожал плечами и отошел к дальним дверям. Там он крепко уселся на Валин стул и сказал:

– Ну.

Пикус осторожно приблизился и встал со стороны картины – так, чтобы в случае опасности успеть преградить путь вандалу.

– Да не бойся ты, дурачок, – успокоил его Беда. – Ничего твоему Винсенту не будет. Забыл, как публичная акция делается? Информационная поддержка нужна, журналисты, камеры. На Западе адвокат, у нас ментам отстегнуть заранее, чтобы копытами не били. Вспомнил?

Однако эти слова Валю, похоже, не убедили. Он перевалился чуть ближе и драматическим шепотом произнес:

– Борис, что ты задумал? Признавайся!

– Да ничего, – пожал плечами Беда. – Пошел пройтись по музею, кореша встретил, обрадовался. А тут на тебе: выясняется, что он от Ван Гога просветлел.

– Винсента ты не тронь! И знай: пока я здесь сижу, ничего у тебя не выйдет.

Беда махнул рукой и устало сказал:

– Ладно, не бойся. Раз такое дело, значит не быть перфу. Последнюю надежду ты мне обломал…

Валя поглядел на сгорбившегося Мухина и только сейчас заметил, что тот сильно постарел. При верхнем дневном свете были ясно видны и пегие виски, и морщины у глаз. Вале захотелось сказать другу что-нибудь теплое, но тут прозвенел звонок и женский голос объявил на трех языках, что музей закрывается.

– Ну вот, конец твоему смотрению, – поднял голову Беда. – Слушай, а пойдем выпьем! Самое время сейчас!

– Нет-нет, я не могу, – замотал головой Валя. – Меня жена ждет.

– Жена-а? – изумился Мухин. – У тебя что, жена есть?

– А вот представь себе. Жена, Галя. У меня. Есть.

– Да что ты говоришь? Ну тогда точно надо выпить. Слушай, старый, а ну кончай! Ты тут главный орган восприятия отсидел, протрясти его нужно. Делай, что тебе говорят!

Валя хотел обидеться, но взглянул на седые виски и измученное лицо Беды, вздохнул и послушно поплелся за ним следом.

* * *

Полуподвальное арт-кафе «Кетчуп и яйца» располагалось в переулке в двух шагах от музея. Интерьер был выдержан в стиле ностальгического минимализма и воспроизводил почти утраченную за годы буржуазного процветания субкультуру рюмочных. К вечеру сюда подтягивалось множество деятелей местного андеграунда. Всех их Беда отлично знал: с каждым что-то было вместе выпито, сожжено, перевернуто или разбито. Однако на этот раз он пересек небольшой зал молча, не обращая внимания на оклики. В последние годы Беда делил завсегдатаев «Яиц» на иуд и чертей, причем в его сознании эти категории легко пересекались. Валя следовал за долговязой фигурой на почтительном расстоянии, как оруженосец.

Приятели заняли столик в дальнем углу и заказали пол-литра, пиво и фисташки.

Через полчаса Мухин уже приканчивал третью кружку. Он подливал водку в пиво, отхлебывал, морщился и говорил с тоской:

– Никому-то теперь, Валька, наше искусство не нужно. Задолбали мы всех, кто мог денег дать. Восемьдесят процентов коллекционеров уехало.

– Куда уехало?

– А туда, где нас не коллекционируют.

– А гранты?

– Вспомнила бабка, как к Соросу ходила! На текущем этапе развития отечественного грантососания, Валик, мы имеем полный ахтунг на всех фронтах. Старые источники иссякли, мода прошла, скандалы игнорируют, в Европе воротят нос. Осталось два варианта: либо ты присасываешься где-нибудь к местному бюджету, либо тебя ждет финансовый паралич и смерть под забором.

Беда залпом осушил кружку и смолк.

– Эх, уехать бы отсюда к черту… – вздохнул он чуть погодя.

Глаза его увлажнились.

– Да куда ты уедешь-то? – по-бабьи подперев щеку рукой, посочувствовал Валя. – Сам же говоришь: Европу мы задолбали.

– Не знаю. Подальше куда-нибудь. На самый край земли. В Бразилию.

– Это еще зачем – в Бразилию?

– А говорят, там на Амазонке водится пятнадцатиметровая джоконда.

– Бедюха, да ты пьян!

– Нет еще.

– Ну и что ты с ней делать будешь?

– Не знаю. Усы пририсую.

– Нет, Борька, все-таки ты безнадежен, – грустно покачал головой Валя.

– А может, мне на природу переключиться? – встрепенулся Беда. – Вон «вопряки» сожгли березовую рощу и сразу в гору пошли. Это, правда, еще при старом режиме было. Эх, какое время ушло!

Услышав слова «березовая роща», Валя вздрогнул и чуть не протрезвел. Перед его внутренним взором заплясали солнечные пятна, и из них сам собой сложился этюд школы Куинджи. Он встряхнулся и спросил, отставляя кружку:

– Боря, давай поговорим серьезно: что ты собираешься делать?

– Не знаю. Думал вот мадам медом накормить, а теперь выходит, что нельзя, раз ее мой кореш сторожит. Да ты не бойся, Валька, я про музей уже даже не думаю. Я не из тех, кто товарищу гадит!

Последние слова Беда произнес громко, чтобы услышали художники за соседним столиком. Те замолчали и обернулись.

– Бедюха, ты чего, гадить перестал? – весело прищурился один из них, большой и волосатый.

– А как же искусство? – подхватил другой, маленький и лысый.

Остальные заржали.

Беда ничего не ответил. Он повернулся к ним спиной и сказал Вале:

– Черти. Наплевать на них. Хотя знаешь что… Вот смотрю я на их рожи актуальные, и чем больше смотрю, тем больше думаю: а может, мне вообще того… картину написать? С коровами… С речкой…

– А сумеешь?

– Умел когда-то.

– То-то что когда-то. А теперь ты современный художник. Значит, только голову в коровью жопу засунуть можешь, больше ничего.

– Это верно.

Помолчали.

– Ну а ты-то сам как? – спросил наконец Беда. – Научился чему-нибудь? Профессию приобрел?

– Нет, ничего не приобрел. Зато я Стендаля почти победил. Мне теперь свет во тьме светит.

– Это как?

– А так. Я теперь горний свет вижу. Иногда.

– Я бывал в горах, – кивнул Беда и добавил, чуть поморщившись: – Красиво там…

– Не горный свет, Боря, а горний. Гор-ний, понимаешь? – поднял палец Валя. – Он во тьме светит, и нарисовать его никак нельзя.

– Ну и слава богу, не рисуй, тебе вредно. А вообще-то, это ты правильно со светом… Эх, уехать бы отсюда к черту…

Снова помолчали.

– А как там наши? – сменил тему Валя. – Кондрат Евсеича давно видел?

– Кондрашку я видал в гробу, – мрачно ответил Мухин.

– Не понял. Он что, сам теперь выступает?

– Нет, это я в переносном смысле. Обиды у меня на него накопились. Да и вообще не по пути мне с Кондрат Евсеичем. Я тебе вот что скажу… Только ты никому, слышишь? – Беда придвинулся поближе и горячо зашептал Вале на ухо: – Снится он мне почти каждый день. И чем чаще снится, тем больше мне кажется, что это от него все зло. И в искусстве, и в жизни, понимаешь?

– Понимаю, – серьезно ответил Валя.

Мухин отодвинулся от него, хлебнул ерша и сказал уже обычным голосом:

– Зовет к себе, между прочим. Приглашение прислал.

Он покопался в кармане красных штанов и вытащил помятый конверт.

– На, погляди!

Валя разгладил конверт и удивленно покачал головой: правый верхний угол украшал важный герб в виде какого-то геральдического зверя. Внутри оказалось еще интересней. На официальном бланке губернатора Прыжовского края за подписью и печатью было написано приглашение: уважаемого Бориса Васильевича звали принять участие в «КУЛЬТУРИАДЕ» – летнем фестивале искусств.

– Да, неслабо, – сказал Валя, возвращая письмо. – Губернаторы ему пишут… А наш-то тут при чем?

– А при том, что кормится он там. Синькин у этого губернатора теперь вроде серого кардинала.

Валя поглядел на конверт и спросил:

– Прыжовск… Это на Урале, кажется?

– А хрен его знает. Где-то там. Короче, слушай, какая тут история…

И Беда рассказал Вале про то, как Кондрат Синькин стал серым кардиналом.

* * *

Все началось с того, что в Прыжовский край был назначен губернатором Андрей Борисович Детка. Происходил новый руководитель из так называемых американистов, то есть из тех выпускников Краснознаменного института имени Андропова, которые несли службу на самом дальнем и самом ответственном из всех невидимых фронтов – за океаном. Детка выполнял задания родины почти четверть века и за это время сменил немало личин и прикрытий. Последние десять лет он проживал в Нью-Йорке под именем А. Б. Сигала, художника-эмигранта из России (еще с эпохи Рудольфа Абеля у нелегалов сохранялось поверье, что легенда «художника» приносит разведчику удачу). Перемены на родине мало меняли порядок прохождения службы Андрея Борисыча. Год за годом он вербовал агентов, добывал информацию, потихоньку рос в звании и при этом все крепче укоренялся в заграничной жизни, так что начал уже ощущать моральную готовность умереть на чужбине – желательно где-нибудь в районе Центрального парка. Однако судьба распорядилась иначе: в середине двухтысячных его внезапно отозвали. Отчего это произошло, так никто доподлинно и не узнал. История провала Детки не сделалась достоянием прессы, а причины прекращения миссии, разумеется, никому объяснять не стали. Впрочем, среди коллег бродили кое-какие версии, и одна из них даже получила потом широкое распространение. Говорили, что на самом деле никакого провала не было, просто карьеру подполковника подкосил нелепый случай. У него на носу вдруг выросла большая красная блямба. С медицинской точки зрения родинка серьезной опасности не представляла, но в профессиональном отношении это был полный крах. Шпионить с такой приметой на лице было все равно что летать без рук, ног и вестибулярного аппарата. Некоторое время Андрей Борисыч героически продолжал нести службу (говорили, что, встречаясь с агентурой, он надевал накладной нос), но в конце концов скрепя сердце попросил об отставке.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное