Андрей Сеченых.

ЭХОЛЕТИЕ



скачать книгу бесплатно

Чекист сделал еще три выстрела и остановился, наблюдая за падающими вниз телами. Тело Нестерова он лично пнул в яму блестящим сапогом и после долго и старательно вытирал его об траву. Неожиданно он нагнулся и что-то рассмотрел на земле.

– Эй, – позвал он ближайшего могильщика, – Вы, когда трупы закапывали, все четырнадцать были?

– Ну да, – удивленно ответил тот, – а куда же им деваться-то. А что случилось?

– Да вон, нашел в траве свежую блевотину, странно, – и он обошел два раза вокруг ямы, прислушиваясь и принюхиваясь. Потом выпрямился и посмотрел точно в ту сторону, где находился Бартенев. Владимир Андреевич лежал ни жив, ни мертв.

– Так оно может в машине кто обтрухался, а здесь вот и выпало. Всяко бывает, – красноармеец вытер крюк об траву и забросил его в кузов. На счастье Бартенева, грянул гром, и дождь снова полил, как из ведра. Младший лейтенант убрал наган в кобуру и, не оглядываясь, зашагал к своей машине. Водитель тем временем вытащил раструб шланга из кузова и отсоединил его второй конец от выхлопной трубы. Потом он закинул шланг в кузов, закрыл заднюю дверь и «ГАЗ» покатил в сторону города. Могильщики, подгоняемые непогодой, быстро наполнили яму землей, утрамбовали ее сапогами, набросали сверху листву и заранее приготовленными ветками. Теперь больше ничего здесь не напоминало о месте расстрела. Проливной дождь должен был завершить их работу. Они запрыгнули в кузов и поехали той же дорогой, что и первая машина.

Бартенев перевернулся на спину и забился в приступе кашля. Легкие хрипели, рвались на части и готовы были выпрыгнуть наружу. Силы снова оставили его. Капли дождя барабанили по лицу, заботливо смывая грязь могилы, и торопили: «Вставай и иди, лежать нельзя». Владимир Андреевич прислушался к совету природы и, превозмогая боль, поднялся на ноги. Немного постоял, прижавшись спиной к спасительному дубу, отдышался и попробовал сделать первый шаг. Второй, третий, четвертый. Согнувшись, медленно переставляя чугунные ноги, он побрёл в ту сторону, куда уехали две машины. Первые сто метров смотреть приходилось только под ноги, лишь бы не упасть. Сил могло не хватить на то, чтобы снова подняться на скользкой дороге. Наконец, он первый раз смог оглянуться по сторонам. Вокруг было поле, на краях которого слева и справа рос лес, иногда переходящий в перелесок и просто отдельно стоящие деревья. Поперек поля шла колея, оставленная колесами грузовых машин. То, что осталось от ботинок, утопало в огромных лужах, но Бартенев не обращал на эти мелочи внимания. Главной задачей сейчас было найти дорогу в город, а он совершенно не представлял, где находится. С одной стороны, нужно было понять, куда двигаться, но с другой – встреча с местным населением могла закончиться еще одной тюрьмой и еще одним расстрелом.

Сделав небольшой крюк, колея вывела его на проселочную дорогу. Бартенев присмотрелся к отпечаткам протекторов шин и понял, в какую сторону поехали машины. Он вслед за ними повернул налево и чуть прибавил шаг.

Идти стало гораздо легче. Но через километр Владимир Андреевич снова выбился из сил. Он хотел уже было присесть на дорогу, как позади себя услышал странные звуки. Бартенев обернулся и увидел подводу, запряженную каурой кобылкой, медленно, но верно догоняющей его. Звуки, как оказалось, принадлежали скрипящим деревянным колесам. На облучке сидел небольшого роста крестьянин, в ватнике и в черной шапке, надвинутой на глаза. Бартенев нагнулся и уперся руками в колени. Струи дождя срывались с лица потоками и заполняли ими все углубления в земле. Будь, что будет. Наконец, телега с ним поравнялась.

– Тпру…, эй, паря… ты как здесь оказался? – возница натянул вожжи, и лошадь послушно остановилась. Телега была нагружена сеном.

У Бартенева не было сил ответить, и он лишь поднял лицо, пошатываясь и покашливая. Лошадь испуганно косила на него карими глазами. Немолодой уже крестьянин втянул носом воздух и, как ему показалось, правильно оценил ситуацию:

– Фуу… керосин чё ли пил? Иль самогонку? Бывает… я тоже вон давеча с брательником причастился, да еле жив остался. Хорошо, что хоть одна поллитра была, а то бы каюк мне был. – он критически осмотрел наряд Бартенева и шевельнул бородой:

– Городской чё ли? Тебе в город надо?

Владимир Андреевич едва смог кивнуть головой.

– Ага, ладно, полезай в сено. Я в Ямское еду, по пути, значит. Довезу, а дальше до города еще вёрст семь будя. Только затемно не поспеешь, эт точна, я грю. Но не бзди . Бог даст, можа еще кто подвезет поближе, а мож и протрезветь успеешь. Ну давай, не стой столбом, залазь.

Бартенев подошел вплотную к телеге, но о том, чтобы залезть на нее, не могло быть и речи. Он стоял рядом с задним колесом и беспомощно перетаптывался с ноги на ногу. Возница спрыгнул на землю и поспешил ему на помощь. Сухонький старичок легко, без особого труда, перекинул тело преподавателя экономики в телегу и заботливо прикрыл сеном.

– Ну и вонь же от тебя, дружок… главное, чтобы лошадь не сбежала, – обогнув телегу, он запрыгнул на нее и встряхнул вожжами, – но, родимая .

Лошадь махнула в ответ густым хвостом, сделала шаг назад, но, подумав немного, пошла в нужном направлении. Бартенев сквозь полуприкрытые глаза рассматривал пелену дождя, словно силясь что-то увидеть, но тщетно, если не считать размытой ухмылки молодого чекиста и блестящего сапога на теле его друга. Сознание вновь оставило его.

–…эй, паря, ну вставай, приехали… – кто-то теребил Бартенева за плечо. Владимир Андреевич открыл глаза, и на мгновенье ему показалось, что он снова оказался в той зловонной яме. Стояла глубокая осенняя ночь, и ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. Дождь прекратился, но звезды были наглухо закрыты тучами. Бартенев узнал голос возницы, встрепенулся и чуть привстал, опираясь на локоть. Тут же вспомнилось пережитое, и глухой стон непроизвольно вылетел из груди.

– Фуу… слава Богу, я подумал, что ты преставился. Трясу тебя, трясу… а ты молчок. Эх, подохнет Рассея от пьянки. Ну как, ты живой там? – и не дожидаясь ответа, возница продолжил, указывая рукой в ночную темноту, – глянь, город вон в той стороне. Наискоски вёрст шесть будет. А по-хорошему тебе вона левее надо… там московская дорога. Оно, конечно, дольше, но пойдешь туда, там на машине мож подвезёт кто. Ты как, слышишь меня?

– Да… благодарю, – голос сорвался на болезненный кашель, но Бартенев подавил его и сполз с телеги, – а сколько сейчас времени?

– Дык вечор уж, часов восемь, наверное. Ладно, паря, я поехал, завтра вставать ни свет, ни заря. Прощевай, – донеслось из темноты. Щелкнули вожжи по крупу лошади, и скрипы колес постепенно растворились в ночной мгле.

Бартенев прислушался к внутренним ощущениям. Легкие нещадно болели, и каждый приступ кашля был похож на удар ножа в грудь, голова немного кружилась, но сил должно было хватить. Владимир Андреевич, справедливо рассудив, что надо стараться избегать оживленных мест, отправился в сторону дороги, звуки которой были единственным ориентиром в кромешной тьме. Дождь снова заморосил. Бартенев, с трудом переставляя ноги в чавкающей грязи, брел наугад и дважды падал в холодные лужи, но ухмылка палача поднимала его и упрямо двигала вперед. Мысли были как никогда ясными и четкими. План будущих действий сложился быстро. Теперь у него появилась цель. «Только бы дойти…».

Наконец, появился свет фар от редко проезжавших автомобилей. До московского тракта осталось не более полукилометра. Бартенев повернул направо и пошел параллельно дороге, не приближаясь, но и не удаляясь. Где-то через час он добрался до первой деревушки. Лай собак ограничивал территорию, которую следовало обойти. Бартенев сделал небольшой крюк в сторону проезжей дороги, но потом снова вернулся на привычное от нее удаление. Неожиданно тучи разошлись, и местность озарилась лунным светом. Высокий купол небосвода упирался в темно-синюю поверхность земли. Владимир Андреевич увидел, что он идет по черному полю, обрамленному по краям редкими деревьями. За ними начиналось другое поле, уходившее в горизонт. Когда левее на дороге появился свет фар, Бартенев сжался и остановился. Ему подумалось, что его сгорбленную фигурку посреди поля видно очень далеко, но проехавший мимо грузовик так не считал. Бартенев выдохнул и продолжил путь. Горло нещадно саднило, и ему несколько раз приходилось останавливаться, чтобы зачерпнуть воду из луж. Влага пахла скошенным сеном, землей и еще чем-то терпким, но каждый ее глоток придавал немного сил. За четыре часа пути Бартенев обошел стороной три деревеньки. Тело просило остановиться и передохнуть, но мозг мгновенно сообщал о возможной опасности и не давал возможности ему расслабиться.

Городская окраина показалась, когда было далеко за полночь. Улицы были безлюдны, если не считать редких стаек бродячих собак, спешащих по своим неотложным делам. Тем не менее, Бартенев избегал улиц и проспектов, пробираясь вдоль них по дворам и темным переулкам. Наконец он, прихрамывая, вошел в знакомый до боли двор. Стараясь идти бесшумно, Бартенев направился ближайшему подъезду. Он прислонился к стене и отдышался. Осталось только открыть дверь. Однако она сама резко распахнулась, едва не ударив его. Рядом послышались голоса, один из которых принадлежал молодому участковому, а в другом Бартенев опознал молодую девушку Лену Семенову, работавшую в секретариате одного из лисецких заводов:

– Значит, вот так, да? – мужской баритон старался говорить тихо, но звенел на весь двор обидой, – теперь ты с Колькой, да?

– Илья, – Бартенев не ожидал столько твердости в хрупком голосе, – я комсомолка, а значит, свободна. И тебе я ничего не обещала. К тому же ты, как я понимаю, сам выбрал Тамарку.

– Да не было у нас ничего. Я её только до дому проводил и всё, – оправдывался баритон.

– Илья, мне все равно. Спокойной ночи.

– Лен.

– Илья, – безапелляционно ответил голос.

Участковый плюнул, повернулся и твердой походкой отправился прочь. Дверь медленно закрылась. Бартенев вжался в стену, но всё обошлось. Шаги стихли вдали. Владимир Андреевич выждал еще минут пять, приоткрыл дверь и протиснулся в узкий коридор. Подниматься было очень тяжело. Ноги гудели и налились свинцом, очевидно, сказался вынужденный отдых за парадной дверью. Шаг за шагом, он поднялся на второй этаж и осторожно постучал в квартиру слева. Прислушался и постучал снова. Дверь неожиданно распахнулась, и в проеме показался знакомый силуэт в темных брюках и синей майке:

– Чё за дела в три ночи… – приглядевшись, Моряк ахнул, – твою же мать…, ты как здесь?

Бартенев поднял голову и… потерял сознание. Моряк едва успел подхватить его на руки. Он кинул быстрый взгляд на лестницу, закрыл ногой дверь и потащил бесчувственное тело в ванную комнату. Там он его раздел, понюхал вещи, усадил спиной к стене и открыл вентиль душа. Бартенев бесчувственным кулем лежал в ванной в драном костюме и никак не реагировал на холодный водопад. Моряк даже засомневался в том, что Владимир Андреевич был жив, когда тот постучался в его дверь. Он нащупал едва пульсирующую ниточку на запястье, выключил воду, оделся и быстрым шагом направился в соседний дом. Поднялся на третий этаж и постучал. Дверь открылась не сразу. Заспанный пожилой мужчина в халате, с седой бородкой и всклокоченными волосами на голове, очень быстро проснулся, узнав визитера.

– Здравствуйте, чем могу?

– Шолом, Сеня. Давай аллюром ко мне. Дверь не заперта. Пациент дожидается, – по привычке, Моряк старался не говорить лишних слов.

– Могу я узнать, что с ним ?

– Можешь, когда увидишь . Сам не знаю. Но шмотки бензином воняют. Не теряй времени. Жду.

Он повернулся и, не прощаясь, пошел домой.

Семён Аркадьевич Познер, врач первой градской больницы, вошел в квартиру Моряка ровно через семь минут совершенно другим человеком. В пальто, накинутом на серый костюм, в белой рубашке, умытый, причесанный и с саквояжем в руке. Моряк в душевой мыл тело Бартенева. Доктор зашел в ванную, понюхал вещи Владимира Андреевича, отстранил властной рукой Моряка и присел на корточки:

– Так, его надо на кровать, в комнату, – коротко сказал он, и Шестаков покорно перенес тело в крохотную спальню и положил на кровать.

Врач поставил саквояж на табурет, раскрыл его, достал старенький стетоскоп, состоящий из деревянного конуса и двух резиновых трубок. Познер вставил трубки в уши, а конусом долго водил в области сердца и легких. После этого приоткрыл веки Бартенева, пощупал пульс и удовлетворенно покачал головой. Тут же снова нырнул в саквояж, достал неизвестную Моряку микстуру, засучил рукава и принялся натирать ею всего Бартенева.

– У меня в чемодане грелка, будьте добры, наполните её горячей водой.

Моряк молча достал резиновое изделие и скрылся на кухне. Врач тем временем продолжил массаж. Спустя десять минут он открыл настежь створку окна, положил горячую грелку в ноги Бартеневу и до горла накрыл его одеялом. На протяжении всей процедуры Владимир Андреевич то приходил в сознание, то снова проваливался в забытье. Врач поднялся, сложил инструменты в чемоданчик и раскатал рукава рубашки обратно. Визит подошел к концу.

– Сеня, что скажешь? – Моряк старательно выговаривал каждое слово.

– Ну что сказать, – вздохнул врач, – предварительный диагноз – отравление угарным газом. Ваш друг, простите, где-то в гараже работает? – оставшись без ответа, он продолжил, – плюс истощение… да-с… сильное… состояние тяжелое, одним словом, но Бог даст, выкарабкается. Молодость организма это фактор немаловажный… хотя…

– Не тяни, что хотя? – Шестаков угрожающе выдвинул вперед квадратный подбородок.

Эскулап боязливо сжался, но ответил:

– Хотя возможны последствия, осложнения, так сказать … мда-с … – увидев очередное продвижение челюсти вперед, он закончил практически по-военному, – может ослепнуть, оглохнуть, возможен отек мозга или проблемы с сердцем. По-хорошему, его надо определить в клинику, но я так понимаю… Одним словом, на днях все прояснится. У меня всё. Ах, да, ему необходимо молоко, желательно фрукты, овощи, ну и вообще полноценное питание.

– Ясно, спасибо, Сень, выручил, – Моряк достал из заднего кармана брюк красную, сложенную пополам бумажку и вручил её врачу, – да и не забудь про клятву Гиппократа… короче, у меня сегодня никого не было, и ты никого не лечил.

Врач понимающе кивнул, поблагодарил и бесшумно закрыл за собой входную дверь. Моряк, оставшись один, подвинул табурет к постели, присел и долго смотрел на своего бывшего товарища.

Бартенев очнулся, когда наступило утро. Он открыл глаза от знакомого перестука колес поезда в голове, усиленного тошнотой и болью в груди. Над ним висела незнакомая стеклянная люстра, рядом стоял табурет с зеленым яблоком и стаканом молока. За окном по-весеннему ярко светило солнце. Неожиданно яркий диск закрыла чья-то тень. События вчерашнего дня пролетели одно за другим и свинцом пригвоздили больного к кровати. Бартенев присмотрелся к тени и лишился чувств. На ветку лез палач с наганом в руке и с ненавистной ухмылкой .

Шестаков сидел на кухне, когда услышал звук в комнате. Он вошел, но картина оставалась той же. Бартенев был без сознания, и лишь ворона громко каркала на ветке тополя рядом с окном.

Второй раз Владимир Андреевич пришел в себя от резких толчков в плечо. Он очнулся, и в вечерних сумерках с ужасом увидел склонившегося над ним чекиста, который безжалостно тряс его за руки. Бартенев из последних сил схватил палача за горло и сильно сжал пальцы.

– Ну наконец-то, я уж подумал всё, амба, – Моряк осторожно снял со своего плеча вялую руку больного и положил её на кровать, – ну чё ты грабками размахался? Володь, послушай, ты сутки без еды и воды. Ща стакан молока примешь, кровь из носу. Так доктор велел.

Шестаков приподнял вяло сопротивляющегося Бартенева и поднес стакан к его губам. Молоко частично растеклось по кровати мокрым пятном, но небольшое количество всё же достигло цели. Владимир Андреевич что-то сказал.

– Не расслышал, Володь, повтори, – Моряк нагнулся к нему.

– Что с Лизой и Катей? – еле слышно произнес Бартенев, и его тут же стошнило на подушку.

Шестаков вторично приподнял его голову, перевернул подушку обратной стороной и с огорчением пробурчал:

– Да, такими темпами ты не скоро оклемаешься… Катя, Лиза… скажи, ну зачем им покойник?

– Что с ними? Где они? – упрямо просипел Бартенев.

Моряк раскрутил стакан с остатками молока и поднес его к лицу Владимира Андреевича.

– Значит так, мне «лепила» приказал тебя кормить и поить. Я тут сутками на якоре возле тебя стоять не собираюсь. Хочешь получить ответ на свой вопрос – влей эту хрень в себя и проживи с ней пять минут. Потом всё узнаешь.

Бартенев зло уставился блестящими глазами на Шестакова, но приподнялся и оперся на локоть. Взял стакан и одним махом выпил молоко, после чего обессилено упал на подушку, сжимая в руке граненое стекло. Моряк посмотрел на часы и засек время, поглядывая краем глаза на больного товарища. Молчание длилось целую вечность.

– Ну что, молодца, когда захочешь. Значится так, твои благополучно добрались до Питера. Мне Курган сразу маякнул. Месяц они там у него прокантовались. Это точно. Маляву я твою скинул им в тот же день, как получил. Она до них доскакала. Это тоже точно. Но есть проблема, – Моряк опустил голову и посмотрел себе под ноги, – дорожка у меня оборвалась с Курганом. Подрезали его залетные, одним словом. Накануне он мне цинканул, что собирается их к финикам отправить, но успел ли или нет, я не знаю. Его пристяжь тоже не в теме. Он один работал. А теперь вот в деревянном клифте отдыхает. Такие дела . Чего замолк?

Бартенев лежал, прикрыв глаза, но ресницы ловили каждое слово и непроизвольно подрагивали. Осунувшееся, с густой щетиной лицо не выражало никаких эмоций.

– Благодарю, – чуть слышно донеслось с кровати.

– Чё?

– Спасибо, что помог.

– Да ладно спасибкать, чё смог, то и сделал. Скажи, а ты откуда такой нарядный явился?… хотя ладно, – Моряк махнул рукой и встал, – спи… потом побазлаем.

– Миша.

– Ну.

– А молоко еще осталось? – Бартенев протянул ему пустой стакан.

– Прижилось, значит? – усмехнулся Шестаков, – уважаю. Ща организую, погодь.

Ночь пролетела незаметно. С первыми лучами солнца Моряк встал с раскладушки, поставленной на кухне, умылся и пошел навестить Бартенева. Того он обнаружил сидящим перед окном, плотно завернувшегося в одеяло.

– Здорово, ты как? – Шестаков прикрыл оконную раму и открыл форточку. В комнате было холодно.

– Привет, Миша, намного лучше. – Владимир Андреевич встал с табурета и повернулся к Моряку, – скажи, а где мои вещи?

– Вещи? Теперь это даже ветошью назвать сложно, – Шестаков усмехнулся, вышел в коридор и через минуту вернулся со стопкой одежды и протянул её Бартеневу, – на, поноси пока, мы с тобой вроде одного размера.

Владимир Андреевич без возражения принял свободного кроя темно-серый пиджак с брюками и славянскую косоворотку с вышивкой. Он благодарно кивнул головой.

– Сделаем так, ты дуй в ванную, побрей рожу, а то даже меня жуть берет. Белье твое там же найдешь. А я яишенки сварганю, не против?

Бартенев еще раз кивнул и проследовал в ванную комнату, придерживая одеяло рукой. Напоследок он еще раз кинул взгляд за окно. Шестаков заинтересованно посмотрел через стекла во двор, но ничего необычного не увидел.

Когда минут через пятнадцать Бартенев появился на кухне, он заметно преобразился. С размером Моряк не ошибся, хотя косоворотка и брюки сидели мешковато на его изможденной фигуре. На лице после бритья стали заметно выделяться скулы и запавшие щеки. Тем не менее, это уже был прежний Бартенев. Он подошел к столу, на котором стояла сковородка и две тарелки, сел напротив Моряка и молча отрезал свою долю яичницы. Говорить совсем не хотелось. Мужчины позавтракали в тишине и перешли к чаю.

– Рассказывай, – Моряк громко отхлебнул горячий напиток.

– Что именно? – Владимир Андреевич поднял на него глаза, под которыми лужицами растеклись синяки.

– С самого начала.

Бартенев поведал о своих злоключениях за последние несколько месяцев. Говорил спокойно и немного монотонно, как лектор, излагающий основы экономики для своих студентов, как о событиях, к нему самому не имеющих никакого отношения. Рассказал, глядя в противоположную стену о допросах, о тюремном быте, о том, как смог передать записку, о казни и о том, как добирался до города. Моряк молча курил и слушал, не перебивая. Иногда его скулы начинали движение, иногда он выпячивал подбородок, иногда его зрачки сужались до размеров булавки.

– М-да… рассказал бы кто такое из наших, не поверил бы, – сказал он, когда Бартенев остановился, и с прежним безучастным видом сделал глоток чая. – Вот, суки, что удумали – газом травить. Хуже немцев в четырнадцатом. Им бы самим такую смерть, твари… – потом подумал немного, разжал кулаки и весело добавил, – счастливчик ты, Володя. Так тетку с косой надуть. Из под носа у нее выскочил.

– В чем мое счастье, Миша? – Бартенев медленно перевел взгляд на Моряка. – В том, что теперь я не знаю, где искать мою семью? В том, что теперь надо скрываться до конца своих дней? В том, что теперь я враг народа, того самого, которого я учил экономике?

– Не бузи . – Шестакову было не по себе под сверлящим взглядом Бартенева, но, с другой стороны, ему было не привыкать, – твое счастье в том, что ты жив и жрешь яишницу. Хотя должно было случиться наоборот, черви бы сейчас жрали тебя уже третьи сутки. Счастье в том, что ты добрался, выжил и не сделался юродивым. «Враг народа»? Не мели чушь, сегодня, если ты не у станка, значит, уже враг народа. Я вообще не понимаю, как ты дожил до тридцати лет. Власть у нас умных не любит. Ей больше рукастые нужны или те, кто стрелять обучен в людей. Опять же повезло… дал тебе Господь пожить нормально. И еще поживешь. А семью найдешь со временем. Так, ладно, какие планы? Хотя на хрен, какие планы – ты вон сидишь еле-еле. Тебе жрать и спать надо, вот и весь план. Ничего, фруктами, там, овощами я тебя обеспечу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38