Андрей Сеченых.

ЭХОЛЕТИЕ



скачать книгу бесплатно

– Забыл представиться, – откашлялся дед. – Игнатьев Михаил Сергеевич. По-простому дед Михаил, ну, по крайней мере, так меня все зовут. Задавайте ваши вопросы.

Поль посмотрел на друга, открыл тетрадь, достал шариковую ручку и начал первым:

– Михаил Сергеевич, нас интересует период с тридцатого по сороковой год. Но для начала расскажите о себе. Мы, французы, считаем, что история это прежде всего и есть люди.

Дворник провел рукой по бороде и грустно усмехнулся:

– Моя жизнь вам будет совсем не интересна. Это не та история, которую вы ищите. Родился я в пятом году здесь, в Лисецке, в этой вот квартире. Отец погиб в гражданскую, мать пережила его всего на десять лет. Я заболел туберкулезом и тоже должен был их догнать, но почти сразу перед войной меня забрал в Ленинград двоюродный брат отца, и я жил у него. Потом война, блокада, дядя погиб на фронте, я неожиданно выздоровел и вернулся в Лисецк. Вот с тех пор так и живу здесь. Видимо и помру здесь. Жениться не успел, кому туберкулезник нужен? Детей не завел. Вот, собственно, и вся история. Я вас предупреждал, скучновато получится, писать не о чем.

– Угу, – Лёшка делал вид, что старательно строчит в блокноте, присев на подоконник, – а как звали дядю?

– Какого дядю? – не понял старик.

– Ну как, какого, из Ленинграда который.

– А моего-то… – старик на секунду задумался, – так же звали. Михаилом, как и меня.

– А фамилия была у него?

– Зачем она вам?

– Ну как, зачем, мы же очерк пишем. Нужны факты, имена, фамилии.

– А… ясно… Попов его фамилия была.

Лёшка старательно записал фамилию в блокнот и тут же кинул новый вопрос:

– Дед Михаил, а ты, кроме дворника, еще кем-то работал? Судя по разговору, было же образование за спиной?

Старик чуть качнул лохматой головой:

– Да какое там образование… Я на рабфаке учился… ну хотя да, по вашему, это почти высшее образование было, – согласился дед, – а днем я на заводе работал, делопроизводителем… письмами занимался, справки выдавал, одним словом… там одни грамотные люди были, вот где настоящее образование и получил. Потом туберкулез… ну и всё, пожалуй.

– Значит, родных никого?

Игнатьев отрицательно покачал головой.

– Ну а друзья-то остались? – Лёшка никак не мог угомониться.

Дед еще раз качнул головой в том же направлении. Поль уловил паузу и обратился с новым вопросом:

– Михаил Сергеевич, а расскажите нам про ваших соседей, с кем вы жили в тридцатые годы.

– Да я их толком и не помню уже. Надо мной Северцевы жили, он учитель, преподавал в школе, она домохозяйкой была. Справа – Вороновы, слева Самсоновы… перед войной еще жили. Когда дома разбомбило, никого больше здесь не осталось. Кто на фронте, кто здесь умер, кого сослали. Одна Вышковская осталась после войны… они из бывших значились, из дворян. Мужа еще в тридцатые репрессировали, он там и умер, а она еще после войны пожила лет пять и всё… А все нынешние соседи заселились сюда после сорок пятого… беженцы иногородние, наши лисецкие, которые после бомбежек… ну вот так… Так что я здесь самый древний, – грустно улыбнулся старик, – Я вот загадал – когда дом снесут, то и мне на погост надо будет собираться.

– Я в прошлый раз про Моряка спрашивал.

Старик, не мог ты его не знать, – Лёшка хитро прищурился, – расскажи, обещаю, печатать не будем, просто любопытно.

Тяжелый взгляд хозяина дома, поддерживаемый плотной сетью морщин, не мигая, уставился на Самойлова. Атмосфера в комнатке загустела, казалось, еще секунда – и старик пошлет студента по матери, но линия бровей размягчилась, и Игнатьев ответил просто:

– Не знаю, моряк он или мичман был, а звали его Мишка Шестаков. Давно, еще в детстве, пацанами играли во дворе. Да и неплохим парнем он был. Потом, правда, понесло его по наклонной, дружки – водочка… срок схлопотал немаленький, отсидел лет десять, вернулся… после войны умер или погиб, не знаю. Поговаривали, что убили его… но точно не скажу, да и не общались мы с ним с детства еще. Уголовник и делопроизводитель вместе… как вы себе это представляете? А почему именно Моряк? Зачем он вам?

Самовар закипел. Игнатьев открыл желтоватую упаковку цейлонского напитка и насыпал несколько ложек в заварной чайник, немного его наклонил и повернув круглый вентиль на самоваре. Кипяток начал весело наполнять пузатый сосуд.

Лёшка вместо ответа сделал вид, что полистал блокнот и задал еще вопрос:

– А Бубенчиковы здесь жили?

– Чудная фамилия, – усмехнулся дед, делая ударение на второй слог. – Не было таких, я бы запомнил.

– Дед Михаил, скажи… а вот Бартеневых ты стопроцентно должен знать, да?

Старик, наливая кипяток, на секунду отвлекся, неудачно дернул рукой – и струя горячей воды попала на кожу.

– Ёкарный бабай, – еле слышно выругался дед и поправил носик самовара. На обожженную руку он даже не обратил внимание. – Бартеневы… вроде были такие, но я с ними не был знаком.

– Странно, – Лёшка с удивлением посмотрел на Игнатьева, – вы же с Бартеневым одного года рождения, как минимум, в песочнице должны были играть вместе.

– Нет, не помню, – упрямо повторил дед, – в этом доме разные люди жили. Это сейчас все равны, а тогда… Я сын рабочего, а они, по-моему, из дворян… ну, гувернеры там, обслуга… наверное поэтому и не помню. Не могли мы пересечься, ну никак.

Поль удивленно поднял брови и посмотрел на старика:

– А что есть «ёкарный бабай»?

– Эвфемизм, – коротко бросил Лёшка.

– Эвфемизм? – недоуменно переспросил Дюваль.

– Ну да, это когда вместо матерных слов употребляют более мягкие выражения.

Поль почесал затылок, переваривая услышанное, и радостно констатировал:

– А… я понял, у нас, например вместо того, чтобы сказать «дурак», говорят «банан». Значит, «банан» – это эвфемизм.

– Еще немного и пойдешь русскую филологию преподавать, – улыбнулся Лёшка.

Поль немного смутился, но вида не подал:

– Я так и не понял, а что вообще это значит?

Игнатьев, с любопытством наблюдавший за друзьями, пояснил:

– У меня помощник был, татарин, вот он как что не так, так сразу – «ёкарный бабай». Видно, и мне передалось по наследству. Бабай по-татарски значит дедушка… может, оттуда пошло… не знаю…

– Не совсем так, – Лёшка не был бы собой, если промолчал бы, – этимологи до сих пор не знают, что это значит. Раньше на реках работали якорные бабаи, бывшие матросы, они бакены расставляли по воде. Другие говорят, что это от татарского «ё хана бабай» – «конец тебе, дедушка». Кстати, с тюркского это вообще переводится как «дед, любящий чужие зады», ну, пожилой гомосек, одним словом.

В комнате наступила мертвая тишина. Игнатьев и Дюваль уставились на скатерть, потом посмотрели друг на друга, потом синхронно повернули свои лица к Лёшке и неприлично заржали вместе. Самойлов озадаченно смотрел на их очкастые физиономии и не мог понять, что их так развеселило. Он долго смотрел на их трясущиеся от смеха головы и продолжал мучиться, что же ему не давало покоя.

– Алекс, – рыдал Поль, – думаю, что матом было бы приличнее…

Старик тоже долго ухал и скрипел голосовыми связками, но, наконец, справился с эмоциями, едва его не задушившими:

– Однако… – он снял очки и протер лежащим рядом полотенцем слезящиеся глаза, – давно так не смеялся, – Игнатьев еще раз крякнул и наполнил стаканы душистым напитком. – Так, молодежь, сахара в доме не держу, вот… налегайте на печенье, оно для здоровья полезнее, – он расставил стаканы и разломил пополам пачку «Юбилейного».

Самойлов слез с подоконника, чтобы присоединиться к веселой компании за столом. Локтем он случайно зацепил занавеску и из-за нее на пол упала детская игрушка. Матерчатый заяц беспомощно валялся на полу. Лешка нагнулся, чтобы его поднять и рассмотреть, но его опередил старик, который выхватил игрушку из рук Самойлова и неожиданно зло процедил:

– Не надо ничего трогать руками, эрудит, – он посадил зайца на место и задернул занавеску.

Лёшка озадачился :

– Дед Михаил, ты что, обиделся за перевод с тюркского?

– Просто не люблю, когда мои вещи трогают, – пояснил он, разгладив морщинистый лоб, – это мне мама подарила, когда ребенком еще был. Ладно, давай к столу… и не сломай здесь больше ничего.

Лёшка сходил на кухню за табуретом и присел вместе со всеми. Старик оживленно переговаривался с Полем, а Самойлов просто пил чай, искоса наблюдая за дворником.

– Хотел спросить, дед, а ты весь день во дворе работаешь?

Игнатьев нехотя отвернулся от Поля и ответил:

– Нет, конечно. Я еще сапожником подрабатываю здесь, недалеко. Возле рынка. Так что, если подметки отлетят, милости просим. Заходите, по дружбе бесплатно сделаю. Кстати, а вы мне так и не сказали, откуда фамилии жильцов знаете? Вы говорили, что сестра вашей бабушки здесь жила? Как её звали?

– Ниной Ивановной, фамилию не знаю, – Лешка соврал так непринужденно, что Игнатьев просто не мог ему не поверить. Он долго думал, но признался, что тоже её не знал.

– А так, большую часть материалов мы в управлении госбезопасности нашли, – Лёшка забросил в рот очередное печенье.

– Так даже, – удивился дворник, – с чего они такими добрыми стали? Раньше арестовывали всех без разбора, а сейчас, значит, повернулись к народу лицом?

– Да нет, конечно, – Лёшка беззаботно отхлебнул чай, – я просто с одной девчонкой вместе учусь, а у нее отец в нашем КГБ не последним человеком служит, между прочим. Вот и пользуюсь блатом, а так на пушечный выстрел не подпустили бы, если бы не Нелюбин.

– Кто? – старик, очевидно, не расслышал, пока рассматривал чай в своей чашке.

Поль удивленно посмотрел на друга. Лёшка проигнорировал его взгляд и ответил:

– Нелюбин Кирилл Филимонович, классный мужик. С пониманием к нам отнесся… У них там вообще династия. Оказывается, отец его, Нелюбин Филимон, тоже в ЧК служил. Очень даже заслуженным человеком был. Контру на корню давил… жаль только погиб совсем молодым. Героический мужик был. Орденоносец, – хвастливо заявил Лёшка.

Поль ничего не мог понять. Самойлова как будто подменили. У него сложилось полное ощущение, что не сегодня – завтра Лёшка должен жениться на Алёнке и сейчас с удовольствием рассказывает про своих будущих родственников.

Лёшка поймал на себе колючий взгляд дворника и осёкся:

– Ой, извиняюсь, у вас такие времена были, а я соловьем тут заливаюсь… Извини, дед, не хотел обидеть…

Старик молча встал из-за стола и протянул руку гостям:

– Да я и не обиделся, – сказал он, опустив взгляд, – устал просто и от работы и от разговоров. Годы мои какие… Ладно, молодежь, помог чем смог – пора и честь знать. Вам в дорогу, а мне на боковую. Завтра вставать рано.

Молодые люди засобирались, скомкано поблагодарили за чай и печенье и попрощались с чудаковатым стариком.

На улице неприятно моросило. Капли дождя чередовались с легкими снежинками, обещавшими к вечеру превратиться в настоящий снегопад.

– Не верится, что конец марта, – Лёшка поёжился, поднял воротник куртки и прикурил сигарету. Его, еще мгновенье назад расслабленное, выражение лица посерьезнело, стало скуластым и неприветливым. Поль хотел задать ему вопрос, но увидел преобразившегося друга и инстинктивно промолчал. Как только они пересекли двор, Самойлов сам его остановил и спросил:

– Ну что скажешь?

– Да много чего, Алекс. Дед как дед. Хороший одинокий человек. С виду суровый, а душа у него добрая… жаль его… ни семьи, ни детей. Я бы не пожелал никому такой старости. Кстати, а кто такие Бубенчиковы? И чего ты вдруг Нелюбиных стал нахваливать?

– Бубенчиковы – это первое, что пришло в голову. Это так, тестовый вопрос был.

– Не понял.

– Ну как в детекторе лжи. Знаешь, тысячи лет люди пытались отделить ложь от правды. Авиценна, например, это делал по пульсу. Прикладывали палец к артерии и задавали вопросы. По учащенному пульсу узнавали, верна ли жена мужу, и так же узнавали имя любовника. А Ломброзо, который изобрел полиграф, правда, сто лет назад он назывался гидросфигомометром, измерял по давлению крови, честен ли человек. Но заметь, всегда задавали тестовые вопросы, чтобы понять физиологическую норму испытуемого. У меня свой метод, который позволяет обойтись без детекторов… ну, что ты смеешься… может, назовут его потом методом Самойлова… гордиться будешь, что рядом со мной сидел. Я наблюдаю за поведением человека в обычных для него условиях. У каждого из нас существует индивидуальный поведенческий шаблон, с небольшими поправками на психотип и на темперамент личности. Но при всей своей монументальности, этот шаблон нестабилен. Стоит немного изменить условия, и шаблон зашатается, как Колосс на глиняных ногах. В результате, чтобы скрыть ложь, человек испытывает ничем не оправданную нервозность, доходящую до психоза, или наоборот тормозит и затрудняется ответить на элементарные вопросы. Короче, отклонение от нормы и есть признак лжи. Причем, если сделать паузу, то шаблон вновь встанет на свое место. На Бубенчиковых дед среагировал в норме: подумал, пожал плечами и сказал «нет», а вот фамилия Бартенева ему знакома, но он всячески пытался это скрыть. Споткнулся на банальном вопросе про дядю, сам подумай – что за хрень, прожить у человека несколько лет и с трудом назвать его имя. Да и с фамилией придумал… Попов. Найти Попова в нашей стране чуть проще, чем Иванова. На липовую «Нину Ивановну» реакция была совершенно естественной, а вот Моряка он тоже знает лучше, но желает это знание закамуфлировать. По моим подсчетам, он наврал за встречу раза четыре.

– Алекс, объясни, ты к чему ведёшь? Может, он здесь вообще не при чем? Живет себе одиноко, туберкулезом переболел, в войну намучился, вот и не хочет ничего вспоминать, просто больно человеку.

– Я веду к тому, что здесь очень много нестыковок, и причина явно не в одиночестве. Два часа назад я был уверен, что мы нарвались на Моряка, но сейчас убедился, что нет. Однако, – Лёшка начал привычный отсчет, – туберкулез внезапно не проходит, это раз. Выпускники рабфака так не изъясняются, это два. Прожить всю жизнь и не завести друга или хотя бы указать человека, который может подтвердить твою личность, невозможно, если он, конечно, не марсианин, это три. Так же есть четыре, пять и десять, но об этом потом, мне еще подумать надо. А по поводу Нелюбина… есть свои мыслишки… но чуть позже, хорошо? По-хорошему, надо бы найти родственников этой соседки… Вышковской. Может быть, они что-либо знают… Знаешь, вокруг твоего деда какой-то вакуум сложился. Нелюбин категорически не желает помочь, у Сороки одни предположения, а по месту жительства про него не слышали. По поводу Нелюбина есть логическое объяснение. Если обнародовать тот факт, что его отец зарабатывал на хлеб исполнением приговоров… думаю, его попросят под любым предлогом со службы, Алёнке тоже придется не сладко. Сам посуди – её дед, козлиная морда, перестрелял дедов, чьи внуки живут сегодня вместе с ней. Вероятно, семье придется уехать из Лисецка. Поэтому Нелюбин и боялся нашей встречи с Сорокой. Тут все ясно. Но вот почему темнит Игнатьев, понять не могу. Чего задумался? Поль стоял рядом и подставлял лицо падающим с черного неба снежинкам. Было заметно, что он практически не слушал друга. Дюваль опустил лицо и, глядя себе под ноги, сказал с легкой дрожью в голосе:

– Я вот думаю… мой дед ведь ровесник дворнику. Представляешь, мог бы себе жить и жить, а судьба распорядилась иначе. И главное, ничего не вернуть и не исправить. Ему тогда тридцать два года всего было… Получается, что он старше меня всего на шесть лет был…

Лёшка краем глазом заметил, что влага на очках друга почему-то скопилась на их внутренней стороне, а когда сообразил, то встал к нему немного вполоборота. Дюваль достал носовой платок, тщательно протер очки, слегка щуря по-детски беззащитные глаза, и продолжил уже окрепшим голосом:

– Знаешь, там у себя в Туре, я не переживал за деда. Я его никогда не видел и никогда не чувствовал в нем родственника. Меня больше волновала несправедливость и полное отсутствие гуманности в том, что произошло. Но здесь, в Лисецке, всё изменилось. Теперь я точно представляю себе, каким он был, как жил и как погиб. Знаешь, Алекс, когда мы возвращались от Сороки, я всю дорогу думал о том, как я смогу смотреть на Нелюбину или на её отца при случайной встрече, стоит ли вообще подавать ему руку. А сейчас неожиданно понял, что я тупой эгоист. Это же все мелочи – как смотреть, как руку подать… Надо думать о том, как найти место, где захоронили деда. Любой ценой. Может, так я смогу быть ему достойным внуком…

– Хорошо…

– Подожди, – Поль придержал Алексея, – это еще не всё. Я по привычке хотел спросить у тебя «ну что, какой будет наш дальнейший план?», но теперь я знаю, что надо делать. Скажи, а твой плеер может записывать?

– Да, «сонька» пишущая, а что? – озадаченно ответил Самойлов, не понимая, куда клонит Поль.

– Сделаем так, – серые глаза Дюваля неожиданно стали не по-французски жесткими и решительными, – ты дашь мне плеер, а я повстречаюсь с Нелюбиным и потребую материалы из архивов безопасности по моему деду в обмен на моё молчание про его отца – палача, и весь наш разговор запишу на кассету. Если обманет и не сделает с первого раза, то на вторую встречу я покажу ему запись разговора. Уверен, он будет сговорчивее. Что скажешь?

– Старик, стоп, не думаю, что шантажировать органы – это правильный способ добиться истины. Скорее это способ мне получить срок, а тебе выдворение из страны, как нежелательной персоны. Не горячись, дай мне вечер подумать и гарантирую, что мы с тобой обойдемся без кровопролития. Ты пойми, одно дело искать, другое дело угрожать. Знаешь, у меня странные предчувствия, нет, не плохие… что-то крутится в голове, а что именно – я понять пока не могу…

– Лёш, я все решил, – Поль был непреклонен, – Я очень тебе за все благодарен. Если бы не ты, я бы уехал отсюда с пустыми руками. А так, мы почти у цели. Я прошу, дай мне закончить начатое, это очень важно для меня… мне пора совершать самостоятельные поступки. Ты и так меня многому научил. Договорились?

Самойлов не ожидал от Дюваля такого напора и яростной решительности. «Вот тебе и тонкая душевная организация. Черт дернул меня за язык. Промолчал бы, баран, и не было бы проблем, а так вилка, как в шахматах: или морально надломится от бездействия, или физически сломают». Вслух же хриплым голосом произнес:

– Как скажешь, только план твой, а корректировка моя, и это не обсуждается, – Лёшка упрямо выпятил вперед нижнюю челюсть. – Первое, встречу назначишь с ним в нешумном кафе, я скажу, в каком именно, второе, ты ведешь с ним диалог, а записывать буду я. Меня он не видел, поэтому я сяду за соседний столик и всё скопирую. Не забывай, он опытный опер, засечёт плеер и заткнется навсегда. Третье, и самое главное, попробуй обойтись без угроз, может он проникнется и просто поможет, шут его знает. В противном случае, тебе придется ходить и оглядываться по сторонам. Согласен?

– Конечно, согласен, – Поль облегченно вздохнул, достал ручку и что-то написал на небольшом листочке бумаге, который вытащил из кармана куртки, – держи, не потеряй, – потом снова залез в карман и передал другу маленький целлофановый пакет.

– Что это? – Лёшка удивленно рассматривал цифры, написанные ясно, но криво.

– Телефоны моей мамы, Катрин Дюваль. Верхний – домашний, а нижний – рабочий. А в пакете фото и записка деда.

– Ты что, помирать собрался?

– Нет пока, но ты сам сказал, насколько это может быть опасным делом. А на фотку ты почаще смотри. У тебя куча идей и все они то, что надо. Будет лучше, если это у тебя будет. А в моем кармане это просто мертвый груз.

Лёшка засунул клочок бумаги и пакет в задний карман джинсов:

– Надеюсь, не понадобится, – пробормотал он себе под нос и чуть громче: – На проспекте Революции в самом его начале есть кафе, вот там и назначишь встречу Нелюбину, скажем, во вторник на шесть… да, ему удобно будет. В пять конец работы, ну и пешком минут пятнадцать. Завтра найди Алёнку в универе и передай, что у тебя есть обстоятельства по расстрелу твоего дела и что их непременно надо обсудить именно с её отцом. Он клюнет стопроцентно, тем более, что ему доложат про нашу встречу с Сорокой. Так, теперь про кафе. Сядешь у окна, там столики как раз на двух человек. Я, при любом раскладе, буду находиться у тебя за спиной. Твоя задача – поставить свой стул так, чтобы не перекрыть мне Нелюбина, иначе запись может не получиться.

– А если столик будет занят?

– Я позабочусь, не волнуйся. Сядешь за тот столик, на котором будет стоять моя сумка или лежать моя шапка. Я положу заранее, а потом уберу. После разговора с Нелюбиным спокойно идешь домой, я попозже к тебе заскочу. Ладно… давай по домам, пока! – Лёшка пожал Полю руку, и они расстались.

Лёшка вышел из подворотни и обратил внимание, как от стены дома отделилась тень и пошла вслед за ним. «Настырные вы, ребята» – Самойлов двинулся в сторону автобусной остановки, периодически оглядывая проезжую часть в ожидании транспорта. Когда до нее оставалось буквально метров тридцать сзади, Лешка увидел приближающийся силуэт «ЛИАЗа» и резко нырнул в арку дома, расположенного справа от него. Внутри, на стене прохода висел одинокий таксофон, и Лёшка, сняв трубку и набрав случайные цифры, обернулся в ту сторону, откуда только что прибежал. Буквально через мгновенье появилась тень, которая при свете фонарей оказалась знакомым ему молодым мужчиной в пальто и белом свитере. Мужчина мельком глянул на Самойлова, опустил голову и вынужденно продолжил движение вглубь двора, а Лёшка весело общался с телефонной трубкой: «Да, это я, привет, Маш… ага… давай увидимся… ага, соскучился… ага… сейчас приеду».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38