Андрей Никитин.

Мое детство. Сборник



скачать книгу бесплатно

СОДЕРЖАНИЕ

«Моё детство»

«Пророк»

«Один день наркологического отделения»

«Нацист»

«Одурение»

«Игорёк»

«ЛНР»


«МОЁ ДЕТСТВО»


Глава первая


Расскажу о двух женщинах, которые сыграли в моей жизни роль существенную, а может быть более значительную чем я думаю. Убеждён что такие человеческие натуры оказывают свое влияние на всех с кем они соприкасаются в жизни.

В десять лет я оказался в несчастнейшем положении, в один день я потерял родителей: авария унесла мою семью навсегда от меня. До гибели родителей моих, представление о чём-то подобном, могло лишь вызвать во мне подозрение о временном наказании (как постановка в угол). Мне тогда казалась что мои мама и папа будут жить вечно.

Меня привезли к моей тетке, родной сестре моего отца, Марии Митрофановне Машковой; до этого я никогда не видел эту родственницу, как и двоюродную сестру мою Варвару; отец мой по-видимому не ладил со своей старшей сестрой.

Завели меня в светлые просторные чистые комнаты, и я увидел пугающую картину: Машкова-старшая сидела в своем вольтеровском кресле и курила папиросы выпуская клубы синего дыма. На фоне всеобщей белизны и чистоты, тётка казалась бабой-ягой которую почему-то впустили в эти райские помещения. Кругом изобиловало множество хорошеньких приятных вещиц: кружевные салфетки, милые подушечки с невероятными узорами ручной работы, нежные белоснежные занавески и множество живых фиалок на подоконниках. Машкова была полной противоположностью этим всем светлым умилительным предметам. Кресло её напоминало трон для нищих и убогих. Как и сама тётка, кресло её имело такие же протертые места и неприятный кислый блеск от старости и ветхости. Тощее тело Машковой было наглухо укутано в дырявый халат (по-видимому тех же лет что и трон); по одним кистям её рук можно было догадаться что она ужасно тощая и костлявая. Кожа рук, шеи, лица, всё это имело прозрачно-землянистый желтоватый оттенок. Но больше всего, меня поразила её физиономия. Обтянутый кожей череп напоминал смерть; как часто изображают её с косой перед явлением последнего часа. Большие карие глаза Машковой глядели зло и неприятно; взгляд этот ничего не обещал доброго. На краткий момент меня успокоила её улыбка: в ней лицо показалось мне приятней, но увидев желтые прокуренные зубы и услышав напущенное игриво-ласковое приветствие, мне захотелось рыдать.

– А… мини-Антуан…– обрадовалась странно тётка с перекошенной улыбочкой, поднося к губам трясущуюся папиросу, – вылитый Антоша в детстве…здравствуй деточка… теперь будь мужчиной…. я твоя тетя, а это твоя сестра Варвара – теперь твоя жизнь развернулась на сто пятьдесят градусов… крепись… деточка.

У меня закружилась голова и стали подкашиваться ноги. Когда подошла к горлу та самая минута, когда начнешь вот-вот кривиться от слез, не обращая внимание на свидетелей, я услышал голос в стороне от залитого солнцем окна:

– Мама, прекратите! Андрюша… – приблизилась ко мне фигура в белом платье. – Вы мой брат, а я ваша сестра Варя.

Маму не бойтесь (ко мне протянулась загорелая темная ладонь) вы не представляете какая она хорошая и добрая. Ну же… здравствуйте.

Я был в тумане света мешающего разглядеть обращающегося ко мне существа. Руку я протянул и почувствовал теплую сухую ладонь новой сестры моей.

– Господи, какой вы пугливый и какие у вас несчастные глаза, надо быть мужественней… ведь вы уже взрослый… впрочем…

Варя поцеловала меня и быстро провела ручкой по щеке моей. У меня опять стали подкашиваться ноги, и я почувствовал как лицо моё загорелось пламенем.

– Варвара этот юноша уже тебя обожает, погляди же на него. Веди его в столовую и накорми. – Прохрипела Машкова и закашляла от оставшегося дыма в легких.

Старуха была права, я любил уже Варю и не мог оторвать от нее глаз. Поразило меня странная притягивающая красота моей сестры и возникшее внезапное доверие к ней.

Меня накормили и провели в мою новую комнату. Когда Варя вышла и я остался один, мне стало невыносимо жалко себя; я принялся дуться, шмыгать носом, вытирать горькие слезы. Но тут открылась дверь, вбежала Варя и впервые обняла меня. Я зарыдал свободно и вволю и спрятался в её длинной шее. Она гладила меня, потом я стал судорожно вздыхать, дергаться, и наконец уснул.

Я попробую описать мою Варю. Учитель начальных классов у которого училась когда-то моя сестра, как-то сказал: «если и есть инопланетяне, то Варвара Машкова была одна из них». Это правда, Варя была не от мира сего, и как любила говорить тётка, Варя по природе была «парадоксальная». Это пожалуй, подходящее определение. Внешне она была скорее некрасива, чем красива. Каждая черта или часть её тела, имели какие-то странности и несоответствия. Нос был правильный, римской формы, но слишком большой и крупный. Рот её пленил верхней припухшей губкой, но зубы имели странные формы с какими-то противоестественными клычками, да и цвет зубов был скорее жёлтый, а не белый. Шея была изящна, но слишком уж длинная: благодаря этому в школе её одна из множества прозвищ было «гусь». Плечи её удивительно были живыми и такими же подвижными как и её лёгкие брови, но женской груди почти не было заметно. Талия очень подчёркнута, а бедра сильны и упруги, но ноги заметно кривились вовнутрь, отчего при походке Варя слегка переваливалась как неваляшка. Но что удивительно, при этом её недостатке, походка у ней была легкая как у кошки. Вся же странность заключалась в том, что при всём этом букете Варя казалась красивой. Самое притягательное и удивительное это были её глаза. Они тоже по форме и «общему» определению, скорее были некрасивыми. Но эти её глаза так смотрели на вас, что словно тебя касается сама природа или что-то такое волшебное и нечеловеческое. Помню как многих мистических добрых существ я представлял именно с глазами Вари. В этих глазах было столько жизни, что становилось непременно хотеть жить, двигаться, радоваться, даже подпрыгивать от восторга. Парадоксально что эти её глаза одновременно выражали глубокий трагизм, даже боль; или что-то такое, чего мы никогда не поймем в жизни, а оно обязательно есть, и всегда рядом, словно тень. Левый глаз слегка косил вовнутрь, но этот недостаток, как и все её недостатки, придавал ей какую-то необъяснимую прелесть. Но больше всего я любил её уши. Когда я обнимал её (а обнимал я её часто), то непременно целовал её в ушко, впивался глазами, словно я это ухо всякий раз всегда видел впервые. Уши у нее были небольшими, вытянутой хищной формы, аккуратно уложены к черепу; словно чуть поджаты. Мне казалось, что эти уши часть какой-то материнской здоровой силы, защиты, а может быть хваткости и крепости превышающей любое мужское начало. Думаю зря кто интересуется подобными предметами, упускают у женщин уши как деталь, как некий знак или признак; скажем: важный характерный символ сущности женского организма. Женские уши недаром часто скрываются от нас за густой прядью длинных волос. Всё тело Вари было упругим, стройным, а кожа как бы носила всесезонный черноморский загар. Волосы у Вари всегда были крепкими, здоровыми, и чудесно пахли; но короткая стрижка была у ней почти как у мальчишки. Но при этом эту головку никогда невозможно было спутать или сравнить с мальчишеской. И тело её пахло для меня чем-то таким необъяснимым и родным, а главное естественно необходимым для дыхания моего.

Цвета она любила очень белый, синий и фиолетовый. Платья носила всегда белоснежного цвета, а украшения фиолетовые. Особенно она была красива, когда вставляла живой цветочек сбоку в волосы; тогда я смотрел на неё и мне хотелось дышать глубже и почему-то хотелось сразу есть – Варя была для меня вкусная, что ли. В минуты моего восторга, глядя на меня она говорила: «хочешь обнять меня?» Без ответа она протягивала мне свою шею, и я счастливый обнимал её как самую свою любимую игрушку или самое свое желанное существо. «Ой, ой, Андрюша, ты меня задушишь!» – обычно она гладила меня по спине и приговаривала ласково: «как я тоже люблю тебя…»

Я так был очень счастлив что она есть.

О её характере и сравнении учителя с инопланетным существом: понимаете, и тут весь её внутренний мир был противоречив и очень-очень своеобразный – как гений. Она походила на всех – вернее могла быть всем, и в тоже время Варя была подчёркнуто, одна. Была она и открыта и искренна, любовь давалась ей от этого легко и свободно, но она редко была любима так, как требовало её сердце и вся её своеобразная натура. Главное, я до сих пор не представляю, кто из мужчин мог сильно полюбить её; что-то было закрыто в ней для этой любви. У Вари была в жизни тётка, был я, а она была просто обречена на одиночество; при этом отношения у нас были такие, что для обычного человека это была бы величайшая возможность чувствовать себя зависимым от своих близких; а вот Варя отрешённо и естественно всегда имела невидимую непреодолимую дистанцию. Сестра была невероятно женственна, многие кто оценивал её, подчёркивали это сильное качество в ней. Любой предмет побывавший в её руках или запечатлённый её вниманием, казался потом неразрывно связан с Варей, словно предметы пропитывались её особенными духами.

Тут надо сказать о школе. С начальных классов её дразнили разными обидными прозвищами. Говорилось, что дети даже побаивались Варю. Когда Варя вот-вот должна бы расплакаться, она внезапно и неожиданно для всех смеялась или даже рычала, как бы дразня своих врагов. В слезах её никто не видел. Бывали случаи когда в приступы всеобщего к ней насмешливого внимания, сестра приходила с разукрашенным лицом. В классе раздавался хохот, а Варя кланялась чуть ли не до земли своим насмешникам-зрителям, в восемь свои лет (!). Однажды, как мне говорила приёмная мать моя, Варю подстерегли мальчишки, и пытались избить и даже раздеть; скорее детей бесила непробиваемость Варвары и её непонятная какая-то защита или отстраненность от большинства. Один мальчик, по-видимому поразившейся сценой, рассказывал потом, что Варя во время издевательств претворилась как бы мёртвой, и натянула искусственную улыбку. А в какой-то ужасный момент, продолжая неестественно улыбаться, у неё лишь лились слёзы с глаз. Даже самые отъявленные маленькие циники оставили её и бросили лежать в углу. Один мальчик откровенно плюнул ей в лицо и сказал громко: «проклятая кукла!». Этот мальчик по пути домой всю дорогу рыдал и уже в кругу родных поведал об этом жестоком происшествии. Машкова-старшая говорила мне что девочки даже не говорили с ней и сторонились её, смотрели на Варю с первых классов как на нечто опасное и враждебное для себя.

Варя рисовала и любила петь (у неё был чудесный слух и высокий звонкий голос), но пела она одна, дома. Я видел её детские художества, эти рисунки очень странные и в них только преобладает только белый, синий, или фиолетовый цвет. Солнце она изображала всегда на каждом отдельном рисунке в центре, слегка подкрашивая оранжевым и тем же фиолетовым карандашом. Себя она изображала всегда чётко, тем же синим, или фиолетовым цветом, а людей как бы отдельно, кучками, словно они призраки, ни одной чёткой линии или нажатия руки; рисовала так как обычно рисуют тени: вяло, туманно и неопределенно.

И где-то в седьмом или восьмом классе, «всё» резко переменилось. Ее мгновенно стали ни то что бы любить, а интересоваться ею. И Варя как-то внезапно со всеми своими уродствами стала превращаться в нечто интересное и притягивающие к себе. Оказалось что Варя большая артистка. На каком-то школьном вечере, она выступила с любимой своей песней. Вся публика была в восторге в тот день, и Варю принялись активно приглашать в компании и восхищался ею (а восхищались ей уже многие и даже девочки). И странное дело, ни один мальчик не пытался ухаживать за ней, а она ведь была уже привлекательна для большинства мальчишек. Тётка говорила так: «никто не знал что их сдерживало».

Пора начать с описания моей второй матери, моей тетки Марии Митрофановны Машковой. С первых дней она мне казалась черной грязной тучей, которая вот-вот должна рассеяться и исчезнуть как мерзкая погода. Но туча не только не рассевалась, но и обещала долго жить в моих буднях (кстати тётка прожила долго). Вначале нашего знакомства она общалась со мной в своем репертуаре: постоянно из своего тёмного трона задавала мне разные вопросы с оттенком толи иронии, толи попытки просветить меня своим наблюдательным аналитическим рентгеном. В её острый сильный ум, я поверил сразу всей своей детской интуицией. Тётка была больна ногами и практически не ходила до самой своей смерти. Знаете, мне иногда и теперь кажется, что тётке эта болезнь не мешала вовсе. Когда-то Машкова по-видимому смирилась со своей долей, а я бы сказал: новой формой перевоплощения. Это примерно как будущая стрекоза сбрасывает с себя панцирь и вылетает на воздушные просторы из водной стихии – так и тётка летала в своём кресле. Её присутствие было везде и всегда: когда я бродил после школы на улице, или когда сидел за партой; или когда пытаясь уснуть; Машкова как бы летала надо мной и помимо моей воли врезалась своим острым образом в моё сознание. Кажется все кто знал её, чувствовали полёт этого духа над собою; она как дым распространялась и проникала везде где ей было необходимо.

Варя как-то сказала однажды мне: «наша мама Андрей кремень». Это было точно сказано. Уже потом я узнал что тётка терпела невыносимые боли, но я не помню что бы она жаловалась или стонала. По-видимому благодаря этим страданиям Машкова не спала ночами. Помню хорошо наши ночные встречи, когда посреди ночи я обнаруживал её жуткий воспалённый взгляд освещенный луной; она сидела тихо в темноте напротив окна; мне казалось что чёрные её глаза блестели как у демона или вора, которого нечаянно обнаружили за какой-то скрываемой жуткой тайной. Машкова раздражалась на любой мой вопрос; отмахивалась от любого сочувствия: тётка словно с отвращением ненавидела любое сострадание или жалость в отношении к ней. В крайних лишь случаях тётка принимала помощь от близких.

Но вернемся к первым дням. Машкова подманивала меня сухим притворным голоском: «подай папиросы деточка», «голубчик принеси мне вон тот стаканчик». Когда я шёл за стаканом, я чувствовал как это тёмное существо изучает меня. И мы как бы сошлись друзьями. Помню вечером перед сном, тётка намеренно громко проговорила едким крадущимся голосочком: «Варвара, какай Андрюша хороший отличный парень!». Я был доволен этой её репликой обо мне, но вспоминая свои тогдашние ощущения, помню что почувствовал прилив странной неуверенности и вероломства в выводах, касаемо всей нашей с ней этой дружбы. Но как это бывает в детстве: пускаешь все на самотёк и веришь лучшим первым переживаниям. В конце концов, Машкова расположила меня до такой степени, что я вечерами сидел рядом с ней, и почему-то был страшно болтлив, хвастлив и разговорчив. И странное дело, я спокойно упоминал о своей маме, об отце, словно они не умерли, а лишь уехали куда-то. Я ведь понимал тогда что родители нет больше, но болтал и щебетал как-то бестолково и легкомысленно, как базарная сплетня. Машкова внимательно слушала и лишь перебивала меня иногда: «Андрей, подай мне спички, любезный мой…» – говорила она мне неприятным странным голоском, находясь в мыслях где-то далеко. Потом за то своё состояние, мне было ужасно стыдно и обидно за себя. Но это впереди…

Наконец я отправился в школу. На третий день, старшие ребята стали третировать меня и даже избивать в коротких стычках. Я особо не сопротивляйся, а лишь только терпел, надеясь «что я знаю» что я умный, и это пройдет как неизбежный временный период, только со временем. Однажды со мной отнеслись настолько несправедливо и низко, что я хоть и побаивался своих врагов, но в душе откровенно уже призирал своих одноклассников, считая их чем-то гораздо ниже себя и глупее.

Вечером усевшись у ног Машковой, я горячо стал говорить ей о глупости моих одноклассников; вспомнил несколько эпизодов, выставляя их совершеннейшими недоумками. Тётка слушала меня, помню лицо её было очень печальным. Потом она неожиданно как бы вспомнив что-то, резко растянулась искусственной своей улыбкой (у неё была манера менять резко мимику в улыбчивое, намеренно-лицемерное положение):

– Ах, дружочек мой… – пропищала сахарно Машкова расплываясь своей неприятной улыбочкой. – Там в шкафу весит ремень моего мужа, я хочу показать тебе его и быть может подарить…

Я довольный рванул к шкафу. Машкова спрятала улыбку и следила за мной с серьёзным лицом. В шкафу весела выглаженная красивая офицерская форма и портупея. Я аккуратно расстегнул и снял пояс, и чуть ли ни с фальшивым благоговением поднес Машковой ремешок. Вообще вспоминая те дни, во мне почему-то всплыла неожиданная фальшивая гадость. Словно весь ил или грязь, кто-то намеренно поднял с моего дна. Вспоминал я потом себя с большим отвращением.

Машкова тем временем приняла ремень, внимательно оглядела его, потом перевела взгляд на меня; опять фальшивая кислая улыбочка, и… первый удар по лицу! Я рухнул скорее от неожиданности, чем от удара; мне никак не верилось в это событие. Машкова приподнялась из кресла и принялась пороть и стегать меня озверевши. Я помню ярость в её глазах, какое-то чуждое прямо-таки сатанинское зло; меня сковал ужас и я затрясся на полу и не мог даже отползти из под града её ударов. Та же хлестала меня усердно и приговаривала скрипя зубами: «никогда скотина не жалуйся и не трусь, не жалуйся и не трусь – подлец!»

Наконец приёмная мамаша выдохлась и завалилась в кресло. В судороге я слышал как Машкова подкурила папиросу, с великим облегчением выпустила первый крупный дым. Я отполз подальше и побежал в комнату. В комнате я упал не на кровать, а в угол, мне хотелось немедленно умереть. Вот тут я вспомнил своих. «Мама! мамочка….» – простонал я и протянул в пространство руку. Потом я потерял сознание.

Очнулся вечером при докторе скорой помощи. Надомной сидела Варя и держала мокрое полотенце на моей пылающей голове.

– А молодой боец проснулся, – сказал шутливо доктор. – А мы тут тебя заждались. Сестра твоя прямо рыдает как ребёнок…

У Вари глаза были красны, но она улыбалась мне. В такие минуты лицо её становилось особенно прекрасным. Я молча смотрел на нее и взяв её ладонь в свою, прижал к своему сердцу. Варя уже знала мою любовь к трогательным позициям и заулыбалась еще больше. Улыбка у неё была открытая и что называется вволю, сквозь слёзы. Потом она вытерла носик платочком и сказала:

– Боже, как ты напугал меня…

– Варя… я хочу умереть и увидеть маму…

Варя посмотрела на меня, вздохнула печально:

– Не надо умирать – прошу тебя. Мне будет очень плохо без тебя.

Я протянулся и обнял её, поцеловал несколько раз.

– Я… это… хотела тебе сделать подарок…– сказала и вздохнула печально Варя когда я опустился на подушку.

При слове «подарок» у меня передёрнулись конечности. Даже от Вари в этом доме мне не хотелось никаких больше подарков.

– Чего ты милый мой? – испугалась она, – от папы остался орден, я хочу подарить тебе – это самое дорогое что есть… было… у меня.

Варя достала орден, такой блестящий, красивый, настоящий. Я вылупился на него и не мог оторвать глаз. Сестра зажала мне в ладонь его и крепко прижала своей рукой, не разжимая.

– Я просто уверенна, что ты будешь всегда со мной, как и этот орден моего отца – ты понял меня?

Я растаял в улыбке, чувствуя как подпухшие мои губы геройски растягиваться. Мне даже нравилось теперь свое несчастнейшее положение страдальца. Я почувствовал себя очень хорошо: любимым, несчастным, но обязательно почему-то счастливым в будущем.

Надо сказать несколько слов о Машковой-старшей, о её детстве, а также о браке, вернее – о причинах рождения Вари.

Машкова-старшая, по легендам была зачата в тюрьме для политзаключённых. Мать её, якобы была француженка, а отец обрусевший немец. Девичья фамилия тетки была Зильбер. Далее, там же в тюрьме родился мой отец, и маленьких Зильберов уже из лагеря отправляют в Сибирь в богом забытую глубинку. Двух деток берут к себе на воспитание сельские чужие люди. Тётка часто вспоминала деда Макара Ивановича Мелехова, который занимался ей и воспитывал тётку. Мелехов был лесник и старовер. Любовь к птичкам, травкам, пчёлкам, березкам и прочему, была вбита в ней на веки. Она часто меня учила разным премудростям и всяким чудесам естествознания и природоведения.

Уже совершеннолетней, тётка отправляется учиться в мед-училище, а потом, проработав в госпитале, знакомиться с одним пожилым офицером-ветераном Владимиром Владимировичем Машковым. Генерал-полковник страдал тяжело сердцем. Я знаю только что это был поистине человек чести. Прямо в госпитале Машков и Мария Митрофановна расписываются, и через месяц Машков умирает, а через положенное время в шестьдесят втором, рождается моя сестра. Осталась форма, личные вещи, множество наград и фотоальбом. В этом альбоме несколько фотографий с отечественной войны самого Машкова. На фотоснимках видно, что по-видимому Владимира Владимировича действительно любили и уважали товарищи и сослуживцы. Он был честный коммунист, человек чести, – это всё что мне известно. Остальное, это скорее фантазии к которым была склонна моя тётка.

Итак, очнувшись утром, словно с первого похмелья я побежал в комнату Вари. Сестры в комнате не оказалось, Варя ушла на работу (она преподавала музыку). Мне стало очень грустно когда я вбежал в её комнату и понял что Варя ушла. Вспомнив вчерашнюю драму я резко приуныл, спина моя автоматически согнулась как у старого человека, душа заныла от великой обиды. На старуху я как-то не обижался, но в сердце на ней поставил решительный крест. Я поклялся посвятить жизнь Варе… и только ей. Пришлось выйти из «нашей» половины и проследовать мимо старухи. Я намеренно прошел мимо неё, используя вид потрепанного, но мужественного несломленного человека. Машкова мой «переход» пронаблюдала молча. Дождавшись Варю, я был вознаграждён походом в кино. Я опять забыл что я несчастный, и даже по дороге выйдя из кинотеатра я врал с восторгом:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное