Андрей Караулов.

Русский ад. Книга вторая



скачать книгу бесплатно

– Ладно, идем что ли… – махнул рукой Окаемов. – Устал я.

– А маршал Жуков, – тараторила Ольга Кирилловна, – врачихе, с которой он в армии амур крутил, важнейший орден Ленина преподнес. Указом товарища Сталина.

Значит, было за что награждать, – верно? Во как эта стелька на Победу его вдохновляла!..

Окаемов действительно устал: в подвале дышать было нечем. Двух бомжей подцепили – хорошо: «правильный» бомж был у милиции в цене, на них здесь скидывали «висяки» и «глухари», прежде всего убийства: за хорошую раскрываемость полагались премии и новые «звездочки».

– Идем, Оленька…

– Так кто ее, а? – теребила его Ольга Кирилловна. – Палыч?! Скажи!

– Кого?

– Да Зойку твою. С задом.

– Кто-кто… Викин муж, я думаю. Бывший муж дочки. И тоже америкашка, кстати. Время такое. Мир, Оленька, только через дырку между ног можно было увидеть…

Ольга Кирилловна не поверила.

– Брось, Палыч! Все артистки – маришонды. А особенно их детки. Одеваются… знаешь как? Как психи на бал. Платья из штор делают, ш-шоб их за версту заметили, и трусы у всех концертные, черте что, а не трусы! Ни хрена в белье не понимают, потому морозов не знают.

– Ну, пойдем, пойдем… – усмехнулся Окаемов. – Местонахождение установлено.

– Есть! – вытянулась Ольга Кирилловна.

– Можно расслабиться, Оленька, и лихо отметить нашу охоту. У нас в отделе если кто после трех трезвый ходит, значит, отдыхать не умеет, потому как жизнь от него отвернулась.

– А я, Палыч, борщок приготовила. С пампушками.

– Ну и к борщику…

– …да как же без белоглазенькой?.. – тараторила Ольга Кирилловна. – Мы ж ради счастья живем, а белоглазенькая счастье-то приближает…

Из песка с опилками вдруг показалась деревянная рука бидона.

Окаемов брезгливо нагнулся, подцепил бидон пальцем и выдернул его из опилок.

– Надо ж, совсем как мой… – удивилась Ольга Кирилловна. – Окаемов, слышишь? Как мой!

Бидон был абсолютно новый, хотя и с царапиной у ручки.

– Смотри, и царапинка, как моя…

– Скоммуниздили, – объяснил Окаемов. – По квартирам промышляют. А это состав. Может, им кто сюда жратву таскает?

– Зачем?

– Из жалости…

– Во! – возмутилась Ольга Кирилловна. – Гниляков кормить! Ты, Палыч, лучше про Зойку договори. И че, значит, забрали у нее по случаю?

– Антиквариат, что!.. – Окаемов покрутил в руках бидон и с такой силой вдруг залепил его в стенку, что бидон разорвался, как снаряд.

– У Зойки подружка была, киноактриса Окуневская, – продолжал Окаемов. – На брюликах закорешились. А Викин америкашка летчиком был. И раз в неделю – из Нью-Йорка в Белокаменную. А Зойка в этот момент с Окуневской мелкие брюлики на пару крупных развернули. Барыги болтали, даже с доплатой. Тут-то зятек и нарисовался. Все знал, дровосек! Зойка эту суку как родного встречала, он ей лекарства из-за бугра привозил.

– Дура старая… – вздохнула Ольга Кирилловна.

– Да, Оленька, своих убийц мы сами к себе в дом приводим, – вздохнул Окаемов. – Даже статистика есть.

Цепляем… разных, кого в любовницы, кого в прислугу. А они потом убивают.

– А че не взяли-то?

– Кого?

– Америкашку.

– А как ты его возьмешь? Он в тот же вечер обратно в Штаты улетел. И больше в Союз ни ногой. А в Нью-Йорке, прикинь, тут же из летчиков уволился и открыл… знаешь что? Антикварку! Антикварный магазин. Значит, оборотка появилась, верно?

Окаемов опять оглядел кирпичную кладку: все вроде бы нормально, кирпичи не тронуты, дом не развалится, и начальство не всполошится.

– Не-не… – перехватила его взгляд Ольга Кирилловна. – Все в ажуре, Палыч, не думай! Я всегда слежу…

– Ага, все в ажуре, а х… на абажуре, – усмехнулся Окаемов. – В 70-е, Оленька, случай был. – Мальчишка один на почтовом ящике работал. Там лодку подводную делали. А мальчишка жениться хотел. Денег нет, даже на кольца. И что ты думаешь? На лодке проволока была, с виду как золотая. Он отрезал от проволоки ровно семь сантиметров – на кольца. Себе и жене.

– Хорошая это штука – любовь, – вздохнула Ольга Кирилловна, – людям в радость дана…

– Ага, в радость! По самое никуда! Лодка утонула. Из-за семи сантиметров. Парень сознался, его расстреляли. Девка ту же в «дурку» попала, крышу ей сорвало…

– Чему быть, того не миновать… – согласилась Ольга Кирилловна. Если судьба размахнется, значит, сама до тебя руки дотянет…

– Не надо, чтоб дотягивала, – ухмыльнулся Окаемов. – Дотянет – а ты умнее будь. Перехитри судьбу, если не лох…

– Слышь, ящер пещерный!.. – вдруг закричала Ольга Кирилловна, глядя на стенку. – Вылазь оттудова!.. Вылазь, сука сибирская!

Она кричала так сильно, что и мертвы услышит.

– А?.. – очнулся Егорка. – Люди, я где?..

«… Ну, все… – поняла Фроська. – Теперь точно конец».

– Т-сс!.. – шикнул Окаемов и втянул голову в плечи. – Гавкнул сейчас вроде кто…

Он испуганно глядел на Ольгу Кирилловну.

– Точно, Палыч! – прошептала Ольга Кирилловна. – Накрыли!

У нее даже глаза загорелись, так ей стало сейчас хорошо.

– Мамочки… – шептал Егорка. – Мамочки… где я?..

Он испуганно озирался по сторонам.

– Где?..

Фроська даже дышала сейчас с трудом – страх намертво сжимал ее старое крошечное сердце…

43

Борис Александрович видел Бурбулиса несколько раз – по телевидению. Да, таких чиновников в России в самом деле не было, это факт: Борис Александрович не сомневался, что Бурбулис – неординарный человек. Говорит, как пишет, умеет думать вслух, уверенно держит разговор и заставляет себя слушать.

Это же талант, настоящий талант: всегда быть в центре внимания.

Недолго думая, Борис Александрович написал Бурбулису письмо с предложением о встрече: старик хотел прояснить судьбу Камерного театра, поговорить об одичании нации, о России, и Бурбулис откликнулся. Недошивин позвонил на дачу Бориса Александровича и передал, что в субботу, к десяти вечера, господина народного артиста СССР Покровского с удовольствием ждут в Кремле.

Поздновато, конечно, Борис Александрович думал отказаться (не по возрасту как-то бродить по ночам), но любопытство все-таки пересилило. Ему почему-то казалось, что Бурбулис сидит там же, где работал Сталин. Нет, в Кремле все изменилось; к Сталину он ходил через Троицкие ворота, а к Бурбулису лучше через Спасские, так удобнее.

«Сколько тут кабинетов, а?» – удивился Борис Александрович; он понятия не имел, что в Кремле можно разместить аж четыре тысячи чиновников, причем почти у каждого будут апартаменты.

Недошивин вызвал Алешку:

– Геннадий Эдуардович хочет, чтобы вы тоже присутствовали на встрече, дорогой; разговорчик с дедулькой будет здоровский, вот увидите!

Прощаясь (и как-то странно поглядывая на Алешку), Голембиовский вдруг заметил, что вокруг Бурбулиса много мужчин, болезненно похожих на женщин. «Ну и что? – подумал Алешка. – Даже если там одни черти с рогами, я-то при чем, извините? Там, где власть, там история. А я там, где история. Что делать, если историю в России сейчас пишет кто попало?»

Иногда Алешке казалось, что Борис Ельцин чем-то напоминает ему Гришку Распутина, – Ельцин обещал чудеса, обещал много хорошего, но если спросить Алешку, что же Ельцин сделал хорошего, то у него вряд ли нашелся бы ответ.

…Могучий «оперный старик» Борис Александрович Покровский был, конечно, живой советской легендой. Алешку поразил когда-то его «Игрок» в Большом театре, сцены с Ба-бу-ба-бу-бабуленькой: Алешка не представлял, что огромная сцена Большого может оказаться – вдруг – такой крошечной, что в опере столько настоящего драматизма и настоящей беспощадной страсти, когда жизнь и смерть идут буквально в обнимку, как две стихии, правда, смерть почти всегда побеждает жизнь.

Еще в МГУ, на втором курсе журфака, Алешка составил (сам для себя) список самых интересных, самых значительных людей страны, у которых надо было бы взять интервью. Список открывали Уланова, Семенова, Мравинский. Был в списке и Борис Александрович – тринадцатым, сразу после Лихачева, Раушенбаха, Глушко, Плисецкой, Изабеллы Юрьевой и Козина.

Старики согревали Алешку. Если стариков не будет, – говорить станет не с кем, все старики в СССР – истерзанные люди, им – всем – приходилось спасаться от зверства, самые сильные из них стали страной в стране, как Плисецкая, это же очень интересно!

Да и Геннадий Эдуардович молодец! Позвал, догадался, что такие старики, как Покровский, для Алешки важнее любой политики. Отношения сложились – у Бурбулиса нет времени подробно читать газеты, поэтому Алешка составлял для него дайджесты: сначала те издания и журналисты, кто пишет о Бурбулисе плохо (именно о Бурбулисе, не о Ельцине), суть их претензий, обвинений, подкрепляя «аналитику» (читай – донос) небольшими цитатами, – Бурбулис уверен, что люди на все смотрят сейчас глазами журналистов, поэтому он должен знать всех, что издевается над ним, да еще и публично.

Бурбулис боится фельетонов: Ельцина очень легко рассмешить, доверчивые люди смешливы. Вдруг какой-то фельетон о Бурбулисе понравится Ельцину?

Газетам не рекомендовано сейчас печатать фельетоны.

Кто ослушался – бумаги не будет. Кремль не дает. А покупать бумагу по рыночным ценам… Это кто же выдержит?!

Министр юстиции Николай Федоров на «днюхе» кого-то из своих сотрудников приказал вдруг накрыть столы прямо в коридоре на четвертом, «руководящем» этаже министерства. Пир шел горой. Разумеется – за счет министерства. «Известия» откликнулись фельетоном, он стоял в номере.

По приказу Геннадия Эдуардовича (он считал Федорова «своей командой)». Алешка позвонил Голембиовскому, и фельетон – сняли.

Игорь Несторович уступил, получив заверения, что «пикник в коридоре» не пройдет для министра бесплатно.

«Я руковожу правительством романтиков», – смеялся Бурбулис.

О всех публикациях Алешка докладывал незамедлительно.

Ну так что же, рассуждал Алешка, журналисты очень хотят, чтобы власть их услышала. А он, Алешка, – ухо власти. Такое вот… кремлевское… ухо. Если бы Алешка псевдонимы раскрывал, – да, это уже донос, но он не псевдонимы раскрывает, он просто читает те газеты, которые читает весь народ!..

– Запомни, Алеша, лучше уж стучать, чем перестукиваться, – заметил однажды Бурбулис.

И засмеялся…

У него все время было хорошее настроение: роман с самим собой!

Если Бог – солнышко, то его лучики – это министры, подобранные Геннадием Эдуардовичем.

Недошивин приказал явиться к девяти вечера. По субботам никто в Кремле не работал. Тем, кто имел неотложные дела, Президент разрешил приходить в свитерах и в джинсах.

Демократия!

…В приемной – никого, пустые стулья, на телефонах (вместо секретарши) офицер охраны.

– Ну, как жизнь? – Бурбулис вышел из-за стола и протянул Алешке руку. – Удалась? А, малыш?..

Бурбулис потрепал Алешку по щечке.

– Работаю, Геннадий Эдуардович. Как раб на галерах.

– Среди наших, Алеша, знакомых и незнакомых друзей… – Бурбулис находился в прекрасном расположении духа, – … чаще всего встречаются люди, у которых коммунистическая идеология отняла самое главное: право человека быть самим собой. Они, эти люди, очень хотят перемен. Но они к переменам, увы, совершенно не готовы… – Бурбулис посадил Алешку на диван и аккуратно присел рядом с ним. – Эти люди, Алеша, не справляются с лавиной событий, на них свалившихся. Политическая власть в условиях, когда в твоих руках нет устойчивых механизмов, нет законов, нет устоев – общественных, правовых, бытовых… – когда жизнь все время бурлит, как лава в вулкане… в этих условиях определяющим фактором, Алеша, становится воля к власти. Воля именно себе подчинить толпу. Личная воля лидера, и на нее ориентируется вся страна…

Бурбулис встал и с удовольствием прошелся по кабинету.

– Борис Николаевич, как никто, умеет сливаться с толпой. – Ты, ты… заметил? Это его первейшее качество. Ведь что мы видим, Алексей? На людях Борис Николаевич молниеносно воплощается в личность жестокую, бескомпромиссную, пренебрежительно эксплуатирующую на первый взгляд человеческий материал. А Михаил Сергеевич, наоборот, выглядит у нас эдаким душкой, очень обаятельный… – Бурбулис взглянул на Алешку: успевает ли он за ходом его мысли… – вот как обманчива человеческая природа!

Но люди – разобрались. Люди, как ты знаешь, сказали Горбачеву твердое «нет»! Сегодня нас объединяет, конечно же, не чувство безысходности, а чувство победителей над этим, достаточно унизительным, прошлым – советским и коммунистическим!

Богатейшая страна с талантливейшим народом оказалась в тупике мир… мировой истории, – Бурбулис икнул, – т-ты… ты согласен со мной? И при этом мы, конечно же, понесли плату за все человечество!

Алешка хотел напомнить Бурбулису, что советская экономика даже при таком начальнике, как Горбачев, был первой в Европе, но промолчал: зачем же спорить с хозяином?

– Теперь самый главный вопрос… – Бурбулис встал прямо перед Алешкой, заглядывая ему в глаза, поэтому Алешка тоже поднялся.

– …сиди, сиди… – остановил его Бурбулис. – Это привычка лектора, я когда хожу – мыслю! – Так вот, Алеша, главный вопрос: какие задачи стоят сейчас перед Борисом Николаевичем и… нами? Командой Президента?

Отвечаю: быстро вырвать людей из плена их собственного прошлого. Научить человека как-то иначе смотреть на самого себя, привить ему интерес к рациональному накоплению трудового опыта и трудовых капиталов. Самое главное – быстренько построить в России народный капитализм! И мы его построим!

Пиджак у Бурбулиса был какой-то странный, на размер больше, похоже, а рукава почти касались ногтей.

«Похудел, – догадался Алешка… – Напряжение, видно. Занудлив, конечно, – вытягивает из себя фразы, как факиры в старом цирке вытаскивали у себя изо рта длинные-длинные ленты, иногда с бритвами… – но ведь то, о чем говорит Бурбулис, это действительно умно, интересно, да и необычно… в общем-то…»

– Пошли!.. – Бурбулис схватил Алешку за руку и потащил его в комнату отдыха. – Пошли!

Алешка сразу обмяк, хотя и не думал сопротивляться. В этом порыве сейчас было что-то очень властное и возбуждающее; Алешка не мог не подчиниться.

– Суббота все-таки, – бормотал Бурбулис. – Давай-ка по капле!

В комнате отдыха стоял небольшой аккуратный шкафчик. Бурбулис открыл дверцу, но вдруг передумал и подошел к сейфу.

– «Вдова Клико»… – пробовал, нет?

Он открыл сейф.

– Смори!

Алешка понятия не имел, что такое «Вдова Клико», но заметил, что бутылка – уже почата, шампанского здесь на два бокала, не больше.

Так и получилось: по бокалу

Бурбулис облизнулся:

– Это лучшее вино в мире, мой друг. Давай на брудершафт? Смотри: локоть в локоть…так…так…ты пьешь, я пью. Выпили… – они выпили. – Теперь давай поцелуемся!

Бурбулис не успел подставить ему свои губы, Алешка с размаха чмокнул его в щеку

– Ну, как шампанское? – обрадовался Бурбулис.

– Приятно…. – смутился Алешка. – Приятно…

– Приятно?

– Да.

– Ну, хорошо, – Бурбулис опять потрепал его по щеке. – Пошли! Старичок, наверное, уже подкатил…

…Борис Александрович так боялся опоздать, что пришел минут на сорок раньше. И сразу откуда-то появился Недошивин: крутился в «предбаннике».

На самом деле Недошивин был убежден, что Покровский руководит ансамблем народного танца (он видел когда-то этот ансамбль в сборном кремлевском концерте). А тут – старик, завернутый в шары: у Бориса Александровича болела щитовидка, ему было предписано врачами постоянно носить подушечку-платок.

Подушечку он прятал под шарф, заправляя шарф в плечи пиджака… неудобно, конечно, а что сделаешь?..

Недошивин аккуратно выяснял у старика, чем же все-таки он занимается.

– Постановки делаю, – объяснил Покровский. Он был в отличном настроении и приготовился к серьезному разговору.

– Так мы коллеги… – легонечко урчал Недошивин.

В аппарате Геннадия Эдуардовича не принято говорить громко.

– Да ну?

– Здесь, батяня, в Кремле, тоже сплошные постановки!

– А что идет? – заинтересовался Борис Александрович; Большой театр только что отказался от Кремлевского дворца, слишком дорогая аренда. Дворец полностью перешел на хозрасчет и поэтому пустовал: начальники ломили такую цену за аренду зала, что дворец было проще закрыть, чем содержать, найти арендатора – хотя бы на один вечер.

– Что же здесь ставят, молодой человек?

– Да так, хрень разная, – сообщил Недошивин. – Сплошные постановки: загляделся – схавают! Сегодня Гамлет, завтра труп. Хорошо, что я в этом уже прожарился.

– А…

– Вот так, батяня, и живем. Кроилово ведет к попадалову Понимаешь? Хуже, чем у Шекспира. В застенке сидим, короче.

– Где? – обмер Борис Александрович. – Где, простите?

– В застенке. Ну, за стеной… за кремлевской, – объяснил Недошивин. – В застенке.

– Да-а…

– Вот так, дорогой…

Он в сердцах махнул рукой и вышел в коридор.

Старость редко бывает красивой. Особенно в Москве. Русский человек вообще не любит жить, в старости – тем более.

Старость тех, кого Борис Александрович хорошо знал, кого уважал, была удивительной: старость Рихтера, Козловского, Семеновой, Рейзена, Мравинского…

Анна Андреевна Ахматова говорила Борису Александровичу, что Пастернак в старости был так красив, так… молод, что с молодым Пастернаком его просто невозможно сравнивать!

А сама Анна Андреевна? Царица. Бедно, очень бедно жила, но какое величие! Однажды, у кого-то в гостях… где это было? У Рихтера? У Ардова? Анна Андреевна обронила… ну, нечто дамское… что-то там предательски лопнуло, какая-то резинка, и это дамское… свалилось на паркет.

Анна Андреевна небрежно, ногой, откинула тряпку под стол и как ни в чем не бывало продолжала беседу: ничто не помешает разговору, если это разговор!

Последний раз Борис Александрович был в Кремле в 49-м. У Сталина.

Другие начальники – Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев оперой не интересовались. Правда, вечером 31-го декабря Раиса Максимовна любила посмотреть «Щелкунчика» вместе с детьми и скучающим Михаилом Сергеевичем, но оперу она тоже не любила.

– А что будэт ставить Ба-альшой театр? – Сталин всегда начинал разговоры с конца, у него не было привычки торопиться.

– «Риголетто» и «Псковитянку», – доложил Борис Александрович.

– Ха-рошая музыка, – одобрил Сталин. – Ска-жите… а идут у вас «Борис Годунов» и «Пиковая дама»?

– Нет, – насторожился Борис Александрович. – Сейчас не идут, Иосиф Виссарионович.

– А ха-рашо бы… – Сталин прошелся по кабинету. – Сначала «Годунов», а па-том – «Риголетто». Ба-альшой театр – национальный театр.

Русский театр. Как без «Годунова»? Я правильно говорю, товарищ Лебедев? – Сталин повернулся к министру культуры.

– Так точно, товарищ Сталин! – вскочил Лебедев. – Мы учтем.

– Ска-жите… – продолжал Сталин. – Ата-варищ Поровский член партии?

Лебедев побледнел.

– Никак нет.

Стало тихо и страшно. Все молчали. Сталин опять прошелся по кабинету, потом внимательно посмотрел на Покровского:

– Это ха-рашо, та-варищи. Он укрепляет блок коммунистов и беспартийных товарищей…

Разговор как разговор. Вроде бы ничего особенного.

Борис Александрович помнил его всю жизнь.

Сталин, Сталин… – каждый человек, каждый, певцы Большого театра и крестьяне в далеких деревнях, полководцы, маршалы и рядовые солдаты, директора заводов, инженеры и просто рабочие в цехе – все чувствовали его присутствие[1]1
  46-й, Сталин из Кремля едет домой, на Ближнюю дачу. Вдруг резко меняет маршрут:
  Воробьевы горы, потом – Каширское шоссе.
  Идет страшный ливень. На автобусной остановке – промокшие до нитки люди (навесов тогда почти не было).
  Сталин приказывает остановиться. Капитан госбезопасности Турков, «личник» Сталина, ждет распоряжений.
  – Иди, Турков, зови людей. Нам и одной машины хватит. Сажай и развези по домам.
  Турков бросается на автобусную остановку:
  – Товарищи! Иосиф Виссарионович Сталин приглашает вас в наши автомобили. Приказал доставить вас до дома!
  Да, об этом тут же узнала вся Москва.
  Спектакль? Но какой!
  А может, не спектакль?..


[Закрыть]
.

Как-то раз Алешка спросил Бурбулиса, как он относится к Сталину

В ответ получил недоуменный взгляд. Алешка тут же перевел разговор на Гайдара.

– То, что Гайдар провел свое детство в Свердловске…

– …на улице Чапаева… – кивнул Бурбулис. – Часто приезжал…

– …сыграло роль в назначении его и.о. премьера?

Бурбулис задумался.

– Ну… знаешь… Ельцин увидел молодого, решительного человека, – сказал он после долгой паузы, – способного брать на себя ответственность.

Он опять замолчал; в диалогах Бурбулис часто подолгу молчал: думал, подбирал самые точные слова.

– Символично, конечно, – продолжал он. – что реформатор, представленный Ельцину, – внук Аркадия Гайдара. Президент, Алеша, тоже создал «тимуровскую команду», способную заботиться о бабушках и дедушках, то есть о народе. И о нравственном климате в обществе.

«Гайдар – потомок Бажова, Ельцин – Свердловск, Бурбулис – Свердловск… – прав царь Петр, – думал Алешка, – в России и небываемое бывает. Три богатыря. Землячество!»

Как прошло само знакомство с Борисом Александровичем, Алешка не разглядел: Бурбулис стремительно вышел в приемную – старику навстречу, Алешка поскромничал, остался в его кабинете. Через открытую дверь ему показалось, что Бурбулис быстро протянул Покровскому обе руки, а Борис Александрович неловко сунул в них свою ладошку

– Алексей Арзамасцев. Наш сотрудник, – представил его Бурбулис.

– Как молод! – удивился Борис Александрович.

Старику за восемьдесят, а рукопожатие крепкое.

– Недостаток, который быстро проходит, – ухмыльнулся Бурбулис. Почему-то он очень любил эту фразу

– Тридцатилетних Сталин назначал наркомами, – напомнил старик.

– Так других перестреляли, Борис Александрович.

– Не только: революция всегда доверяет молодым.

– А это верно, очень верно…

Борис Александрович чувствовал совершенно особое расположение к этому человеку

– Был 41-й, конец октября… – у старика то и дело съезжали на нос очки, он конфузился и очень смешно возвращал их на место. – Самое страшно, знаете ли, время. Паника вроде бы уже прошла, – он опять поправил очки, – паника была раньше: 15,16,17 октября, когда из Москвы бежали все, кто мог, – все! Три дня, когда мы, Советский Союз, проиграли войну…

А из тех, кто не побежал, многие были уверены, что Москву Сталин сдаст. Хотя вокруг Москвы семь водохранилищ, очень много шлюзов, такой город трудно сломать.

Ходили слухи, что Сталин открыл шлюзы. Я не знаю. Нам не говорят. Но ведь это он приказал взорвать Днепрогэс. Об этом тоже не говорят. А Днепрогэс, когда армия ушла, был взорван. Погибли тогда 20 тысяч жителей. Советских людей. Все деревни вода снесла. 20 тысяч – не жалко! Только немцев в Москве многие ждали. Я не о рабочих, разумеется, я об интеллигенции. На Арбате появился огромнейший плакат: «Добро пожаловать!» Он провисел шесть часов. Приветствие Гитлеру. Снять было некому!.. – вы, вы представляете?..



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13

Поделиться ссылкой на выделенное