Андрей Гагаев.

Тринитарное богословие и наука о воспитании



скачать книгу бесплатно

Нашей маме Людмиле Никифоровне Гагаевой


©А. А. Гагаев, П. А. Гагаев, 2019

©Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019

Введение

Для себя самих спасаем мы Троицу и спасаемся Троицею.

Григорий Богослов, Слово 30


Могу видеть вперед, по предшествовавшему надеяться о будущем, и знать его по умозаключению, как воспитанник Слова.

Григорий Богослов, Слово 42

Христианское воспитание. В чем оно обусловлено феноменом триипостасного Бога? Поразмышляем над этой, по одному основанию, изученной, по другому – во многом не познанной проблемой.

Изученность вопроса – в общей теоретической осмысленности христианского воспитания. Христоцентричность, внимание к душе человеческой, видение ее как богосозданной и богоподобной, самоусовершенствование, полагание в педагогическом воздействии на благодать, наставничество – эти и другие чрезвычайно емкие по содержанию черты христианского воспитания знакомы каждому, кто хоть в какой – то степени постарался всмотреться в историю и современность христианской педагогики. В этих реалиях, обусловленных прежде всего семантикой второй ипостаси Святой Троицы, явлены начала христианского воспитания.

Слабая изученность указанной проблемы в том, что принимаемые в теории христианского воспитания категории: христоцентричность, душа человеческая и пр. – строго не связаны с идеей тринитарного прочтения Создателя. Связь категорий воспитания с Троичностью Бога в истории педагогического дискурса практически не исследовалась. Многое в педагогике – теоретической и практической – соответственнно рефлексировалось.

В качестве иллюстрации к тезису о недостаточной исследованности проблемы приведем положение о провидении наставником (пастырем, учителем) своего ученика, о сопряжении в умозрении тринитарно мыслящего педагога настоящего и будущего его воспитанника. Тринитарное сознание обращено ко всей жизни человека. Его (сознания) предмет не малая задача обучения, социализации и пр., а все бытие человеческой духовности. Святая Троица есть преобразование мира в его началах, развитии и восхождении к своему пределу. Это и удерживает в себе тринитарная педагогическая рефлексия.

Иллюстрирует малую изученность вопроса и положение тринитариев (так будем называть богословов, оформивших учение о Святой Троице) о воспитании как непостижимо – бесконечной реалии. Человек бесконечен (у него нет предела) и непостижим. Бесконечен и непостижим, как и сама Святая Троица, как и Христос, изъявляющий Бога – Отца и полагающийся на Святого Духа [1, с.

536, 543, 557]. Бесконечен и непостижим человек как соучастник Евангелия (выражение апостола Павла, столь чтимого сторонниками тринитарного учения), как вступающий в братство со Христом [выражение Григория Нисского; 8, с. 232]. Соответственно, и воспитание его (человека) – реалия бесконечно открытая и становящаяся. В чем открытая и в чем становящаяся? Об этом размышляет тринитарное сознание.

Полагаем, интерес к проблеме обусловленности христианского воспитания идеей троичности связан не только с академическими соображениями, хотя и они значимы, но и с практической ценностью осмысления ее.

В работе постараемся выявить составляющие христианской педагогики в их обусловленности тринитарным учением. Опираться будем на труды отцов – каппадокийцев – Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского (IV век нашей эры). Благодаря каппадокийцам «христианское сознание овладело, насколько это вообще возможно человеческому уму, великой тайной Триединого Бога» [В.В. Зеньковский; 6, с. 154–155]. В сочинениях этих богословов тринитарная мысль, восходящая к Евангелию и апостольскому наследию, обрела свое формальное завершение и открытость для последующего осмысления.

Методологией примем субстратную рефлексию А.А. Гагаева, согласно которой в предмете следует увидеть его множественную антиномическую основу, его бытийную единичность и стремление к персонификации и во всем этом ответить на его (предмета) вопрошания к себе [3]. Названная рефлексия была использована в монографии «Христология», положения которой развертываются в настоящем исследовании [4].

Методологией избираем воззрения в богословской и педагогической сфере апостола языков Павла [см. нашу книгу; 2]. Апостола Павла тринитарии чтили и как богослова, и как пастыря. Их идеи и интуиции в главном суть развитие вопрошаний призванного апостола (стилистика апостола).

Методологически значимой в работе является концепция образа мира в определенной историко – культурной традиции Г.Д. Гачева [5].

Формат книги – очерк проблемы. Нами осознается, что книга – лишь начало размышления о большом и сложном. Надеемся, кто – то продолжит начатое нами.

Заметим: книгу писали как очерк, как нечто важное, но ставящее в себе самом пределы своего развертывания. С каждой страницей она увлекала нас, увлекала своей темой и своими вопрошаниями, и тогда нарушались нами законы жанра. Ей (книге) благодарны мы за встречу с вдохновенными интуициями великих тринитариев.

Работа обращена ко всем интересующимся судьбами христианства и христианской педагогики.

Работу обращаем к тем, кто без оглядки на внешний авторитет, без сословного – церковно – сословного – высокомерия ищет Христовой истины в образовании.

Работу адресуем тем, кто не ищет себе выгоды во всяком деле.

1. О ликах тринитариев

Ими искалась, обреталась и утверждалась истина.

Из речи христиан

Какими были они – отцы – тринитарии, или великие каппадокийцы (так их по географическому признаку называли современники и потомки)? Постараемся очертить – не более того – их возвышенные лики, памятуя о том, что черты духовности человека отражаются в его интуициях и суждениях.

Все трое: Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий Нисский (брат Василия Великого) – связаны с Каппадокией, провинцией Римской империи (IV век нашей эры). Все – из знатных семей. Все – глубоко образованные люди. Все трое Божиим промыслом стали епископами. Все трое жизни свои посвятили служению Христовой истине и Церкви. Все несли крест ответственности утверждения Православия во вверенных им Провидением землях (епископское служение).

Их трудами, их подвигом совершенствуется и утверждается догмат о Святой Троице на Втором Вселенском соборе (Константинополь, 381 г.).

Василий Великий

Божественная и безукоризненная душа… Так о нем отозвался друг его и сподвижник – Григорий Богослов [1, с. 751].

Василий Великий пользовался непререкаемым авторитетом у своих современников, включая и тех, кто не разделял его взглядов. Уважение Василий Кесарийский обрел глубиной своей натуры, образованностью, честностью в епископском служении, любовью к людям и – главное – верностью Святотроицевой истине [ «спасительному учению»; 1, с. 755].

Был он глубок, мужествен и милосерден. За эти качества современники прозвали его Великим.

В «великой борьбе» за веру [выражение Григория Богослова; 1, с. 756], за троичную истину не дрогнул Василий: повел себя как воин, явил пример действия и верного слова. Его пониманием Учения Христа, его провидением людей и происходившего в Церкви в IV веке нашей эры собиралось Православие, единилось и крепло. Его прежде всего усилиями собран Второй Вселенский собор и утвержден догмат о Святой Троице.

Отвага и смелость, гражданская и духовная, сопрягались в Василии с удивительным прозрением будущего. Был он человеком, «который не смотрит на одно настоящее, но заботится о будущей благопокорности» [1, с. 763]. Провидел святой Василий будущее своей Кесарии, Константинополя и всей Вселенной (всего человечества). Провидел и приближал его. Приближал своим неустанным подвигом. Подвигом христианского епископа и подвигом души человеческой.

О людях болела душа Василия Великого. О всех людях. И прежде всего о бедных, убогих, слабых, больных и пр. О тех, о ком некому было позаботиться. Их в своем величии никогда не забывал христианин Василий Кесарийский. Им в силу своей должности и уважения к нему со стороны современников помогал он: кормил, одевал, лечил, ласкал добрым словом.

В помощи бедным не искал себе выгоды Василий Кесарийский. Был он, по выражению его друга Григория Богослова, «милостив даром» [1, с. 760].

Милостив был Василий и с теми, кем приходилось ему управлять. Не строгостью, но «пощадою» покорял он людей своему слову и деянию [1, с. 763].

Величие и забота о людях в Василии Великом явили себя в его переживании и утверждении библейской истины «Внемли себе» (Втор. 15: 9). В человеке, в его всматривании в себя, в очищении себя от отвратного видел Великий Василий врачевание душ человеческих и всех нестроений мира людей. Видел и не ошибался.

Величие (разум и мужество) и милосердие Василия влекли к нему его современников. Люди с умом и сердцем предпочитали быть его сторонниками, «быть с ним и под его начальством» [1, с. 763]. Отчуждение от него почитали они «отчуждением от Бога» [1, с. 763].

Ушел из жизни Василий Великий, оставив о себе память как о человеке, сумевшем «объять всю Вселенную» [1, с. 764], объять и привнести в нее Святотроицево согласие и милосердие.

Ушел из жизни Василий Великий, оставив о себе память как о том, кто, по Григорию Богослову, занимался не только богословием, но и Христовым человечеством [1, с. 787].

Григорий Богослов

Святителя Григория при жизни почтили именем Богослова. Почтили в знак его глубокого богомыслия. Богословие в его время было не учением только, но жизнью человеков, жизнью тех или иных социальных институтов. Богословствованием (богомыслием) жила вся Римская империя. Жила драматически, ища себя самое, ища согласия в себе самой, ища своего обетования, не думая о будущем людей, но творя его в своем драматическом поиске.

Все и вся в богословии было внятным епископу Григорию. Обо всем, и самом сложном и драматическом, мог говорить он право и согласительно. Мог, потому как был любомудрым [его выражение; 1, с. 463]. Любомудрость, в его прочтении, есть то, что дает человеку способность все и вся преодолевать. Преодолевать сложности в постижении непостижимого, препятствия жизненные, личные немощи, козни и злобу врагов, искусы и соблазны и пр. «Непреодолимы только Бог и Ангел, – писал святитель, – а в – третьих, – человек любомудрый, невещественный в веществе, неограниченный в теле, небесный на земле, бесстрастный в страданиях, всему уступающий победу, кроме самомнения, и тех, которые думают овладеть им, побеждающий своим низложением» [1, с. 463–464].

Святитель Григорий стремился в жизни стать истинно любомудрым [1, с. 461]. Стремился: много трудился над собою, над поддержанием в себе образа Божия [там же] – и стал таковым. Потому и смог, как никто другой, в богословии явить правое и согласительное слово. Смог явить слово о догмате Святой Троицы. Смог явить его тогда, когда многое и многое делалось людьми, арианским епископатом, для того, чтобы предать забвению Никейский символ и в этом забыть Христово обращение к человекам.

Каким был еще святитель Григорий? Характерная его черта – достоинство мыслящего человека – достоинство мыслящей Боговой духовности. «У всех высоких, о человек! – пишет Григорий Богослов, – одно отечество – горний Иерусалим, в котором сокрыто житие наше» [1, с. 591]. Все суть люди. Все суть Боговы творения. И в этом всякий должен блюсти себя самого. Себя самого как творение Богово, как чадо Божие. Блюсти свою совесть, искать правости в своих мыслях и поступках и во всем этом беречь свое имя христианина.

Григорий Богослов свято следовал указанной максиме. Святитель не искал легких путей, встречал с отвагою удары судьбы (превратности в его христианском служении), хулу недругов. Святитель никому не позволял чернить свое имя (см. его Слово «Против ариан и о самом себе»). Святитель высоко нес достоинство человека, свободно принявшего заповеди Христа и Святую Троицу. И эта его черта никак не противоречила присущему ему как христианину смирения. Смиренно принимал он хулу в свой адрес, не злобою отвечал на злобу. Словом о достоинстве своем как исповедующего Святую Троицу отвечал он своим гонителям и недругам. В этом было его «дерзновение» [1, с. 584]. В этом являл себя он и как христианин, и как богослов.

Как человека с достоинством принимали Григория Богослова его современники.

Укажем и еще на одну черту возвышенной души Григория Богослова – поэтичность его натуры. И она (черта) наложила отпечаток на его творения.

Григорий Богослов разделяет с вдохновенными своими современниками – христианами раннего средневековья – способность поэтически воспринимать явленное людям Спасителем в первом веке нашей эры. Григорий Богослов верует в Бога, верует как поэт. Верует светло, самозабвенно, с упоением. Бог для него – Художник, творящий и любящий свое создание (человека и мироздание). «Не художник ли всего, не тот ли, кто во все вложил закон, по которому все движется и управляется? – вопрошает Григорий Богослов. – Не тот ли, кто сотворил и привел в бытие?» [1, с. 488].

Все созданное Богом прекрасно и светло! Бог и творимое Им, для Григория Богослова, есть дарующее человеку (эстетическое [1, с. 498]) наслаждение и отдохновение. Бог есть совершенство. Совершенство духовное, нравственное. Бог на это в Себе указывает человеку. Бог этому учит человека. Человеку надо восхищаться и восхищаться созданным Богом. С этим чувством связано светло – светлое в человеке.

Григорий Богослов глубоко переживал дарованное ему свыше как человеку чувство прекрасного. Свято и бережно нес он его в своей душе. Светилось оно – дивное чувство – в его мыслях и словах о Боге, о Святой Троице, о Спасителе, о Христовой Церкви, о Пасхе, о его пастве, о его старшем друге Василии Великом, обо всем, что явилось предметом его внимания [см., к примеру, его размышления о Пасхе; 1, с. 803–827].

Глубоко переживал Григорий Богослов блистательность и светозарность созданного Триединым Богом [1, с. 804], переживал, потому и постигал промысленное Творцом. Потому и мог стать Богословом.

Григорий Нисский

Григорий Нисский, младший брат Василия Великого. Каким был этот учитель Церкви? Определяющими чертами его возвышенной души были, полагаем, ревность о Боге, философичность, чувство прекрасного и достоинство.

Аскетико – поэтическая душа Григория Нисского искала единения с Богом, содружества с Создателем [его стилистика; 8, с. 68]. Искала до самозабвения. Потому и обратилась к девству.

«Обманчивость жизни» отринула душа мыслителя и приняла обет безбрачия [8, с. 77]. Богу себя посвятила она. Посвятила и свято следовала своему обетованию. Удалился от жизни Григорий, младший брат Василия Великого, и начал служить Богу с данным ему талантом. Служить свято и действенно. Служить словом, глубоким и убедительным. Служить деяниями своими: стал он по желанию брата своего Великого епископом Нисским. Деяниями, выверенными и необходимыми для Православия, для утверждения догмата Святой Троицы.

«Жить только душой и по возможности подражать жизни бесплотных сил, в которой не женятся, не посягают (Мф. 22: 30; Мк. 12: 35), но для них и дело, и труд, и подвиг – созерцание нетленного Отца и крашение своего образа по подобию первозданной красоты чрез подражание ей, по мере возможности» – вот максима жизни святителя, вот то, чем жила его религиозно – поэтическая душа [8, с. 84].

Григорий, конечно же, по природе своей был философом. Мысль как чудно – чудная реалия влекла его к себе. Всмотреться в искомое, большое и сложное, высветить его составляющие, удержать их связь между собою, удержать ускользающее от невнимательного взгляда движение предмета, вступить в его (предмета) жизнь, вступить, не нарушая ее движения, отозваться на ее (жизни) вопрошания)… – все это и есть дорогое для Григория Нисского. Как философ всматривается он в себя, в Бога, в Святую Троицу, в жизнь Римской империи, в свою семью, в окружение своего брата, в свою паству, во все…

Как философ и как исповедующий Святую Троицу знает он и границы своего философствования: к Богу, к «неизреченному свету», к красоте, «недоступной постижению» приступает он со смирением и благоговением [8, с. 96].

Прекрасное вело Григория по жизни. Бог как совершенство, как «первообразная красота», как «непостижимая красота» [8, с. 96] – этим жила вдохновенная душа мыслителя. Все и вся им поверялось этим великим чувством. Пишет он о сестре своей – преподобной Макрине, о девстве, о брате, о другом некоем – все становится предметом его любования. Любования совершенным, принимаемым Богом, соотносимым со Святою Троицею.

Прекрасным жила душа вдохновенного мыслителя. Может быть, потому ничто плохое не пристало и не могло пристать к ней в его жизни, конечно же, не лишенной столкновений, хулений и прочего, прочего человеческого.

Григорий Нисский являл собою (жизнью своею) достоинство человека – христианина. В своих письмах обстоятельно он говорил о том, что никому не позволено унижать достоинство другого человека. Всякий из людей – образ Божий. В этом он (всякий) уже достоин уважения. «Обида в отношении к свободным не извинительна», – пишет святитель [8, с. 247]. Страстные, глубокие тексты святителя суть развертывания мыслей человека с высоким достоинством.

Чтящий себя как Богову духовность (человек) и может, по Григорию, говорить глубоко и ответственно и о Святой Троице, и о людях, и о жизни. Это читается в его (святителя) поведении и словах.

Всех каппадокийцев – тринитариев объединяет дивная черта – открытость их душ движениям человеческой души. Да, да, именно так. Все богословы были волею своею, избранничеством своим монахами. Тем не менее, каждый из тринитариев в трудах и молениях не только не отгородился от жизни человеков, но и жил человеческими переживаниями и поступками, разумеется, в мере, каковая позволительна для монашествующих. Но так ли это? Приведем характерные высказывания мыслителей.

«Друга верного нельзя ничем заменить, – пишет Григорий Богослов, – и нет меры доброте его. Верный друг – крепкая защита (Сир. 6: 14, 15) и огражденное царство (Прит. 18: 19); друг верный – сокровище одушевленное. Друг верный дороже золота и множества драгоценных камней… Друг верный – пристанище для упокоения. А если он отличается благоразумием, то это еще драгоценнее!..» [1, с. 234]. О Григории Нисском – о друге своем – пишет святитель. Пишет не как монах. Пишет как просвещенный христианин и живой человек. Тепло и поэзия его души светятся в избираемых им фразах и заимствованиях. Не скрывает святитель своего чувства, лелеет его и являет в своей речи.

Григорий Нисский в одном из писем разражается речью о причиненной ему несправедливости со стороны одного из епископов. (письмо Епископу Флавиану). Гневается явно святитель, изливает свои переживания в связи с творимым в отношении его епископом – собратом. «Но оскорбление людей свободных и нанесение бесчестия равночестным, какими законами узаконено?» – восклицает Григорий [8, с. 247]. Сдерживается святитель, но не лицемерит и – возмущается, возмущается. Кипучая и честная его натура никак не может забыть нечестия в отношении себя, не может, и волю ей дает наш святитель, не видя в том укора себе как монашествующему.

Василий Великий более сдержан в своих речах в сравнении со своими сподвижниками. Но и его живая, полная чувств, переживаний натура заявляет о себе в его словах. Василий ищет «объять всю вселенную» [выражение его друга Григория Богослова; 1, с. 764]. Объять – и это важное – братски, с пристрастием, с любовью, с желанием поддержать все и вся, уврачевать нестроения и боли (в этом его полная любви к человеку натура).

Вот Василий взывает к человеку, чтобы он внял себе самому и в себе открыл Божий мир. «Внемли… и подивись, какое приличное виталище устроил разумной душе наилучший Художник… [10, с. 125]. Вот обрушивается он – именно обрушивается! – на ищущих богатства, корысти людей. Ср.: «Промышляй о настоящем и о будущем, и не утрать последнего ради гнусной корысти» [10, с. 190]. Вот проговаривается Василий, что не любит (не любит!) незаконченных дел [10, с. 140]. Вот пишет он постигшем человеков голоде, пишет о том, как плакал он о бесплодии полей [10, с. 177]. Вот задерживается его взгляд на том, что и сам Христос плакал (о Лазаре; Ин. 11: 35). Вот замечает он, что Господь «вкушал и вкушал, и пил, не Сам имея в том нужду, но (нам) оставляя меру и предел необходимых ощущений души (разрядка авторов)» [10, с. 131].

Во всем, что ни становится предметом его мысли, являет себя Василий человеком, в котором богословие не вытеснило интерес и симпатию к живому.

Приведенное о тринитариях – приведенное о живости их душ – видится не случайным, но выражением утверждения и развития ими учения о Святой Троице. Святая Троица, в отличие от Бога ветхозаветного, не требовала от человека забвения человеческого в нем, что порождало такую реалию, к примеру, как фарисейство (хладное богословие и лицемерная жизнь). Напротив, Святая Троица востребовала в детях своих – людях – радость и приятие жизни. Приятие жизни, в коей светло сопрягаются и любовь к Богу, и переживание светлых человеческих чувств (последние освящаются единением с Создателем).

…Возвышенные души Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского… Сколь запечатлелись движения их в деяниях и мыслях святителей!..



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

сообщить о нарушении