Андрей Фурсов.

Мировая борьба. Англосаксы против планеты



скачать книгу бесплатно

«Официальной» идеологией англосаксонских гегемонов капиталистической системы был либерализм – акцентирование самодостаточной роли рынка, свободы и прав индивида, акцент на постепенные изменения и эмпирическое знание. Либерализм с его принципом свободы (без равенства) и соревнования (в котором побеждает сильнейший, т. е. тот, у кого деньги и власть) оказывался мощным оружием англосаксов, причём вдвойне. Во-первых, он работал на сильного, т. е. на гегемона. Во-вторых, он ослаблял слабого, т. к. навязывал ему те ценности, идеи и правила игры, которые сформулированы сильным в его интересах, отражают его уникальный опыт развития, который англосаксы представили в виде универсального как в плане целей, так и в плане средств. Всем остальным предоставлялось лишь имитировать его, т. е. участвовать в игре на заведомый проигрыш.

Как писал весной 1904 г. А. Суворин, «…образованная Европа, во главе с Англией (подч. мной. – А.Ф.), считает негодование (моральное – А.Ф.) – в медный грош, вежливые дипломатические фразы – в копейку, но зато ценит высоко ум, талант и энергию и стояние за родные интересы во что бы то ни стало. Она считает, нимало не смущаясь, свои родные интересы обязательными для всего человечества. Стояние же за международные и общечеловеческие интересы русских людей доказывают только, что эти русские люди, игнорируя родные интересы, показывают себя нулями и в общечеловечестве и потому и относятся к нему как крепостные к своему барину».

Универсализм и партикуляризм. Это очень содержательная мысль, она привлекает внимание к нескольким важным моментам. Во-первых, она указывает на тот факт, что европейцы и прежде всего англосаксы свой уникальный и построенный, помимо прочего, на эксплуатации других народов тип развития представляют универсальным, т. е. необходимым и даже неизбежным для всех, включая эксплуатируемые народы. Европейский meum становится всеобщим verum, либеральные ценности (а следовательно – интересы) англосаксов, ядра капсистемы предъявляются как общечеловеческие. И это проходит: на эти ценности начинают активно работать как на свои целые группы в других странах.

Это лишний раз говорит о том, насколько грамотным, искушённым, изощрённым в мировой борьбе (не на жизнь, а на смерть) за власть, ресурсы и информацию являются англосаксы. Если немцы, как мы увидим ниже, свой партикуляризм выставили на обозрение в качестве ценности, не скрывая, что это партикуляризм («национализм»), который отрицает универсализм, то англосаксы свою специфику представили в виде универсального, общего для всех, которого они первыми достигли. В результате англосаксы оказались носителями света, а немцы 1930-х годов – носителями средневекового мрака.

Англичане, как и немцы, подчёркивали свою исключительность, избранность, однако то была не расовая избранность, а избранность в рамках универсального, как воплощение последнего. Не случайно сначала англичане, а затем американцы объявляли себя «новым Израилем», т. е.

избранным народом, но никто не предъявил им обвинений в партикуляризме (несмотря на явную близость тезиса о богоизбранности к расово-этническому по своей сути иудаизму). И это не единственное, что сближает протестантизм, особенно в его англосаксонской версии – с акцентом на богоизбранность англосаксов – с иудаизмом. Протестантизм вообще и англосаксонский в частности – религия крайне практично-практическая, как и иудаизм, и существенно отличается этим от христиански имманентно непрактичных католицизма и православия. Ещё одно сближение – упор на Книгу (в одном случае – Талмуд, в другом – Библия с ветхозаветным акцентом), нередко по сути заслоняющую если не подменяющую Бога; начетническое толкование мертвых текстов – «талмудизм» – становится едва ли не важнее веры и проявляется не только в иудаизме (хотя в нём наиболее сильно), но и в протестантизме (а также в исламе).

А дель Валь в работе «Исламизм и США: союз против Европы» (Del Val, A. Islamisme et Etats-Unis: Une alliance contre l’Europe. – Lausanne: L’Age d’Homme, 1999), подчеркнул сходство между собой «религий Книги» (иудаизм, ислам, протестантизм) и их отличие от «религий Бога» (католицизм, православие), что в наши дни находит отражение и в политических союзах на «мировой доске».

Использование универсализма для реализации партикулярных, национальных целей (но в форме протестантизма, национализирующего универсальное, но те отрицающего его), с одной стороны, и отрицание универсализма (у национал-социалистов Германии), с другой – вот две разные стратегии. Конечно, англосаксам облегчал их манипуляции с универсальным тот факт, что они опирались на практический экономический универсализм мирового рынка, который они контролировали. Этим не могли похвастать другие – ни завзятые партикуляристы немцы, ни универсалисты французы и русские.

Либерализм у англосаксов и всех остальных: разные функции. Кроме того, мысль Суворина совершенно верно вскрывает принципиально различную роль и функцию либерализма и его «универсальных» ценностей и целей в англосаксонском ядре капсистемы и вне его. Либерализм англосаксов носил имперско-патриотический характер: right or wrong, my country («права или нет, но это моя страна») – вот поговорка, благодаря которой англосаксы установили свою гегемонию над миром. Либерализм в Германии, России, других странах таким не был; напротив, по преимуществу он был антигосударственническим (антиимперским), непатриотичным.

Достаточно сравнить поведение английских либералов во время бурской войны и русских – во время русско-японской. Первые, несмотря на агрессивный характер действий Великобритании выступали с имперско-патриотических позиций. Вторые, несмотря на то, что это Япония напала на Россию без объявления войны, поливали грязью именно свою страну и дошли даже до поздравлений в адрес японского императора по случаю побед японцев. Да, либерализм всегда был мощным геокультурным оружием англосаксов.

Проникнув, как вирус, в социальную и идейно-политическую ткань неанглосаксонских обществ, он немедленно начинает работать в пользу «источника происхождения», поскольку именно Англия, а затем США были самопровозглашены образцом, моделью либерализма, институты которых надо было заимствовать, имитировать и т. д. Всё это называлось модернизацией и сама оценка развития всех обществ вне либерального англосаксонского ядра мировой системы стала зависеть от того, насколько успешно они имитируют/имплантируют англосаксонские, но объявленные универсальными, теорию и практику, принципы и ценности.

Ясно, что объективно это работало на ослабление стран-реципиентов либерализма, на подрыв их социально-экономического строя, на создание таких проблем, которые неорганичны для нормального развития этих обществ, а потому не могут быть решены адекватным образом (результат – распад, революция или диктатура, ещё менее либеральная, чем предшествующая власть); наконец, на усиление зависимости от англосаксонского ядра в экономике, политике, идеологии, на превращение в «нули» в мировой системе, в «крепостных» заморских «бар», пользуясь языком Суворина.

Универсализм русских играет с ними злую геоисторическую шутку: позволяя преодолеть этничность (а только это создаёт великие народы), он делает их крайне уязвимыми со стороны тех групп, которые этничность сохраняют, нарциссистически пестуют и используют в качестве мощного социального оружия.

Неудивительно, что оппоненты англосаксов в европейской и мировой борьбе избирали иную, чем либерализм, идеологию. И дело здесь не только в национальных и исторических традициях, хотя, конечно же и в них. Дело и в прагматичной логике борьбы на мировой арене: либерализм при его воплощении в качестве экономической практики был заведомо пораженческой стратегией для противников англосаксов, геоисторическим «троянским (англосаксонским) конём», поэтому Второй рейх противопоставил англичанам консерватизм, Третий рейх – национал-социализм, а Советский Союз – интернационал-социализм, коммунизм (марксизм).

Обе разновидности социализма и консерватизм предполагают коллективистскую мобилизацию – единственное реальное средство борьбы с ушедшим вперёд противником. Правда, англосаксам часто удавалось представить свою идеологию единственно (универсально) правильной, прогрессивной и нормальной и, ставя ситуацию с ног на голову, приписать свои успехи своим ценностям, идеям и самих себя выставить в качестве защитников свобод и прав человека в мировом масштабе. И это тоже очень важный фактор в борьбе.

Так, «холодная война», которая была войной прежде всего идеологической или даже психоисторической, психоментальной, была выиграна Западом прежде всего потому, что ему удалось привить небольшой по численности, но очень активной и влиятельной части советской верхушки свои взгляды на мир вообще и на советское общество в частности. Особенно обвальной (с помощью СМИ, кино) эта ситуация стала в перестроечном СССР. Никогда не забуду, как на международной конференции на о. Родос один индиец сказал мне, что с Индией в идейно-пропагандистском плане у американцев никогда не получится то, что получилось с СССР во времена горбачёвщины, поскольку, во-первых, индийцы практически полностью контролируют свою прессу и никому не позволят установить над ней контроль и, во-вторых, Голливуд никогда не вытеснит индийское кино, Болливуд (так по г. Бомбею, ныне – Мумбаи, называют центр индийской киноиндустрии) способен в Индии переиграть любого конкурента.

Один из факторов, облегчивших либеральной идеологии проникновение в домен «советской идеологии», «советского марксизма» и их разложения заключается, помимо неверия в них уже к началу 1970-х годов основной массы населения, в наличии у либерализма и марксизма общего – веры в универсализм и прогресс, ведь либерализм и марксизм суть две составные части или даже два аспекта прогрессистской и рациональной геокультуры Просвещения, у них имелся «универсальный лексикон».

А вот, например, с национал-социализмом, где царили не разум, а воля, не универсализм, а почва, кровь и раса, ситуация была принципиально иной. И в этом была как сила гитлеровского режима и национал-социализма внутри страны и вне её в экономической сфере, так и её слабость в сфере международной политики и мировой прогрессистской «идеологии» – здесь Гитлер с его режимом оказывался изгоем, воплощением досовременного строя и просто мирового зла. На самом же деле, в силу национальных традиций, исторической ситуации «длинных двадцатых» (1914-1934 гг.) в Германии и Европе, логики мирового развития (структурный кризис капитализма первой трети ХХ в.) у гитлеровского, да и у любого немецкого режима, не согласного стоять на коленях перед англосаксами и, более того, готового побороться с ними за гегемонию в капиталистической системе и в то же время выступающего с антикоммунистических позиций, выбор был небольшой. Ситуация советских коммунистов была в известном смысле проще и яснее.

Коммунизм, национал-социализм и универсализм, или кое-что из области социоидеологической комбинаторики. Коммунистический проект был просвещенческим, универсалистским, он основывался на признании разума, всемирно-исторических законов и на вере в прогресс. В этом смысле, несмотря на противостояние капиталистическому миру с господствующей в его ядре идеологией либерализма, у коммунизма был универсальный (в прямом и переносном смысле слова) лексикон для общения с западными демократиями. Марксизм, как и либерализм, – идеология универсалистская.

Программа нацистской Германии не посягала на капитализм, не предполагала его разрушения. Она должна была изменить правила игры в капиталистической системе – с универсалистских на партикуляристские. Иерархия и месторасположение в капиталистической системе, согласно нацистскому подходу, должны были определяться расово-этническим критерием – да здравствуют циркуль (но не масонский, а обычный) и линейка!

Коммунизм был попыткой построить антикапитализм («посткапитализм») на универсалистской основе, иными словами, покинуть капитализм по универсалистским рельсам – так сказать, просвещенческий антикапитализм. Национал-социалисты играли не только по другим правилам, но и на другом поле. Они хотели уйти не из капитализма (он сохранялся), а из современного (modern) общества и создать капиталистический социум и Рейх на партикуляристской, антиуниверсалистской основе – так сказать, антипросвещенческий и антихристианский капитализм (привет от тысячелетнего германского язычества и варварства). Отсюда – и неприятие как христианства, так и либерализма (и, естественно, либеральной (буржуазной) демократии), и германство как традиция комбинирующая варварство и язычество. Всё это оказалось весьма кстати. Гитлер и есть воплощение и продукт этого синтеза. В то же время, если одна сторона для данного синтеза «обеспечивалась» особенностями и логикой развития капиталистической системы и положения Германии в ней, то другую сторону могла обеспечить только специфическая немецкая традиция, её реакция на все виды универсализма вообще.

Немецкий антиуниверсалистский бунт. Под этим углом зрения национал-социализм и гитлеровский режим – это практический ответ с запозданием на 150-200 лет французскому Просвещению, французской революции и Наполеону, материализация специфическим образом немецкого романтизма (то, что Гитлер был романтиком, сомнений не вызывает). Но дело не в самом Homo Hitler, а в том, что он представлял мощную традицию германского духовного развития.

В опубликованной в 1945 г. книге «Западный мир» Ройс Брир писал, что немцы к середине XIX в. оказались у «мёртвого конца» цивилизации просвещённого (и просвещенческого) Запада и превратились «в совершенное средство для тёмных сил нецивилизованного (uncivilized) прошлого… Они поставили грандиозную задачу контрреволюции по отношению к революции 1789 г.», и немецкий народ превратился в становой хребет внутриевропейской атаки против Запада, западной цивилизации.

Культурно-психологическую основу этой атаки Брир называет «культурой рождественской ёлки», в которой мечтательная, «не от мира сего» сентиментальность бюргерского типа (жена, дети, друзья, церковь, жареный поросёнок, кружка пива, чистая скатерть и т. п.) заменяет цивилизацию в строгом смысле этого слова и где нежная и светлая любовь к своему легко сочетается с ненавистью к чужому, с мрачным и кровавым культом вагнеровского «Кольца», а чувство порядка и правильности заменяет чувство справедливости.

Хотя Брир несколько сгущает краски по поводу нецивилизованного (причём не в отрицательном – noncivilized, а в положительном – uncivilized смысле) прошлого, по сути он точно уловил особость положения немцев в системе европейской цивилизации и обозначил их геоисторическую и геокультурную деятельность между 1848 и 1945 годами, особенно таковую Гитлера, как бунт против европейской цивилизации, немецкий национальный ответ европейскому универсализму. Немецкий историк Голо Манн, сын Томаса Манна, заметил, что гитлеровская революция была полностью немецким явлением, тогда как революция 1848 г. в Германии (её, кстати, превозносит Брир), была всего лишь имитацией Запада, к тому же неверно – на западоцентричный манер – понятой и представленной Марксом.

Однако немецкий романтизм первой трети XIX в., ни гитлеровский рейх не были первым бунтом против европейского универсализма. Первым бунтом такого рода были 95 тезисов монаха-августинца Мартина Лютера, «прибитые» 31 октября 1517 г. в канун праздника Всех Святых к дверям часовни в Виттенберге.

Не случайно именно немцы стали застрельщиками протестантской революции – религиозного националистического бунта против религиозного универсализма. Немцы почти постоянно оппонировали универсализму. Здесь не место говорить о причинах этого явления – это большой и сложный вопрос, выходящий далеко за рамки борьбы за господство в Европе. Поэтому ограничусь одним тезисом.

Один тезис. За целое тысячелетие христианство с его универсализмом так и не смогло как следует укрепиться в германском Барбарикуме и по-настоящему, содержательно преодолеть язычество. Вальтер Шубарт, подчёркивая, что не даёт оценку, а лишь констатирует факт, заметил, что немец – «нехристианин в самой глубинной основе своего сердца, он собирательный образец нехристианских черт и сознаёт это». Эта нехристианскость тесно связана с земляческим укладом жизни немцев, их партикуляризмом, не универсализмом. Послушаем ещё Шубарта: «Немец – чистейший представитель «частичного» человека. Немецкость – это протест части против целого (именно в этом смысле Достоевский назвал немцев протестующим народом»). А когда партикуляризм сталкивается с универсализмом, он легко превращается в бунташный антиуниверсализм.

В «германизированное христианство» был встроен мощный потенциал антиуниверсализма, который, помимо традиции, подпитывался и европейскими политико-экономическими обстоятельствами (достаточно взглянуть на политическую карту германских земель в Средние века и раннее Новое время). Этот антиуниверсализм, как только предоставлялась возможность, выплёскивался в качестве «немецкого бунта, осмысленного, а потому сверхбеспощадного» против универсализма, будь то католицизм, европейскость (Брир: «Немецкий народ не чувствует себя в Европе как дома. Он обладает такими базовыми свойствами, которые по сути не являются европейскими. Возможно главное из них – раздражительность, вспыльчивость, нетерпимость», т. е. варварские качества, которые обычно смягчаются культурой и цивилизацией) или просвещение, либерализм или марксизм.

Под таким углом зрения гитлеровский национал-социализм (кстати, весьма враждебно относившийся к христианству) оказывается последним и сверхмощным, с одной стороны, вобравшим все предыдущие бунты язычества и немецкого партикуляризма против универсализма в принципе, с другой, получившим в качестве своей основы индустриальный капитализм; это попытка окончательного решения вопроса «Германия и Европа». Поскольку на пути решения этого вопроса стояла европейская система государств, идейной основой которой были либеральные принципы, то она, естественно, должна была быть сметена, а на её место поставлена имперски объединённая на германский лад континентальная Европа – райхосоюз. Но дело вовсе не только в идейном обрамлении европейской системы государств, а в её сути и в том, каким ликом она поворачивалась к немцам, какое место отводилось/указывалось им в ней.

Немцы и европейская система государств: болезненный опыт. В течение веков европейская система государств конструировалась так, что немцы проигрывали – либо оказывались вообще лишёнными своей государственности (как это произошло в Вестфальской системе, установившейся после Тридцатилетней войны), либо ставились в невыгодное (как после Наполеоновских войн) или просто унизительное и катастрофическое положение (как в Версальской системе после Первой мировой войны), с которым невозможно было мириться и немецкий народ не смирился, использовав в качестве оружия борьбы национал-социализм. Многовековой, коренящийся в язычестве партикуляристский инстинкт совпал с логикой борьбы в мировой системе эпохи кризиса классического и становления государственно-монополистического капитализма и отлился в национал-социализм в теории и практике и в стремление уничтожить систему государств (с XVII в. почти каждая новая структура этой системы ухудшала положение немцев и германских княжеств и государств, с необходимостью вырабатывая в них отрицательные чувства) и объединить Европу в рамках новой империи – Тысячелетнего Третьего рейха. Так многовековое германское прошлое предоставило средства для решения новейших проблем и дилемм, а эти последние создали спрос и условия для актуализации этого прошлого. Именно катастрофическая ситуация после поражения в Первой мировой войне заставила немцев максимально напрячь силы и интеллект – особенно последний – чтобы действовать в ограниченных возможностях того небольшого выбора, о котором я сказал выше.

В 1944 г. Карл Поланьи писал, что потерпев в 1918 г. поражение, Германия сумела понять как его причины, так и то в XIX в., что привело к ним. «Нечто вроде зловещего интеллектуального превосходства (над противником. – А.Ф.) было выработано её государственными деятелями тридцатых, поставившими задачу разрушения (существующего мирового – версальского – порядка. – А.Ф.), которая предполагала развитие новых методов финансов, торговли, войны и социальной организации». Но то же можно сказать и о большевиках в России. Правда, с той лишь разницей, что целью глобального проекта большевиков было уничтожение капитализма и социосистемная перестройка мира на антикапиталистической основе, а целью Гитлера – прежде всего германизированная Европа. Средством достижения этой цели стал замешанный на дрожжах немецкого партикуляризма и выпеченный в индустриально-промышленной капиталистической печке национал-социализм, ставший во многом ловушкой. В середине XX в., века универсалистского, оптимистичного и циничного, идеология, замешанная на мифологии в духе «гибели богов» и партикуляризме расы и крови, мрачная риторика Vernichtung’a и Weltfeind’a едва ли могли быть эффективными за пределами Рейха (время фэнтэзи, жанра который займет место научной фантастики, наступит в конце века).

Избрав партикуляристскую, антиуниверсалистскую идеологию в качестве идейного средства борьбы за мировую гегемонию вообще и гегемонию в капиталистической системе в частности, нацисты социокультурно противопоставили себя доминирующей просвещенческой (либерально-марксистской) геокультуре Современности (1789-1991) в целом – геокультуре, коренящейся в Просвещении, бросили ей вызов. И не только ей, а Модерну как социокультурному типу. С этой точки зрения, в известном смысле правы те, кто квалифицировал нацистский проект как бунт темных сил прошлого против Просвещения и Великой Французской революции (а еще точнее – Великой европейской революции) 1789-1848 гг., как контрреволюцию в самом широком смысле этого слова. На знамени этой контрреволюции было начертано: Государство, Раса, Воля. Так Воля была противопоставлена Разуму, Раса – Человечеству, Государство – Индивиду и его обществу, т. е. гражданскому.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39