Андрей Буровский.

Холод древних курганов. Аномальные зоны Сибири



скачать книгу бесплатно

Страх перед Колькой возрастал тем больше, чем больше шло по городу мрачных слухов: что Колька собственноручно расстреливает за городом пойманных в городе офицеров и «заговорщиков». Приписывалось ему и участие в расстреле отца Анисима, старого священника, – тот хранил у себя, невзирая на запреты, письма одного из великих князей. Поговаривали о прямом участии Кольки в убийстве Потылицыных – супружеской пары, закопавшей на своем участке винтовку – «на всякий случай».

На самом деле единственной, кого расстрелял Колька, оказалась Зина Потылицына. Ада Лебедева давно благоволила Кольке, все хотела ему специфически «помочь». Она собственноручно раздела Зину до белья, втолкнула ее в комнату, где уже поддал спирту, закусил студнем и закурил папиросу революционер Колька Сорокин. Зина до такой степени одурела от матерщины, окриков, оплеух, угроз, что очень может быть, окажись Колька поопытней, он и смог бы ее взять без особенного труда: очень уж все на свете перемешалось в светловолосой головке этой домашней, тихой девушки, слишком уж сместилось все «можно» и «неможно».

Но Колька был слишком неопытен; нет бы ему налить Зине спирту, дать закусить и закурить, рассказать что-нибудь героически-революционное, намекнуть на зависимость судьбы родителей от ее поведения…

Колька же действовал прямолинейно; поцелуй, с которого он начал, мало отличался от заушин и окриков, а их в этот день Зина получила очень много. И, конечно же, шарахнулась от насильника. Попытка потянуть за руку, усадить на колени повлекла только судорожное сопротивление; спирт гудел в голове, звенел в ушах, разливался по всему телу мягким облегающим теплом; Колька начал сердиться всерьез, замахал «маузером» перед носом несчастной Зины.

– Ты… Ты контрреволюционный эл-лемент, да? Контрреволюционерка, да?! Враг народа?!

– Отпусти ты меня… Не хочу!

– А за счет труд-дового нар-рода жить (ик!) это ты х-хочешь?! Т-тебя стрелить давно надо з-за твои все д-дела н-нехорошшие…

– Ну и стреляй! Стреляй, палач!

Спирт продолжал кружить голову. Перед Колькой стояла почти совсем голая девушка с дрожащими губами, с горящими недобрым огнем глазами, бросавшая ему «стреляй, палач!». Не выстрелить – значило дать слабину, не доказать ей, что готов применять оружие всерьез. Колька навел «маузер» между глаз Зины; у девушки дрожали губы, и все равно она проорала еще что-то про «все равно не отдамся»; Колька потянул за спуск. Оружие отдало сильнее, чем он думал, а лицо девушки исчезло. Какое-то время Колька даже не очень понимал, что произошло, только через полминуты разглядел он неподвижную Зину, опаленное отверстие над ее правым глазом, извилистую струйку крови. И задохнулся, захлебнулся от жалости и отвращения пацан, разглядывая это тоненькое, еще толком не сформировавшееся тело, такое белое в сравнении с кожей его, Кольки, рук, такое отличное от его собственного и такое желанное.

В эту ночь он напился до полного забвения окружающего (что и намеревался сделать) и ужасно чувствовал себя наутро.

Товарищи по партии опохмелили Кольку, объяснили ему, что все это полная ерунда и что если психовать из-за каждой неуступчивой девки, то никакого коммунизма не построишь. Колька слушал советы старших товарищей, пил и приходил в себя, но это преступление оставалось единственным, которое он совершил собственноручно. Что интересно – именно этого убийства Кольке вовсе и не приписали в городе, но зато приписали убийство родителей Зины, к которому он не имел ни малейшего отношения.

А дальше запахло все-таки чем-то хорошим… К лету 1918 года наши все-таки подвинулись к городу, большевики кинулись бежать. Бежать, конечно же, не просто так, а прихватывая с собой все, что только удавалось прихватить.

Не так давно в Красноярске вышла книга, в которой некий Бугаев[4]4
  Бугаев Д. А. На службе милицейской. Книга первая. 1917–1925 гг. Часть первая. Красноярск, 1993. С. 165.


[Закрыть]
описывает, как «наши», в смысле – «ихние», конечно же, собираясь драпать после падения советской власти в Красноярске, подчистую грабили город. Среди всего прочего упоминается и момент, когда «ихние» явились в сплавную контору, возглавляемую К. И. Ауэрбахом… Золота они там не нашли – его уже успели спрятать, потому что даже добрый, спокойный К. И. Ауэрбах к тому времени начал понимать, с кем он имеет дело. Взяли «только» то золото, которое принадлежало лично К. И. Ауэрбаху, порядка полутора пудов. К сожалению, мы живем в эпоху, когда признание в соучастии в преступлениях сходят с рук.

Ну вот, награбив золота побольше, коммунисты рванули на север, и, конечно же, с ними и Колька. Это был, наверное, самый юный беглец на пароходе, везущем большевицкое золото на север, к морю – туда, где есть шанс сбежать с награбленным за границу. И тут, на этом пароходе, пришел конец бедному Кольке: парень наклонился, свесился за борт посмотреть, как работает в воде колесо, да и свалился за борт… Все-таки Колька оставался просто самым обыкновенным подростком!

Разумеется, никто и не подумал остановиться, спустить на воду спасательные шлюпки. Ширина Енисея в этом месте никак не меньше двух километров, и до ближайшего берега – порядка метров 800 в очень холодной, очень быстрой воде. Разумеется, Колька не выплыл. Есть и такая версия, что свалился он прямо перед самым колесом, и лопасть колеса – деревянная плаха толщиной сантиметров в восемь – обрушилась на него уже в воде. Во всяком случае, с этого дня, как принято говорить, «Кольку больше никто никогда не видел».

О том, что было дальше, официальная советская книжка повествует следующим образом: «Г. С. Вейнбаум по решению губисполкома вместе с группой членов губисполкома и красногвардейскими частями отступил по Енисею на пароходах в сторону Туруханска. Но колчаковцам и интервентам удалось пароходы настигнуть. Вместе с десятками других революционеров Г. С. Вейнбаум был направлен в красноярскую тюрьму. В ночь с 24-го на 25 октября, в канун первой годовщины Великого Октября, он был расстрелян вместе с соратниками на станции Красноярск, в „эшелоне смерти“ белочешских интервентов»[5]5
  Богданович К. В., Лопатин З. П. Красноярск. Красноярск, 1969. С. 50–51.


[Закрыть]
.

Такова участь большевичков, у которых дата смерти помечена 1919 годом. У другой части год смерти 1918-й, и про них, в частности про Аду Лебедеву, рассказано: «…27 июля 1918 года при переводе с пристани в тюрьму была зверски замучена белогвардейцами вместе с Т. П. Марковским и С. Б. Печерским. Пьяные казаки выхватили их из толпы пленных, отвели на берег Качи и там зарубили»[6]6
  Богданович К. В., Лопатин З. П. Красноярск. Красноярск, 1969. С. 54.


[Закрыть]
.

Все почти так, кроме одной, но весьма характерной детали. Моя первая учительница в той самой начальной школе № 1 Зинаида Ефимовна (фамилию забыл) рассказывала нам, четвероклассникам, в 1965 году, как жители города встречали приведенные обратно в город пароходы. «Белогвардейцы и казаки» прилагали все усилия, чтобы сохранить жизнь арестованным большевичкам – уже хотя бы для показательного процесса; а вот население города очень хотело добраться до своих мучителей как можно скорее. Кого-то войскам удалось утащить с собой, именно эти большевички на этот раз отделались плевками в морды, оплеухами и пинками. Но некоторым повезло меньше – их оттащили от кордона войск и, как выразилась Зинаида Ефимовна, «буквально растянули на части». По словам учительницы, ее мама присутствовала при этой сцене.

Я тогда был слишком мал, чтобы задать вопрос: а что делала там ее мама? Мама Зинаиды Ефимовны? Только смотрела, как жители Красноярска казнили Аду Лебедеву и прочую шушеру, или принимала в этом более активное участие? Прошло много лет, прежде чем я стал задавать себе такого рода вопросы.

А двоечник Колька Сорокин… Жаль, если это привидение исчезло навсегда и уже никогда не возникнет в здании бывшей «суриковской гимназии». Привидение это на редкость спокойное, тихое. Оно не мешает совершенно никому и никого не в силах напугать, даже самого впечатлительного человека. А вместе с тем это привидение так полезно для воспитания молодежи, так ценно, чтобы направлять современных двоечников и разгильдяев на путь добродетели, что будет особенно жалко его навсегда потерять.

Глава 3. Купцы и клады

Мертвецов всегда оставляют стеречь клады… А вдруг он как раз сейчас поднимет свой череп и что-нибудь скажет?!

М. Твен

О богатствах очень многих сибирских купцов ходили мрачные легенды – поговаривали, что начало им положено разбоем… Существовала даже своего рода методика, при которой награбленное, заляпанное человеческой кровью сокровище уже могло пойти «впрок».

Сибирские купцы, и вообще русское население Сибири, верили, что клад должен «отлежаться». Тот, кто его положил, пользоваться им не смеет. И дети его тоже не должны, а очень хорошо, чтобы не пользовались и внуки. Если дети награбившего и положившего найдут и выкопают клад, наверняка придется им плохо. От этих денег не будет им большого добра, потому что на кладе – проклятье тех, кого ограбил положивший. Четвертое поколение может пользоваться кладом без проблем. С внуками – положение неопределенное. То ли они могут пользоваться награбленным, то ли еще нет… К тому же ведь не всегда доживает человек до разумного возраста правнуков, а вот со взрослыми внуками, как правило, успевает пообщаться…

Легче всего по этому поводу фыркнуть на «суеверия отсталых людей». Но вот история купеческой семьи Матониных – история совершенно подлинная и хорошо документированная.

Начинается история с того, что в богатом селе Кекур, в 80 километрах к северу от Красноярска, жил такой мужичок – Петр Григорьевич Матонин. Этот смиренный трудолюбивый крестьянин не только пахал землю, но и занимался своеобразным отхожим промыслом: грабил проезжих на Енисейском тракте и на всякий случай убивал – чтобы не оставлять свидетелей этих дел. Сам деньгами не пользовался, детям тоже не дал и закопал клад, чтобы им могли пользоваться потомки. Внуку Козьме рассказал о кладе, как и полагается. Видимо, до правнуков не дожил. Внук Козьма пустил капиталы в ход, стал богатейшим купцом.

Слух о неправедном богатстве Матониных шел широко… Очень может быть, что именно Матониных и вывел в своей «Угрюм-реке» Вячеслав Шишков. Впрочем, рассказы о разбойничьих кладах, положивших начало состоянию, рассказывали во многих местах, обо многих семьях – вовсе не только про Матониных.

С Матониными связано и еще одна, совершенно классическая история… Рассказывают эту историю в разных вариантах, но меняются, в общем, несущественные детали. Говорят, на пиру, во время свадьбы сына, дарит счастливый купец невестке то ли бриллиантовую брошь, то ли колье… Сама драгоценность в народной молве указывается разная, но вот дальнейшее уже везде одинаково: вскакивает некий старый купец с придушенным воплем:

– Это же брошь моей матери! Где взял, убивец?!

В разных вариантах драгоценность может оказаться принадлежащей и бабке, и тетке, и вполне может это быть не брошь, а колье, браслет или серьги – вряд ли важно, что именно. Во всех версиях повторяется мотив «узнанного сокровища», когда за одним столом встречаются и чуть ли не собираются женить детей внуки и правнуки убийцы и убитого.

Еще один классический мотив: когда потомок спрашивает у предка, отца или деда, – насколько справедливы слухи о неправедно нажитом богатстве? Трудно отделаться от мысли, что и этот сюжет «подсказала» судьба Матониных.

Потому что у Козьмы Матонина собственный сын и наследник спрашивал: говорят, прадед мой – убивец и разбойник, и капиталы наши – на крови… Как быть? Козьма прямо ничего не ответил, а посоветовал сыну двусмысленно: ты молись, давай больше на богоугодные дела, делись с людьми… авось и простится! Аверьян Козьмич так и поступал: в родном Кекуре построил гимназию, построил новый придел к церкви; в Минусинске золотил церковные купола, строил школы; в Енисейске дал 100 000 рублей на дела народного образования – деньги по тем временам неслыханные. Помогал и частным лицам, и целым экспедициям.

По всем описаниям, он был очень хороший человек, этот Аверьян Кузьмич – порядочный, честный, добрый, разумный в требованиях. Каждое лето отдыхал он в родном Кекуре – так не было ни одного ребенка, которому что-нибудь не подарит, специально для детей привозил сладости. Его жена, Ольга Диомидовна, сама учила девочек шить, вышивать, привозила нитки, материю. Аверьян Кузьмич на свои средства построил пятиклассное училище в Кекуре, для детей села и прилегающих к нему волостей… Был очень скромный человек, не позволял рисовать с себя портретов, писать про себя в газеты.

Только вот собственных детей у этих Матониных не было… Были только племянники – родные и двоюродные, а своих кровных Господь не давал. После того, как умер их первенец, младенцем, не жили дети у главных, самых богатых Матониных. Ольга Диомидовна сколько молилась, сколько на монастыри и иконы жертвовала – а не жили ее дети, и богатство должно было уйти к родственникам – тоже Матониным, но не прямым потомкам Петра Григорьевича. В 1914 году семья окончательно разорилась – вся! Богатство, извлеченное из чугунного котла, набитого золотом, так и расточилось, исчезло.

Сам Аверьян Козьмич до того не дожил, скончался в 1883 году и похоронен в родном Кекуре. В 1913 году прошел слух, что в гроб к Матонину положен золотой кортик… Благодарные односельчане разорили могилу, выкинули его останки, и кости Матонина таскали по всему Кекуру собаки.

В 1920 году во время уборки в кекурской школе во времянке нашли портреты Аверьяна Козьмича. Так сказать, кровопивца и эксплуататора. «Куда их?» – «А в огонь!» Тогда дети выкололи глаза портрету и долго издевались над ним, перед тем как бросить в огонь.

В 1931 году построили в Кекуре свиноферму; подходящей плиты для варки пойла не нашлось, а рядом валялась надгробная плита с могилы Аверьяна Козьмича. Ее и использовали – положили надписью вниз, к лижущим языкам пламени, варили на плите пойло свиньям.

В наше время известно об этом человеке очень мало, и даже внешность его неизвестна – наверное, эти портреты, сожженные в 1920 году, были единственные. Так, выходит, и сгинул он бесследно, правнук разбойника, сколько ни жертвовал на школы и на церкви. Знающие люди говорят – все это потому, что пользоваться золотом стало третье поколение, а не четвертое. Если бы клад вылежался еще одно поколение – семья Матониных вполне могла бы процветать и до сих пор…

Верить или не верить в проклятие я предоставляю читателю – но вот что рассказанное есть чистая правда, хорошо документированные факты – тут ничего не поделаешь!

Глава 4. Мифы крайкома

– У Чехова сказано: врут, будто без кислорода жить невозможно! На самом деле только без денег жить невозможно! Га-га-га!!!

– И без кислорода жить возможно, и без денег жить вполне возможно. Вот без правильной идеологии жить и в самом деле невозможно.

Из материалов какого-то съезда КПСС

Мохнатый человек

В 1991 году, после крушения советской власти, так называемые крайкомовские дачи перешли к новым хозяевам. Сами эти дачи не представляют собой ничего такого потрясающего: просто уютные домики под соснами, в приятном месте, ничего больше. В домиках есть телефоны, холодильники и телевизоры, а прислуга приносит вполне съедобные обеды и ужины. Всего-навсего! В советское время крайкомовские дачи были эдаким островком высокого уровня жизни в океане просто неприличной нищеты… но это уже второй вопрос.

В это поганенькое место после 1991 года попало много новых людей, в том числе людей довольно случайных, из волны «демократов» разлива конца 1980-х. Большая часть из них в «коридорах власти» продержалась в среднем не более года-полутора, но это уже отдельная история. Главное, что на какой-то короткий момент всегда закрытое пространство стало открытым для неких новых людей. Один из них, клинический демократ из «клуба содействия перестройке», попал в краевую администрацию в команде местного (очень местного) писателя С. и вскоре угодил на «крайкомовские дачи» вместе с женой и трехлетней дочкой.

Зима в 1991 году выдалась очень напряженная, впервые за длительный срок этот человек смог отдохнуть. В том числе подольше поспать по утрам. Дочка вставала, играла какое-то время сама, пока не встанут папа с мамой. Ситуация, думаю, знакомая многим из читателей.

Так продолжалось дня два, вроде бы все были очень счастливы, но только на третий день дочка забастовала:

– Я не хочу тут… Поехали домой!

Как ни старались папа и мама, но уговорить ребенка не получалось. У девочки были какие-то свои причины не хотеть тут оставаться, и все тут… Потребовались долгие расспросы, уговоры, беседы, пока ребенок не сказал наконец:

– Тут мохнатые дяденьки бегают…

– Где?! Ты посмотри, все тут одетые!

– Это они сейчас одетые… Утром вы спите, а черный такой, мохнатый, ходит… Я боюсь!

Ребенок ударился в слезы, с трудом удалось убедить – завтра папа проснется вместе с тобой; не бойся, Ирочка, мы его…

В полвосьмого утра солнце еще не пекло, Женя даже почувствовал некоторое удовольствие от такого раннего вставания. Он даже предложил дочке сбегать на заводь до прихода мохнатых людей, но ребенок был очень напряжен:

– Папа… Вон он!

К собственному изумлению, Женя и впрямь увидел какое-то странное существо, мелькнувшее в сосновом подлеске. Больше всего оно и впрямь походило на человека, покрытого густой черной шерстью, но Женя быстро разглядел торчащие над макушкой острые уши, гораздо больше медвежьих или волчьих. У человека не могло быть ни таких ушей, ни такой круглой головы, словно шлем, ни такой хищной походки. Первой мыслью Жени было то, что кто-то привез сюда человекообразную обезьяну… Но он тут же отогнал от себя эту мысль как совершенно ни с чем не сообразную.

– Эй, ты! Постой! – закричал Женя, попытался бежать к этому существу. Дочка осталась возле домика, Жене было неприятно думать, что ребенок остался без защиты, один, может испугаться… На полпути он еще подумал, что такое существо может быть здесь не одно, мысль об оставленной дочке сделалась особенно острой.

А существо вдруг легко побежало через сосняк, удалялось в сторону леса, отделенного от дач кирпичной стеной. Женя остановился посмотреть, что делает ребенок. Дочка стояла там же, стиснув ручки на груди, и Женю обожгла мысль, как ей должно быть сейчас страшно. Но никакого другого существа он не увидел, опять повернулся к тому, за которым бежал. Оно стояло за стволом, держась за него обеими руками, и как будто ждало Евгения. Тот еще раз крикнул «Эй!» и шагом направился туда. Существо побежало, потом снова остановилось и так же охватило ствол дерева. Встало и ждет, хотя непонятно, чего. Женя хотел гнаться еще, он только вошел в азарт погони, стал искать на земле палку, кирпич… что-нибудь. Но хватило ума сообразить – он углубляется в лес, перестает видеть ребенка, а дочка скоро не сможет увидеть его. Он еще раз погрозил существу (оно никак не реагировало) и вернулся к дочке. От домика существа не было видно.

– А там был еще один такой дяденька… – сообщила Иринка, как только папа взял ее на руки.

– Где?!

– А он за тобой шел…

Тут только Евгений сообразил, что его, кажется, заманивали. Что, может быть, он только случайно избежал крупной беды. Семья уехала с дач в тот же день, а Евгений начал копаться в демонологии – все выяснял: кого же это он с дочкой видел?! Зрелище советского демократа, пытающегося определить разновидность беса, как определяют вид незнакомой птички – по справочнику, радует необычайно!

Если же серьезно, то согласен с главным: именно таких существ древние евреи называли «садаим»; именно их появление на развалинах Вавилона описывал пророк Исайя. Древние эллины называли их «даймонас». Это слово вошло во все европейские языки, а в русском языке приняло форму «демоны». Принадлежность их к силам зла очень трудно отрицать, люди бывалые не советуют с ними общаться. Стоит ли удивляться, что такого рода создания водятся именно в обители крайкома? Так же мало удивляет меня, что коммунисты то ли мирились с присутствием бесов, то ли попросту не замечали их. Может быть, особо клинические экземпляры коммунистов даже не верят в их существование.

Дяденька, подвези…

Люди, склонные к ханжеству, легко осуждают «новых русских» за их склонность ходить в баню с проститутками. Находятся и завистники, которые и осуждают «новых русских» только потому, что не они сами таскают девок в баню… Люди умные и образованные пожимают плечами: а что, баня с девками – это изобретение 1991 года?! Не будем углубляться в Древний Рим, но ведь и в СССР занимались тем же самым. Что меньший контингент был «допущен» до непотребства, так можно еще поспорить, какой вариант «лучше»: большое число желающих и допущенных или малое число допущенных при большом числе осуждающих, глотающих слюни и делающих революции. Тут, право, есть место для полемики.

Но, во всяком случае, и в СССР строились спецбани для спецконтингента. Вот хотя бы сооружение при выезде из Дивногорска в сторону Красноярской ГЭС: здоровенная двухэтажная банька, оборудованная всеми необходимыми кабинетами типа массажного или парикмахерской. Строили это сооружение еще «созидатели величайшей в мире Красноярской ГЭС», на те самые народные денежки – караваны МАЗов, «Ты покоришься, Енисей!», палатки первых строителей… Народ захлебывался в романтических воплях – а люди, знающие цену трудовому энтузиазму – цену в самом прозаическом, самом натуральном смысле, уже строили их руками и на деньги «всесоюзной стройки» спецбаньку для себя и для красноярского начальства. И построили.

В эту спецбаньку возили, естественно, податливый крайкомовский «инвентарь», возили толпами комсомолочек из «местных организаций», но вот где-то в конце семидесятых, похоже, произошел некоторый «затык»… Грубо говоря, сложился некий контингент, который хотел все новых и новых девочек, а запас «новых» девочек иссяк… То есть шлюхи-то были, да что за радость – пускать их по третьему кругу! Но нет безвыходных положений, и не бывает проблем, которых не решили бы большевики.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8