Андреас Штайнхёфель.

Рико, Оскар и разбитое сердце



скачать книгу бесплатно

Посвящается Линн.

Добро пожаловать в наш мир, улиточка!


Любое использование текста произведения разрешено только с согласия правообладателя.


Перевод с немецкого Веры Комаровой



© 2009 by CARLSEN Verlag GmbH, Hamburg, Germany

First published in Germany under the title RICO, OSKAR UND DAS HERZGEBRECHE

All rights reserved.

© Steve Wells, illustrations, 2019

© Комарова В., перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2019

Вторник
На краю света


На дорожном щите было написано «Берлин». Красная полоска перечеркивала буквы слева направо. А может, справа налево. В общем, снизу вверх наискосок. Здесь город заканчивался.

– Ну что, Рико? – спросил рядом со мной Вемайер. – Нравится тебе тут, за городом?

Дорога, по которой мы приехали, уходила дальше, прямая как стрела. Она делалась все уже и уже и вдали становилась просто черной линией. Над асфальтом дрожал горячий воздух. По обе стороны на полях возвышалась кукуруза, выцветшая и высохшая. Ветер шевелил стебли и листья, и они перешептывались, шурша как старая бумага. Надо всем этим висел огромный купол неба, похожий на опрокинутую гигантскую миску. Небо было синее-синее! Как вода в ванне, когда мама наливает туда душистую пену с запахом Средиземного моря.

СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ

Это море находится среди разных земель. Заканчивается оно у пролива Гибралтар. Дальше только океан. На берегу пролива на скалах сидят обезьяны и смотрят, как вода из моря утекает в океан. А может, наоборот, – притекает из океана в море. И тогда море там только начинается.

Обычно с чем-то прямым я справляюсь лучше, чем с поворотами и углами. Поэтому эта дорога между кукурузных полей имела все шансы мне понравиться. Но не понравилась. Тут за городом все такое длинное. И высокое. И широкое. Даже голова кружится. Вот идешь себе так, идешь. До без конца. А вокруг ничего, кроме кукурузы. А когда совсем уже заблудишься, на тебя набросятся страшные полевые хомяки.

Две недели назад, когда я еще лежал в больнице, Бертс подарил мне энциклопедию про животных. И там я видел фотографию этих хомяков. Они совсем не похожи на моих любимых и незабвенных Молли-1 и Молли-2. Да упокоятся с миром их золотисто-хомячьи души! Полевые хомяки – это огромные монстры со страшенными зубищами, длиннющими кривыми когтищами и толстенными щеками. А в них мешки. В каждый такой мешок легко поместится ребенок, а если ребенок маленький – так даже и на велосипеде. Если, конечно, он решится поехать из школы домой мимо такого опасного поля.

Я смотрел на кукурузу и от страха немножко потел.

Вот бы Оскар был сейчас рядом! Тогда бы я потел чуточку меньше. И хомяка бы не перекосило на одну сторону – ведь в другом мешке еще полно места.

Ой-ей-ей!

Я сжал губы и незаметно глянул через плечо. Вемайер остановил мотоцикл на пыльной обочине. Хром и ярко-ярко-красный лак сверкали на солнце. На сиденье лежали два шлема. Один большой, другой маленький. У Вемайера два сына, и один из них всего на год старше меня. На бензобаке – буквы BMW. Бертс ездит на «дукати», а это гораздо шикарнее! Но все равно было очень мило, что Вемайер посреди летних каникул повез меня покататься по окрестностям. Хотя, если честно, мне ужасно хотелось побыстрее смыться с этого страшного места. С таким же успехом мы могли бы сейчас стоять на самом краю света.

Я никогда еще не ездил за город. Даже на поезде. И как по мне, пусть все бы так и оставалось. Оказаться слишком далеко от Берлина для меня жуткий стресс. Но если в этом далеке есть что-нибудь поесть – тогда, конечно, дело другое! Вот как в Вальтерсдорфе, где ИКЕА. Мы ездили туда вместе с мамой и Ириной. Сначала покупали полки для гостиной, а потом на обед ели смешные такие шведские тефтельки – кот-пуляры! Но они совсем не из котов. И не пуляются. Просто они вкусные. А еще вкуснее – шведские вафли на десерт. Это такие маленькие сердечки. Сверху на них вишни и сахарная пудра. Как будто из сердечек сначала капала кровь, а потом на нее падали снежинки, и…

– Рико? Ты здесь? Всё в порядке?

– А?

– Так нравится тебе за городом?

– А-а… да, тут здо-оровско. Спасибо большое, что вы меня взяли.

Вемайер считал, что делает мне приятное, так что вполне справедливо немножко напрячься и сказать приятное ему. И еще – он же учитель. А с учителями никогда точно не знаешь: вдруг они и за поездки на мотоцикле оценки ставят?

Эта поездка была наградой за каникулярный дневник. Вемайер навестил меня дома, на Диффе. После моей выписки из больницы. И тогда я торжественно вручил ему свои записи. Но как только он отчалил с дневником под мышкой, до меня вдруг дошло: ведь теперь он будет знать обо мне кучу всякого разного!

Хотя почему и как я очутился в больнице, давно уже знал весь Берлин. Из телевизора и из газет, где меня называли Фредерико Д. А еще от фрау Далинг. Она рассказывала про это всем и каждому, кто покупал у нее в мясном отделе «Карштадта» хоть хвостик от салями. Но в дневнике я описал не только все приключение с Мистером 2000, а еще нашу с Оскаром историю. Как мы познакомились, как Оскара похитили и все такое прочее. И про Бюля там тоже много чего есть. По секрету: мне очень-очень хочется, чтоб он стал моим папой! Особенно с тех пор, как я узнал, что он полицейский. И про фрау Далинг, которую время от времени накрывает серое чувство из-за того, что она такая одинокая. А еще – в дневнике написано, что я по уши влюблен в Юле. На этих выходных она возвращается из отпуска со своим дурацким Массудом.

В общем, навыдавать еще больше тайн просто невозможно.

Вемайер наверняка все это уже прочитал. Но пока не обмолвился об этом ни словечком. Кто знает, что он теперь про меня думает? Я поежился. Втянул голову в плечи, стал потеть дальше и, не отрываясь, смотрел вдаль. А может, размышлял я, лучше просто взять и исчезнуть в таком кукурузно-хомячьем поле. Или просто убежать в сторону…

– А куда ведет эта дорога? – спросил я.

– Вниз на юг, – ответил Вемайер.

А потом добавил (вспомнил, наверно, что со сторонами света у меня не очень):

– Если представишь себе глобус, то юг будет, так сказать, в самом низу.

Глядя на дорогу, я решил, что это, так сказать, чушь. Потому что, когда доберешься до Южного полюса, тогда уж всё – ниже некуда. В какую сторону ни пойди – везде будешь снова подниматься вверх. Но это будет уже не на юг, потому что для него просто не будет места. Об этом изобретатель сторон света, ясное дело, не подумал. А отдуваться мне!

По Вемайеру было видно, что сам он никаких таких сложностей не испытывает. Он улыбнулся и тихо сказал:

– Красиво здесь очень, правда?

Я кивнул. Красиво, аж жуть. И жуть как хочется дать деру! Все равно в каком направлении и в какую сторону света.

– Такая тишина и покой… Мы вдали от города. Лето. Воздух как будто пьешь. Совершенно другой мир! Ветер гладит поля своей большой заботливой рукой. Прямо умиление какое-то, честное слово!

Он вздохнул. И вдруг мне на голову опустилась его большая рука. Легкая, как бабочка. Я осторожно покосился на Вемайера. Его восторженный взгляд охватывал все разом. И опрокинутую миску неба, и дорогу, и шелестящие хомячьи поля. Еще чуть-чуть – и он зарыдает от умиления. А утешать-то кому? Только этого мне не хватало! В таких делах я не силен. Стоит начать кого-то утешать – и я принимаюсь рыдать сам.

Вемайер, кажется, почуял, что его ждет. Он вздохнул еще только раз и убрал руку с моей головы.

– Ты, похоже, человек рациональный, да?



– Рациональный – это какой?

– Такой, кто не любит демонстрировать свои чувства.

Мне тут же захотелось возразить, но он ухмыльнулся, как бы показывая, что сказал это не всерьез. Ну, так оно и лучше. Юле однажды сказала, что я очень романтический мальчик. В тот момент мне ужасно хотелось ответить, что всю свою романтику я приберегаю для нее. Но я не отважился.

– Ну что, едем назад? – Вемайер кивнул на BMW. – Иначе ты опоздаешь на свою встречу.

Ну наконец-то!



Вемайер нахлобучил на меня мотоциклетный шлем. Я попробовал представить, что чувствует в своем шлеме Оскар. Он ведь ужас сколько всего боится! И всё потому, что ужас сколько всего знает про то, что в мире может пойти не так. Наверно, шлем помогает ему видеть не весь мир, а только его кусочек. Маленький и не такой опасный.

Я забрался на сиденье мотоцикла и последний раз посмотрел на дорожный щит с красной полоской, хомячьи поля и страшную прямую дорогу. Я изо всех сил пожелал, чтобы Оскаров способ сработал и у меня. Готов поспорить, что есть люди, которые от слишком долгого созерцания природы заболели. А может, даже и умерли.

Мне тоже было уже сильно нехорошо.

Вемайер нажал ногой на педаль, мотор взревел, и мы помчались.

* * *

Если ты необычно одарен и ходишь во вспомогательный учебный центр из-за лотерейного барабана в голове, то вести дневник – это просто изобретение века. Очень помогает от Маленькой Забывчивости. А от Большой Забывчивости не помогает, к сожалению, ничего. Это я знаю от герра ван Шертена. У его дорогой Ханны Большая Забывчивость началась после шестидесяти.

Когда мы только-только переехали на Диффе, герр ван Шертен вместе с женой каждый вторник приходил в культурный центр к «Седым Шмелям». Мама как раз открыла для нас бинго-вечера, и ван Шертены ей сразу очень понравились. Мне тоже. Герр ван Шертен нравился мне уже хотя бы за то, что ему было совершенно все равно, что я необычно одаренный. А еще он, как и я, считал, что фройляйн Вандбек – это кошмарный ужас. Фройляйн Элли Вандбек – главная по бинго-барабану. Я думаю, что она примерно такая же старая, как берлинская Колонна победы. А когда стоит на маленькой сцене в своем любимом черном костюме, кажется почти такой же высокой. Пальцы, которыми она выуживает из барабана лотерейные шарики, длинные и костлявые, а голос – будто в горле шебуршит крылышками моль.

– Красить волосы в черный цвет, в ее-то возрасте?! – шепнул мне однажды герр ван Шертен. – Какая же стремная тетка! Не удивлюсь, если на завтрак она уплетает необычно одаренных мальчиков.

– Правда?

– Какой мне смысл врать? Начинает, скорее всего, с ног и медленно продвигается вверх. А головы вскрывает ржавой открывалкой. Но это под самый конец.

– Почему под самый конец?

– Потому что у необычно одаренных там мало что можно найти. Оно того не стоит, понимаешь?

Тут он подмигнул и слегка меня пихнул. А я подмигнул в ответ. Я понял: он просто меня разыгрывает.



Его дорогая Ханна была такая же классная! Каждый раз она приносила мне шоколадку. Иногда даже не одну, а две. Но, достав из сумочки вторую, глядела так потешно, как будто не понимала, откуда же эта вторая шоколадка взялась. Как по мне, так шоколадок могло быть три. Или даже четыре. В сумке ведь места хоть отбавляй.

Но однажды герр ван Шертен появился у «Седых Шмелей» без своей дорогой Ханны.

– Жене все хуже, – объяснил он маме. – Головушка как швейцарский сыр стала, только дыр гораздо больше. И каждый день появляются новые. Большая Забывчивость. И от нее ничего уже не помогает. Совсем ничего.

Он тяжело выдохнул и сделал глубокий вдох, будто хотел разбавить воздухом печаль в голосе.

– Пришел сегодня в последний раз. Теперь надо неотлучно при ней находиться. Вы ведь понимаете?

Мама кивнула и погладила руку герра ван Шертена с коричневыми пятнышками. После этого мы долго-долго не виделись. А пару месяцев назад он пришел снова. Один. Его дорогая Ханна умерла уже больше года назад. Умерла от Большой Забывчивости.

А я-то надеялся, что они еще хоть разок придут на бинго вдвоем. Не из-за шоколадок. Просто очень хотелось посмотреть на дырки в голове дорогой Ханны. Иногда я думаю, что в моей голове тоже есть дырки. Ведь с запоминанием у меня довольно туго. Хотя что-то я все-таки запоминаю. И мои дырки, скорее всего, не очень большие. Но и тех, что есть, вполне хватает. Вот позавчера я пошел в «Эдеку». Мама сказала купить груши, черри-помидорки и что-то еще. По пути это «что-то еще» взяло и выпало у меня из головы. Прямо было слышно, как оно стукнулось об асфальт и разбилось. Помню, я подумал: если б это был арбуз – вот я бы тут насвинячил! Но груши и помидорки в голове все-таки остались.

И вот чтобы в голове оставалось побольше, я не бросаю свой дневник. Если нужно – в него можно заглянуть и узнать, что ты делал пару дней назад. А если повезет – там даже будет написано, почему ты это делал. Например, купил я эти самые черри-помидорки, но в холодильник класть не стал. Я разложил их рядком на подоконнике. По росту. Когда вчера утром мама вернулась из клуба, помидорки успели скукожиться. Мама спросила, зачем я это сделал. А этого я, к сожалению, тоже уже не помнил.

Из помидорок мы сделали соус к макаронам. И вкус у него был совсем не скукоженный. Так вот, вчера вечером, уже в постели, я как следует поразмышлял над всем этим. И решил вести дневник дальше. Только Вемайеру ничего говорить не буду. А то вдруг за это, чего доброго, образуется еще один бонус в виде сегодняшней поездки на мотоцикле. Мне и ее хватило выше крыши.

Край света – это вот совсем не по моей части.

Все еще вторник
Пять шариков шоколадного


На обратном пути в Берлин я сразу почувствовал себя лучше. Как будто внутрь пробралось немножко голубого неба. И еще парочка солнечных лучей. Подо мной гудел мотор, и во мне тоже все гудело. Особенно в животе. И поднималось оттуда до самых кончиков волос. Встречный ветер прохладно задувал под рубашку. Поношенная черная кожаная куртка Вемайера пахла как-то по-особенному. Таким специальным запахом безопасности, когда ты уверен – с тобой никогда не случится ничего плохого. Ужасно захотелось раскинуть руки в стороны и что-нибудь громко крикнуть! Но тогда меня снесет с мотоцикла. Нет уж, я ж не совсем того.

Я едва успевал вертеть головой – так быстро все вокруг менялось. И Берлин все больше становился Берлином. Вот вместо полей, деревьев и кустов по обеим сторонам дороги встали дома с большими садами. Потом сады делались всё меньше, а дома – выше. Они придвигались поближе друг к дружке, и вдруг – раз! – все закружилось и завертелось. Улица, по которой мы ехали, раздвоилась, потом снова и снова, машины сигналили и мигали, проносясь через перекрестки, по велодорожкам шуршали шины великов, по пешеходным дорожкам сновали люди.

Мы остановились на светофоре, и я загляделся на какого-то толстого дядьку в подтяжках с джек-рассел-терьером на поводке. Песик пристроился как раз перед входом в магазин косметики «Ив Роше» и прилаживал там противопешеходную мину. Наверно, ему не нравились ароматы, которые доносились на улицу из открытых дверей.

КОСМЕТИКА

Ирина однажды сказала, что в косметике прячется космос. Я, конечно, не поверил. Но, когда мама наклеивает на ногти звезды – я думаю, может, это и правда?

Из «Ив Роше» всегда пахнет чем-то приятным. Ирина говорит – смесью ароматов всего мира. Эти ароматы прилипчивые, и от них в голове делается как-то странно и дурманно. Но Ирина считает, в этом-то все и дело. Без дурманности они с мамой зарабатывали бы гораздо меньше денег. Когда мама с Ириной идут за новой порцией духов и косметики, чтобы приятно и дорого пахнуть на работе в клубе, я иногда тоже захожу с ними в «Ив Роше». Я уже проверял, не лежат ли там одурманенные или потерявшие сознание дети. Но никого не нашел. Может быть, их прячут в нижних ящиках полок с шампунями?



Я снова прижался к кожаной куртке Вемайера, втянул носом запах безопасности и подумал: вот было бы здорово, если бы такой можно было купить! На светофоре загорелся зеленый, и мы рванули с места. Я поднял руку и помахал джек-расселу. И тут же снова ухватился за Вемайера. Джек-рассел – самая суперская собачья порода на свете! Мне ужасно хочется такого! Но мама говорит, что держать собаку в большом городе – это мучительство. Я хотел спросить, с чего она это взяла. Ведь детей держать не запрещается. Но в последнее время задавать маме вопросы стало трудно. С ней уже несколько недель что-то не так. А что – я не понимаю.

Если бы мой дневник был фильмом, на этом месте случился бы флэшбек. Его любят вставлять в детективах, когда, например, кого-то загадочно убили. И вот убийцу схватили, и он рассказывает, как прикончил жертву.


ФЛЭШБЕК

Я услышал это слово от Бертса. Оно означает, что в фильме вдруг начинают показывать то, что было раньше. А фрау Далинг сказала, что раньше говорили «ре-ми-ни-сцен… что-то там». Очень длинное слово!

Зритель смотрит флэшбек и думает: а-а, так вот как это у него получилось! Какой же отчаянный парень! Был бы он еще чуточку отчаяннее, полиция его не сцапала бы. Но иногда удача отворачивается, и – ТЫДЫЩ! – за убийцей захлопывается тюремная решетка. Или он ускользает от правосудия, трусливо кончая самоубийством. Или его приговаривают к казни, или еще что-то в этом роде. Селяви.

СЕЛЯВИ

Это по-французски и означает «такова жизнь». Это мне объяснила Юле. У нее однажды был ухажер-француз. До француза был австралиец. А до него – флейтист неизвестного происхождения. Вот если б необычноодаренность была национальностью – тогда у меня появился бы шанс впечатлить Юле! Но это не национальность. Селяви, как говорится.

В моем дневниковом фильме зрители как раз в этот момент могли бы спросить: а куда это я вообще-то направляюсь на мотоцикле Вемайера? Что это за таинственная встреча, о которой он упомянул? И почему я не радуюсь, предвкушая ее, а наоборот, выгляжу печальным и задумчивым?

Тут изображение начинает дрожать, и звучит странная тревожная музыка. Зрители сразу догадываются: ага, сейчас будет флэшбек! И правда – хоп! – я вдруг лежу на белоснежной постели. В шикарной одноместной палате урбанской больницы. Голова забинтована. У меня конкретное потрясение мозга. Рядом на краешке кровати сидит мама. У нее измученный и очень озабоченный вид.

С другой стороны кровати стоит тумбочка. В нижнем ящике – тетрадка. А в ней – мой каникулярный дневник. Я закончил его вести три дня назад. На тумбочке – цветы и подарки: букет подсолнухов от Ирины и большая коробка марципановых конфет от фрау Далинг. Еще три просроченные шоколадки от Моммсена, энциклопедия про животных от Бертса и пара пластмассовых наручников с ключом от Бюля. А самое суперское – тяжелый серый камень! Почти круглый, побольше моего кулака. Его тоже притащил Бюль. Перед тем как отчалить в спецотпуск.

Этот камень старый Фитцке швырнул ночью из своего окна на третьем этаже на задний двор. Как раз когда Мистер 2000 гнался за мной и Оскаром, чтобы сделать из нас котлету. Это получилось не нарочно, а совершенно случайно. Но почему и зачем Фитцке посреди ночи решил зашвырнуть эту каменюку невесть куда, остается до сегодняшнего дня нераскрытой тайной. Еще таинственней то, что в квартире Фитцке держит несметное количество других камней. Когда в ту же ночь его допрашивали полицейские, они обнаружили, что их там сотни. Фитцке им заявил, что никто не может запретить ему держать в собственной квартире столько камней, сколько хочется. А теперь давайте уже выметайтесь, не то я полицию вызову!

Вот такой уж он есть.

Так или иначе, камень Фитцке бабахнул Мистера 2000 точно по черепушке, и тот рухнул без сознания. И понеслось: всевозможные газеты и телепередачи прямо жаждали взять у меня и у Оскара интервью! Мы изобличили печально знаменитого АЛЬДИ-похитителя! Мы стали героями! Ведь не каждый день детям удается изловить гангстера. По мне, так выступить в телевизоре – это просто шикарно! Например, в том ток-шоу, где у ведущего щеки толстые, как у хомяка. Только поменьше.

– Может, конечно, он станет задавать такие вопросы, на которые ни один человек ответить не сможет, – верещал я. – Как в других его шоу.

– Каких других шоу? – рассеянно спросила мама. Два дня назад она вернулась с похорон своего свежеумершего брата, но черное больше не надевала. Наверное, для черной одежды она горевала недостаточно. Ведь раньше они с дядей Кристианом почти не виделись. А те редкие визиты, когда он все-таки к нам заезжал, всегда заканчивались криками и ссорами.

– Шоу «Кто-хо-чет-стать-мил-ли-о-не-ром?» – сказал я медленно, с расстановкой. – Мы иногда его смотрим с фрау Далинг.

Фрау Далинг очень хорошо отвечает на вопросы и сдается только на отметке в 64 тысячи евро. Я два раза доходил до ста. Но вопросы там ОГО-ГО какие сложные! Вроде таких: «Что выдается далеко в море? А) грива, Б) губа, В) коса, Г) нос, Д) щеки».

Я выжидающе поглядел на маму.

– Когда выступаешь в таком шоу, за это кое-что платят.

– Расскажи что-нибудь поинтереснее, – сказала мама. – Телефон целый день разрывается, почтовый ящик чуть не лопается, за каждым углом репортер в засаде.

– Ну так ведь деньги…

– Денег у нас хватает, спасибо большое.

Это было правдой. Дядя Кристиан оставил нам свой дом, и свою машину, и всякое такое. Мама хотела всё продать. Тогда мы смогли бы платить за квартиру больше. И перебраться с третьего этажа на самый верх, где много солнца и воздуха, вид на Берлин и разные другие красивости. Но это же не значит, что надо совсем отказываться от дополнительных карманных денег.

– Может быть, – сказал я осторожно, – репортеры оставят тебя в покое после того, как я появлюсь в телевизоре?

Мама возмущенно помотала головой.

– Последний раз говорю, Фредерико: ни за какие коврижки! Эти телевизионщики вывернут тебя наизнанку перед всей страной…

– Но…

– …но на самом деле им всем на тебя насрать!

У меня отвалилась челюсть. Я испуганно глядел на маму. Она сказала ТАКОЕ слово! И даже не сказала, а проорала.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2