Андерс Рослунд.

Сделано в Швеции-2. Брат за брата



скачать книгу бесплатно

– Видишь?

Сумка. Коричневая, на вид не особо тяжелая.

– Да.

– Знаешь, что в ней?

– А ты знаешь?

– Мгм.

– Что?

– Двадцать пять тысяч. Иногда сорок. Иногда даже пятьдесят.

– Пятьдесят тысяч… чего?

– Крон.

Женщина направляется из универмага в банк, расположенный на другой стороне площади, – широкие решительные шаги, кожаные сапоги на высоких каблуках, каблуки стучат, ветер доносит стук до самого наблюдательного пункта.

– Она так ходит каждый день. Когда магазин закрывается. Одно и то же расстояние. Через площадь с сумкой в руке. Доходит до банка и засовывает все это дерьмо вот туда, видишь?

Из кирпичной стены банка женщина вытягивает металлический ящик, устанавливает его под углом и отпускает, беззубый рот проглатывает кожаную сумку.

– Деньги, выручка. Которые уходят на счет.

– Откуда ты знаешь?

– Сын владельца хвастался в курилке.

Женщина закончила – идет назад, без сумки, в самый большой магазин «ИСА» в этом районе.

– А мы тоже? Закончили? Я хочу домой.

– Ты хоть понимаешь, зачем мы здесь?

– Винсент дома один. Пошли, Лео.

– Сумка. Я ее прихвачу.

Феликс уже успел подняться. Теперь он снова опускается на землю.

– Прихватишь… ее?

– Да.

– Как это… прихватишь?

– Стащу. Хайст.

– Хайст?

– «Грабеж» по-английски.

– Ни капельки не умно. Ничего не выйдет.

– Выйдет. Я знаю, как украсть сумку. Выхвачу, когда тетка будет класть деньги в ящик.

– Но…

К женщине на каблуках, маминой ровеснице, кто-то подошел. Феликс замолкает. Охранник. В форме. Которого наняли охранять торговый центр и который с утра до вечера марширует кругами, а теперь вот встретил женщину в центре площади.

– Черт. Старший брат Роббана. Это он охранник.

– Я разберусь.

– Клик. Так его прозвали: Клик с дубинкой. Клик с большой рацией. Блин, он же тебя знает!

– Я и с этим разберусь.

Феликс долго смотрит на охранника, на старшего брата Роббана.

Если Лео рванет сумку к себе… Если он попытается вырвать сумку, Клик его догонит. В два-три шага.

– Не выйдет. Лео! Знаешь, как быстро Клик бегает? А если он и не добежит… он тебя узнает.

– Я ему ни за что не дамся.

– Откуда ты знаешь, придурок?! С чего такая уверенность?

– Я же сказал – разберусь. Сказал? Маскарад. Вот что там будет. Не успеют сообразить, в чем дело, как уже пойдут по ложному следу.

Охранник, кажется, увеличился в размерах. Или же Феликс просто видит только форму, дубинку и рацию. А Лео, кажется, вообще его не видит.

– Я хочу домой.

– Еще немного.

– Лео, пошли. Охранник. Брат Роббана. И…

– Еще чуть-чуть.

Феликс тянет Лео за рукав куртки.

– Ты сейчас точно как… тогда! Когда ты…

Опять тянет.

– …дрался с Кекконеном. Когда ты взял папин нож. Когда ты никого не слушал, будто был не со мной. Будто был только сам с собой.

Феликс встает и идет прочь.

Вскоре он слышит шаги. Лео бежит следом.

– Феликс… ну постой!

Наконец он догоняет Феликса, и оба идут рядом, бок о бок.

– Ты должен быть со мной.

– Вот уж нет.

– Это же ты будешь отвлекать охранника!

– Ты что, не понял? Я не хочу участвовать в твоем хайсте! Не собираюсь!

Лео хватает младшего брата – не жестко, а по-дружески – за плечи, и оба останавливаются. Лео улыбается, даже смеется, так знакомо.

– Феликс! Мы с тобой горы свернем. Нам только надо держаться вместе. И вместе мы уведем Клика с поля боя. Отвлекающий маневр. Так это называется. Этот дурак и не поймет ничего.

– Я не хочу. Не хочу. Не хочу.

– Послушай, я все продумал, тебе…

Феликс отворачивается, зажимает уши, снова идет вперед. Лео – за ним.

– …не надо бояться. Ни капли. Эта площадь – наша. Видишь…

И он указывает – всей рукой.

– …ту бронзовую дуру на краю площади, между скамейками? Видишь, Феликс? Эта статуя – мы, когда все будет сделано! Мы будем стоять там и сверкать.

Феликс крепче прижимает ладони к ушам.

– А самое лучшее знаешь что, Феликс? Что одним разом – все. Тридцать или даже сорок тысячных бумажек. За один раз.

Лео искоса глядит на Феликса – тот, кажется, не слушает, продолжает идти. Каждый раз одно и то же – если Феликс что-то решил, так уж решил.

Пора применить другую тактику.

Наверное, он… поторопился. Наверное. Ведь столько всякого произошло; наверное, надо сначала все подготовить.

Соцтетка. Легавый. Список дежурных. Кровь. Арест. Другая семья.

День, в котором слишком много слов; он не ожидал, что их придется растолковывать кому-то, кто зажал уши. Слова, которые – если их попытаться понять – все вместе означают «очень долго».

«Очень долго» для трех братьев, которые остались в квартире одни.

«Очень долго» для мамы, которая будет лежать на больничной койке и лечиться. И значит, Феликс станет еще тревожнее, еще печальнее.

Но также «очень долго» для папы, который будет сидеть в тюремной камере – и значит, Феликс станет спокойнее.

А Лео нужен младший брат – для того, чтобы исполнить задуманное.

«Если с умел измениться я, cумеешь измениться и ты»

* * *

Метров через двести его приветствовал небольшой щит. Установленный на двух металлических прутьях, он настойчиво указывал налево.

«Исправительное учреждение, 2 км».

Притормозить, повернуть. Он откинулся на продавленном, слишком мягком водительском сиденье; вдавившемуся в него тяжелому телу оно показалось бездонным.

Изменение маршрута.

Когда бежать дальше невозможно. Когда ты заплутал по дороге к дому и даже не знаешь, где он.

Рано или поздно двигаться дальше ты сможешь, только изменив маршрут – в этом он был крепко уверен.

А это извилистое ответвление дороги, по которому он сейчас ехал, совершенно точно закончится стеной в семь метров высотой. Толстый бетон, который так долго не выпускал его, этим утром должен обернуться следующим этапом их общей жизни.

Он остановил машину подальше на гостевой парковке и опустил окошко, чтобы впустить свежий воздух. Мало. Ему хотелось большего; он распахнул переднюю дверцу и выставил левую ногу; штанина вычищенных в химчистке плотных костюмных брюк хлопала на легком апрельском ветру, свеженачищенный ботинок постукивал по сухому асфальту.

Назойливая музыка пробивалась из заикающегося автомобильного динамика с провисшими проводами; он наклонился к приборной доске и выключил радио. Медленно и тяжело дыша, зажмурился, и искры под веками наконец пропали. И правда: где, если не среди этого покоя, он мог послушать щебет птиц на опушке, начинавшейся там, где кончалась стена.

08.22.

Осталось тридцать восемь минут.

В этой развалюхе многое дышит на ладан, но часам доверять можно.

И время, которое в другие дни преследовало, беспокоило и сбивало в толку, сегодня было во главе всего – он даже решился приехать заблаговременно. Заблаговременно? Ну и словцо. Благое время – 09.00, третье апреля. Самое главное время за много, много лет.

Солнце ранней весны светило с каждой минутой все ярче, заставляя одинокую машину в сорока километрах к северу от Стокгольма отбрасывать резкую тень. Свет пробивался сквозь немытые окна, сквозь пленку. Иван опустил щиток и взглянул на стену с колючей проволокой. Исправительное учреждение Эстерокер. В таких тюрьмах отбывают остаток срока особо опасные преступники.

Чем дольше он глазел на стену, тем отчетливее осознавал: и правда – ну и мерзость. Бесконечно длинная поверхность, серая со всех сторон, кроме фасада, выкрашенного ярко-красным. Как будто это обрадует посетителя. Наплевать ему на цвет. Железные ворота – вот что действительно имеет значение, ведь через них выйдет его старший сын. Заключенный начинает принимать решения в ту минуту, когда делает свой первый шаг на свободе, а не сидя там, за стеной, ибо когда сидишь взаперти, мыслить ясно невозможно. Сам он в тюрьме пил мезгу, отдававшую дрожжами и мочой: апельсиновый сок с гнилыми яблоками и черствым хлебом, месиво сбраживалось за батареей. Но когда он два года назад сделал свой первый шаг на свободе, то принял решение. Больше ни капли. И сдержал данное себе обещание. Без всяких там чудо-методик и дурацких встреч, где сидят в кружок, взявшись за ручки, и распевают хором.

Тюремщики лишили свободы Ивана Дувняка, но не то, что у него внутри. И если сумел измениться отец, то сумеет и сын. И это вот-вот произойдет. Как только Лео откроет железную дверь в красной стене. Папе не повезло, когда сын был маленьким. Но у них получится теперь, когда они оба – взрослые.

Звук мотора. С идущей под уклон, петляющей боковой дороги.

Звук едва-едва перекрывает птичий щебет, скорее даже смешивается с ним. Что-то маленькое, японское. Не вполне новая, но вполне голубая и вполне чистая. Окна, в которые можно смотреть без того, чтобы солнце резало глаза. Машина остановилась на другом конце парковки; вглядевшись, он различил на переднем сиденье женщину и мужчину. Тоже посетители, тоже с нетерпением ждут кого-то, кто сейчас выйдет на свободу – их обычно выпускают в это время. Его-то никто не ждал – две последние стервятницы даже не матери трем его сыновьям.

У женщины на пассажирском сиденье был на голове шарф, голубой в белый горошек. Солнечные очки. Вроде бы, пальто. Силуэт на водительском сиденье казался темным, мужчине бы подстричься, волосы длинноваты – сейчас у многих так.

Часы на приборной доске. 08.33. Осталось двадцать семь минут.

Благое время.

Иван запустил пятерню в волосы, растопырил пальцы гребнем, покосился в зеркало заднего вида. Он не старался выглядеть хорошо, но то, что началось внутри него, перемена, наверняка угадывается по его внешнему виду.

Наконец дверца другой машины открылась. Женщина. Она подошла к стене и встала там, ожидая, скрестив руки на груди. Устойчивая поза, взгляд направлен на ворота, смотрит решительно, не отводя глаза.

И вдруг он понял.

Даже при том, что она осталась в солнечных очках.

Он понял, кто это. И кого она ждет.

Восемнадцать лет. Столько времени прошло с тех пор, когда ему было все равно. Восемнадцать лет – и ее ноги все так же сильны, и взгляд сильный… так она смотрела на него, когда он открыл дверь ее дома и прошел мимо их общих детей, когда пытался забить ее до смерти.

Бритт-Мари.

Чувства не исчезли. Ненависть тлела под спудом, словно злобный вирус, чтобы при малейшем дуновении взвиться и развиться. Две мысли в голове.

Он тогда стоял на лестничной площадке, палец на черной пластмассовой кнопке звонка, и у него был выбор. Он выбрал не повернуться, не спуститься по ступенькам. Но сегодня он повел бы себя по-другому. И задавался вопросом, повела ли бы себя по-другому она.

Иван потянулся, потер пленку с внутренней стороны, чтобы хоть немного отскрести ее. Мужчину стало видно получше; Ивана словно ударили между легких. Ненависть. Ее надо контролировать. Он уже давно не ощущал такой ненависти – настолько сильной, что все тело приготовилось выбраться из машины, подойти к Бритт-Мари, к мужчине, который по-прежнему сидел, ожидая Иванова сына. Он хотел увидеть лицо этого хмыря, понять, кем стала Бритт-Мари – выбор партнера многое говорит о чело веке.

Снова зеркало заднего вида и растопыренные пальцы в волосах. Поправить воротник пиджака. Черную рубашку заправить в брюки как следует.

Что бы ни случилось тогда, что бы ни случилось в будущем – они связаны.

Они в одной упряжке.

Люди навсегда связаны общими детьми.

Ответственность, внутри. Доверие, внутри. Против мира, внешнего.

Он вылез из машины и зашагал к ним. Если мать стоит у стены, то и отец встанет поближе к калитке, ближе, чем новый мужчина в чистенькой японской машине. Новый мужчина? Зачем она его сюда притащила? Разве этот хлыщ знает, что тюрьма делает с человеком? Сколько раз ему случалось расписываться в квитанции за личное имущество, перед тем как шагнуть в изменившуюся реальность?

Ничего он не знает. Трус, который спрятался в машине.

Иван устремился было к стене с калиткой, но ему тут же пришлось замедлить шаг – чтобы идти более размеренно. То, что поднялось внутри, нельзя выпускать на поверхность, шагать надо не слишком быстро, не слишком агрессивно, ногу ставить спокойно. Соответствовать себе нынешнему.

Ему хотелось немного повернуть голову и заглянуть в машину, но нельзя дать ей понять, насколько ему есть до этого дело. Может, этот длинноволосый засуетится, когда увидит, как бывший муж разговаривает с ней – она наверняка рассказывала, кто он или кем она его считает.

Бритт-Мари.

Стоит так уверенно там, у железных ворот, которые отъедут и выпустят их сына. Иван подошел ближе, но не слишком близко, пока не слишком, и встал напротив, хотел посмотреть, как она среагирует.

Ни единого слова.

Ни единого взгляда.

Она стояла, как восковая кукла, молчала, отвернувшись от него.

– Я… изменился, Бритт-Мари.

Словно его не существует. Словно всех этих лет молчания недостаточно.

– И тебя не было там, Бритт-Мари, тебя не было в доме, когда нас взяли.

Метель. Фургон, беспомощно съехавший в кювет. Дачный домик, окруженный полицейским спецподразделением.

– А я был там. Когда это случилось. Слышишь, Бритт-Мари? Если бы я не… В первый раз в жизни, Бритт-Мари, я оказался в неправильном месте в неправильное время, но поступил правильно.

Я замедлил развитие событий. Замедлил.

– Лео не сдался бы. Ты это знаешь. Наш старший сын бы не выжил. Слышишь, Бритт-Мари?

– Иван?

Она говорила с ним. Он снова существует.

– Так… так вот, значит, что ты навоображал?! Чтобы выносить себя самого? Иван, ты не предотвратил ничего! Если бы, когда они росли, ты был другим… Лео никогда не стал бы грабить банки! И не оказался бы в пустом доме, окруженном спецназом – в твоей компании!

Она так и не сняла очков, но он был уверен – Бритт-Мари наблюдает за ним.

– А Феликс и Винсент не попали бы в тюрьму. Не попали бы.

Он подошел ближе, теперь их разделяла только половина ворот. Между стальными столбами решетки угадывался главный пост, вход, выход.

– То, что случилось тогда, Иван, в первые годы, когда мальчики были маленькими – это… обстоятельства, в которых они сформировались. Ты создал клан, вот что ты сделал!

Пока она говорила, он подошел еще ближе, теперь их разделяли несколько метров, не больше.

Она не выказывала страха. Твердость. И только.

– Но ты не отступился! Ты решил продолжать, ты следовал за нами по пятам, вторгся в мою новую жизнь! И тогда, именно тогда, Иван, когда ты попытался забить меня до смерти на глазах у своих собственных сыновей, – тогда обстоятельства превратились в акт творения.

– Акт творения? Вот это да! Так, значит, ты теперь выражаешься?

– Он здесь из-за тебя!

– Да ну? Неужели мы торчали бы возле тюрьмы в ожидании сына, если бы ты не разрушила семью?

Трудно было понять, все ли еще она красива, постарела ли достойно. Шарф закрывал лоб, а солнечные очки – б?льшую часть щек. Губы так и остались узкими, губы, которые она поджимала, когда злилась или бывала жестоко разочарована.

– И ты… взяла сюда своего нового мужа?

Он покосился на чистенькую машинку, придвинулся ближе к ней. Это не слишком помогло. Очертания головы оставались нечеткими, человек за тонированными стеклами виделся бледно-синим. Длинные волосы, подбородок без бороды. Даже возраст невозможно определить из-за бликов на стекле.

– Неужели это правильно по отношению к нему, Бритт-Мари? Лео знает, что его ждет еще кто-то?

Мерзкая улыбочка. Глумливая. Все, что у нее осталось от губ, превратилось в черту. Ей это нравится, она наслаждается тем, что мне не безразличен этот хмырь на водительском сиденье.

Он еще раз попробовал рассмотреть, кто это.

Невозможно.

Но глаза за чисто вымытым лобовым стеклом явно изучают его, следят за ним. И вот – тело согнулось, рука поднялась. Спутник Бритт-Мари осмелел, открыл дверцу и вышел.

– Что-то не так?

Голос молодого мужчины. Вот черт. Не верится.

Ростом с него самого. Темный – такой же, как когда-то он сам. Широкие плечи, примерно как его собственные.

Черт возьми, да она просто выбрала копию поновее! Никакой фантазии.

– Мама, все в порядке?

Сначала Иван не понял.

Мама?

Значит… Тогда это… Неужели – он?

– Мама! Мама, все в порядке?

Тело двигается, как тело самого Ивана – руки раскачиваются, жесты уверенно-широкие. Феликс. Направляется сюда, чтобы встать между ними. Такая большая пустая парковка – а они вот-вот соберутся все вместе на маленьком пятачке, странном месте притяжения.

– Феликс? Ты? Как же…

Теперь он ясно видит. Его второй по старшинству сын не такой высокий – сам он выше. И даже шире.

– …почему бы, ну, не встретиться как-нибудь… нам с тобой, Феликс?

Столько лет. Столько же, сколько и с Бритт-Мари. Если не считать того позднего вечера, когда Феликс и Винсент стучали в дверь Лео, пытаясь уговорить его не совершать последнее ограбление. Когда дверь открылась, за ней оказался грабитель, который собирался заменить соскочивших братьев. Их отец.

– Встретиться?

– Было бы… здорово, ну, узнать, как ты там, все такое. Как ты вообще.

– Как я вообще, тебя не касается.

Он знал еще до того, как задал вопрос: то, что случилось однажды, так и осталось на пути. Он увидел это по лицу Феликса.

– Слушай, это же было так давно.

– Иван, если я и захочу поговорить с тобой, то не здесь.

Сын замолчал, но его сомкнутые губы словно процедили: папа, тебе нечего было лезть в тот банк, это стоило нам с Винсентом нескольких лет тюрьмы.

Сын стоял там и судил его. Стоял, как преграда между бывшими супругами, которые никогда больше не станут говорить друг с другом.

Иван посмотрел на часы, в этот раз – на тикающие наручные. Может, чтобы не встречаться с презрением, может, чтобы время, которого он не понимал, наконец стало бы кое-что значить.

Что осталось восемнадцать минут до того, как его старший сын станет свободным человеком.

Что прошло два года, а он не выпил ни капли.

Что если он сумел измениться, то сумеет измениться и Лео.

* * *

Его конвоировали через весь подземный коридор в сотни метров длиной – прямая, как палка, без единого окна транспортная линия под покрытым пыльным гравием тюремным двором. На этот раз он даже не чувствовал, что жесткая ткань рубашки и брюк натирает кожу. Каблуки охранников стучали, стук эхом отдавался от бетонных стен – в этот день он не слышал стука.

Через равные промежутки коридор делили запертые металлические двери. Возле очередной, слева, лестница вела в отделения корпуса В. Но ему полагалось идти вперед; взгляды обоих охранников обратились к потолку, к жужжащим камерам наблюдения, пара секунд ожидания, потом дежурный на центральной вахте со щелчком открыл замок.

В это самое время у них над головами заключенные направлялись на дневные работы. Кто-то – в мастерскую, кто-то – на небольшую фабрику, сортировать зеленые и красные кубики или шурупы.

Вот этим он и занимался. День за днем, неделя за неделей – все пять первых лет попеременно в Кумле и Халле, шведских тюрьмах для особо опасных, и последний год – в Эстерокере. В компании убийц, киллеров, наркоторговцев и грабителей он сортировал кубики. Пока не наставал вечер, час, когда заключенных запирают по камерам. Тогда он читал. Сначала – материалы дела, с которым работало обвинение: отдельно – предварительные расследования по каждому ограблению и каждому угону машин, отдельно – по бомбе на Центральном вокзале Стокгольма, отдельно по тому, что квалифицировали как шантаж полицейских властей. Шесть тысяч страниц ходульного полицейского текста. Наконец он выучил наизусть допросы и перечень доказательств и перешел к чтению книг. В его случае чтение и сортировка кубиков были одним и тем же – попыткой не дать мозгам делать то, что в противном случае он делал всегда: думать о времени. Ведь он всегда знал время. До секунды. Часы тикали у него внутри. Но взаперти, в первый раз без дней и времен года, ни одна из этих проклятых секунд не навестила его.

Следующая железная дверь.

Еще несколько взглядов на камеры; жужжание, щелчок.

И они продолжили идти по подземному ходу, который впадает в свободу, ведет в ту область мира, где время движется вперед.

Теперь он снова вольется в этот мир. Станет его частью. Сможет чувствовать секунды и вдохи. Он знал, что сделает, пройдя через большие решетчатые ворота в стене.

Вернет себе кое-что.

Вернет себе то, чего не существует.

Еще одна дверь. Но эта – прямо в бетонной стене, она не ведет дальше, вверх по лестнице, ею не управляют с центральной вахты. Это – дверь в хранилище личных вещей. Джутовые мешки, наваленные кучей и пахнущие земляным подвалом, – для тех, кто сел ненадолго; картонные коробки с от руки заполненными этикетками с именами – для тех, кто сидит долго, чей единственный дом – исправительное учреждение Эстерокер.

– Дувняк?

– Да.

– Твое имущество – дальше, левая стена.

Символический дембель. Найти чертову коробку среди сотен других, распаковать ушедшее время, путь назад, ко дню, который держит тебя. Вот. 0338 Дувняк. Он сорвал серебристый скотч, отогнул края картонки.

Сверху лежали часы, которые были тогда на нем – четверть пятого, батарейка давным-давно села. Он застегнул их на правом запястье. Потом – кошелек, пара мятых сотен в одном отделении и просроченные водительские права в другом. Так планировалось последнее из ограблений: обычная семья за день до Рождества едет на машине, полной подарков, к родственникам, отмечать праздник. В дело вмешались вьюга и кювет. И – легавый по имени Джон Бронкс.

И вот в глубине вороха одежды – джинсы. Грязные, все еще пахнущие илом озерца, в которое он провалился, когда в разгар бурана проломился лед.

Запах неудачи.

– Можете выкинуть это дерьмо. Есть новые.

Он бросил джинсы назад, на дно коробки, на такие же дурно пахнущие свитер, трусы, носки, ботинки и подождал, пока один из охранников пороется в другой куче посреди подвала.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8