Анатолий Грешневиков.

Дом толерантности (сборник)



скачать книгу бесплатно

За столом среди беседующих было единодушие. Все забыли про улицы Нью-Йорка, на которых сияют алмазы в магазинах, живо переключились на поступки необразованной молодежи. Маше не понравился ни тон разговора, ни излишне эмоциональное внимание к ее персоне, и она ушла в свою комнату.

Иван Никодимыч тоже не стал засиживаться, вспомнил, что за дверями сидит его уставший пес, решил податься домой.

– Завтра обойду все квартиры, – сделал он многообещающее заявление, направляясь в коридор, и громко шурша тапками. – Пусть мне только не подпишут жалобу… Я не дам ему портить наш двор.

Старик ушел, гордый, с намерением завербовать утром на свою сторону жильцов. Несмотря на провал первой попытки, он не желал отступать, надеялся на благоразумие. Должны же люди понимать, что от их подписи зависит, вырубят их любимый парк или оставят зеленеть. На дворе весна. Того и гляди она принесет не шелест березовых веток, щебетанье птиц, запах свежей травы, а гомон пьяных мужиков у очередного ларька или шашлычной. Иван Никодимыч по сей день не знал, какую торговую точку Анзор намерен разместить во дворе. Оба варианта его расстраивали.

У Николая Степановича тоже появилась уверенность в положительном исходе завтрашнего похода старика. Видимо, она передалась от него самого. Некоторые предположения, как произойдет диалог, он высказал старшей дочери. А произошло это сразу после того, как квартиру покинули Алексей с Зоей.

– Нам нужно всем дружно отстаивать свой парк, чтобы земля не убывала, а наоборот прирастала деревьями. Нам воздуха не хватает, а не ларьков.

Отец мимикой изобразил, как подобные слова старик-фронтовик говорит соседям, а те согласно кивают головой, охотно подписывают заявление в полицию. При этом ударение он делал на словах «деревья», «воздух». Будто чувствовал, что в загазованном городе как раз не хватает берез, кленов, лип, чистящих воздух и производящих кислород. Единственное словосочетание «произвол властей» не доходило до его сознания, не смущало разум, потому он и не знал, что в городе давно идет массовая вырубка парков, бизнес требует новых земельных участков, а чиновники берут взятки и потому идут навстречу.

Лиза пыталась представить себе, как легко старику вести разговор с соседями, ведь они, как и он, переживают за экологию города. Она долго слушала, запоминала слова отца и в знак согласия с ним часто кивала головой.

Вдали за окном всплыла оранжевая луна. Отец и дочь открыли окно, чтобы подышать свежим воздухом. Маша уже спала. Ольга Владимировна погремела посудой на кухне и незаметно оставила беседующих, легла отдыхать. Николай Степанович рад был возникшей минуте уединиться со старшей дочерью, пообщаться, ибо заметил, что в последнее время она осунулась, побледнела, сторонится разговоров, а ведь все ее знали как общительного человека. Развод с Валерой, конечно, же оставил глубокую рану на сердце. Но ведь та семейная драма давно позади. Прошло четыре года. Пора забыть, открыть новую страницу в жизни, встретить в конце-то концов другого мужчину.

Только время идет, а отец видит, что вместо движения вперед, поиска нового смысла жизни у дочери появилось озлобление, которое она не скрывает, а наоборот выплескивает на близких. Иногда достается Гале с Виктором. Они хоть и живут на съемной квартире, и журналистская работа редко позволяет в последнее время навещать отца с матерью, но зато, когда они появляются в семье, сердитая Лиза начинает вставлять словесные занозы Виктору, которого она подозревает в меркантильности и поверхностном отношении к жене. А больше всего достается Маше. Колкости в ее адрес обострились после знакомства сестры с Анзором, они рождались на пустом месте, возникали по поводу и без оного, и отец, безусловно, не мог этого не заметить.

Тихая, глубокая ночь дарила успокоение. Они смотрели на небо, осыпанное, будто солью, яркими звездами. Кругом пустынно, агрессивная музыка Анзора не мешала думать, наблюдать, вслушиваться в себя. В соседних окнах гасли огни. Деревья в парке засыпали, и непривычная тишина разливалась по миру. Только шелест раскачивающихся занавесок выдавал присутствие в нем человека.

– Папа, как ты думаешь, почему люди не любят друг друга? – Лиза перевела одну тему разговора на другую, как и ожидал отец. – Я мало ценю постороннее мнение, а твое хочу знать, ведь ты любишь маму, дядю Алексея.

– И тебя, и Машу, – добавил отец.

– Дядя Алексей у тебя хороший друг. Если ты не поедешь в Америку за правдой, то я не сомневаюсь, он поедет за тебя, потому что верит в тебя, любит. Но не у всех же вот так здорово, просто?!

– А как ты себе представляешь эту всеобщую любовь?! Все обнимаются, целуются, говорят лишь возвышенные слова? Так не бывает. Мы все разные, мы не можем одинаково относиться друг к другу.

– Не понимаю. Одни почему-то могут любить, другие нет.

– Это ты от одиночества. Не сиди дома, ищи себя в работе… Одиночество – это невостребованность. Но ее можно победить. Смотри, вчера ты рассталась с Валерием… А завтра… Завтра тебе непременно встретится другой Валера, а ему другая Лиза. У жизни других законов нет.

– Почему у меня все плохо, а другим везет…. Маме нашей повезло.

– Нет, это мне повезло, а не маме. Пойми, любовь – это не обязательно, когда тебя любят, но обязательно, когда ты любишь. Если ты любишь, значит, есть любовь. Ты задыхаешься в своей сердечной муке… Забудь. Надо жить, полюбить другого…

Лиза вновь отвернулась, тупо уставившись в окно за полуоткрытую дверцу. Под ситцевым платьем задрожали плечи, то ли от прохладного ветерка, то ли от душевных переживаний.

– А если нет никакой любви, – безразлично, растягивая каждое слово, сказала она. – Только синтетика, никаких подлинных чувств, как твои синтетические алмазы…

– И здесь, дома, она есть, и за его порогом, – нежно промолвил отец и обнял дочь сзади, за холодноватые плечи, положив голову ей на плечо. – Для меня ты лучший алмаз…

– Успокаиваешь меня?!

– Ты плохо себя ценишь. Придет время и ты посмеешься над своими сомнениями.

– Скорее бы оно наступило. Мне кажется, счастье мимо меня пролетает.

– Представление о счастье тоже разное. Например, те же алмазы. Или вспомни про деда Ивана Никодимыча. Для него вчера заявление с подписями жителей дома о недопустимости рубки парка составляло счастье, а сегодня оно стало источником страданий. Люди отозвали подписи. Счастье улетучилось. Завтра люди снова его поддержат, и счастье вернется. Вот как все в жизни зыбко, изменчиво.

– Смешные люди. Сегодня у них одно мнение, завтра – другое.

– Идеалистка ты у меня. Счастье, любовь – всё в тебе самой… Все придет, поверь мне. Пойдем спать.

Страдальческое выражение ее лица говорило о безверии. Слова отца цепляли душу, но душа оставалась пустой, и никакой надежды в ней не появлялось. Годы летели, и с ними улетала юность. Она знакомилась с молодыми мужчинами, и тотчас разочаровывалась в них, отталкивала от себя, ожидая новой встречи. Только и последующее знакомство оказывалось пустым. Лиза осторожно закрыла окно. На улице совсем стемнело. Попрощавшись с отцом, укрывшись в комнате, где уже сладко спала младшая сестра, она заплакала безутешно, уткнув лицо в подушку.

Отец был опечален слезами Лизы. Его ждала бессонная ночь. Вновь к сердцу подступила горечь обиды, нежданно-негаданно явилась непрошенная жалость. В такие минуты его раздражали собственные мысли. Дочь ждет помощи, а он не в состоянии дать ей то, чего она просит. Любовь не преподносится как цветы или шампанское. Это не подарок… Но как ему, отцу, главе семейства, объяснить дочери, что такое любовь? Как вселить в её сердце уверенность в том, что счастье она обязательно встретит?

К утру его сморило. Невыспавшийся, дерганый, постоянно думающий уже не о разговоре с дочерью, а о поездке в Америку, он долго ходил по коридору института и отбивался от советов друга Алексея. Тот безжалостно твердил одно и то же: о необходимости выяснить с американскими коллегами судьбу посланного им доклада.

Николай Степанович помнил тот день, когда ходил на почту. За толстую бандероль пришлось много заплатить. В какой-то момент он опешил, задумался, а следует ли ему посылать для опубликования за границу свою научную работу. Вдруг в институте его потом обвинят в отсутствии патриотизма. Начнут травить, писать доносы. Вылетишь ни за что с работы. А институт для него – это вся жизнь. Тут все планы, устремления, поиски. Но и посылать труд, которому отдал чуть ли не полжизни, и над которым посмеиваются коллеги, он не мог. И когда девушка на почте заметила смятение Николая Степановича, поинтересовалась, а есть ли у него деньги для отправки, то он ответил ей, что дело не в сумме… Чуть не сказал: «Дело в принципе, посылать – не посылать, рисковать или не рисковать!»… Но произнес другое, и слово его прозвучало отчетливо и громко: «Плачу, отсылайте!».

Коротким был ответ и Алексею: «Еду!».

Он действительно собрался в дорогу. Искал телефон американского университета… Ведь прежде чем ехать, надо еще созвониться, договориться о встрече.

Друзья сидели в просторном светлом кабинете с высоким потолком, множеством стульев, расставленных вдоль стен и вокруг длинного, покрытого малиновым сукном, стола. Между окон грузно прислонился шкаф, полный книг. Алексей Константинович вытащил из него пару брошюр.

– В них есть все координаты твоего американского университета.

– Хорошо, – сказал Николай, взяв в руки глянцевые брошюры. – После работы я буду звонить…

Вечером разыскивать по телефону известного профессора из того университета, куда выслан был доклад, не пришлось. Николая Степановича сорвал звонок жены. Полдня его ищет Иван Никодимыч. Жена взволнованно кричала в трубку, просила незамедлительно позвонить старику… Во дворе появился бульдозер. Иван Никодимыч встал на его пути и не давал валить деревья.

Разговор с женой обескуражил Николая Степановича, ввел в смятение. Он так утомился от мыслей ехать за границу, так мучительно распереживался от постоянных тревог за дочерей, что каждый новый звонок по телефону воспринимал как сигнал бедствия.

Сердитый геолог, в расстегнутой куртке и прилипшей к телу рубашке, вскоре сам предстал перед бульдозером. Здесь кучковался народ. Инициативу в руках держал Иван Никодимыч. Его скорченная старостью фигура преграждала движение технике. На гусенице заглушённого трактора стоял лысый человек с заплывшими, черными, как две пуговицы, глазами.

– Фашисты, – выпалил старик, заметив рядом с собой Николая Степановича. – Я совсем сбился с ног, разыскивая тебя. Они все-таки добились своего, приговорили наш парк.

– Почему приговорили?

– Говорят, администрация дала разрешение.

– На что разрешение?

– Николай Степанович, что ты мне все вопросы задаешь? Сейчас с минуты на минуту сюда приедет представитель администрации с бумагой, вот и спросишь их… Нелюди, фашисты… Деревья не сажали, а кромсать приехали.

Иван Никодимыч погрозил кулаком трактористу. Рядом с ним тихонько заскулила собака. Она решительно шагнула вперед хозяина, села на свой широкий зад, показывая всем своим грозным видом, что поддерживает гнев хозяина. Тракторист недовольно покосился на старика.

– Убери собаку от греха подальше, – попросил он строго. – Мне до вашего парка делов нет, сказали разгребсти площадку под ларек, я и приехал. Скажут – убирайся, я уеду.

– Убирайся сейчас.

– Начальство скажет, тогда уеду. У меня не вы начальство. Сейчас Анзор привезет Полину Яковлевну. Ей известно, что делать.

Возле бульдозера Николай Степанович насчитал девять человек вместе с собой и женой. Митинговать, качать права с таким количеством смешно. Начальство опасается лишь большой народной толпы. Тогда чиновники отзывают технику, думают, как другим путем занять землю, свалить деревья. Про подобные конфликты он часто читал в газетах. Но на их дворе собралось явно мало людей.

– Иван Никодимыч, а почему так мало людей вышло? Никому не нужен парк что ли?!

– Попробуй собери кого.

– Ладно, – неуверенно заявил геолог, желая как-то помочь старику и заодно сгладить возникшую неловкость. – Я пройдусь по этажам.

На пути Николая Степановича, направившегося было к дому, встала его жена. Ее бледное лицо было напряжено, веки слегка дрожали. Позади сморкался высокий, худой человек в очках. Ольга не успела сказать мужу слово, как ее опередил очкарик.

– Бесполезно, – поморщился он, махнул рукой и выругался.

Ольга крепко сжала руку мужа и напряженно добавила:

– Я не ожидала сплошного равнодушия. Такое ощущение, что всем нужен ларек, а не березы и детские горки.

– Оля, тебе нельзя волноваться, иди домой, – настойчиво предложил Николай, погладив рукой ладонь жены. – Иди, пожалуйста, у тебя руки вон уже дрожат…

Очкарик бросил одну фразу за другой, которые окончательно разгневали и расстроили Николая.

– Никто не выйдет, потому как Анзор всех квартирантов обошел. Договорился, гад, со всеми… Ваньке Парфенову даже бутылку сунул…

От неожиданных признаний у Николая что-то перевернулось в груди, подступило к горлу:

– А ты чего тогда здесь?

– Три дня назад меня заставили отказаться от собственной же подписи. А сегодня, когда на меня выехал бульдозер, я решил: пора снова стать человеком.

– Хорошо. Надо других переагитировать.

– Вряд ли получится. За так люди не будут возмущаться. Вот если заплатить…?!

– Кому?

– Тем, кто выйдет.

– Заплатить человеку, чтобы он защитил свой родной двор, березы, которые сам сажал, поливал?!

– Именно так. Анзор, говорю, не зря с дружками бегал по всем квартирам. У них бумага, разрешение есть. А мы тут будем возмущаться, возмущаться, и все зря.

– Мы остановим этот беспредел, – заключил Николай и почти насильно увел жену к подъезду.

Вернувшись к митингующим, он спросил Ивана Никодимыча, а действительно, есть ли смысл до приезда начальства пробежать по квартирам притихшего дома? Старик осмотрелся, запихнул свои натруженные руки в карманы куртки, куда они упорно не хотели влезать, злорадно пояснил, что люди сошли с ума, так как им на все начихать.

– Меня как чумного, ни в одну квартиру не пустили. Людей как подменили. Говорят, мы подписываться больше не будем и все. И не объясняют, почему. У одной хозяйки полчаса стоял в коридоре, уговаривал-уговаривал бумагу подписать, а она ни в какую, пытался угодить, разжалобить, у нее из кухни уже разнесся запах пригорелых лепешек, она тут и сдалась, призналась. Анзор обещал ей доставлять горячие лепешки и пирожки на дом, бесплатно, по первому звонку. Телефон оставил. Других он запугал, третьим пригрозил… В том вон подъезде у стариков собака живет, так им сказал, что отравит сучку, ибо они нарушают общественный порядок. Не угодили чем-то собаки этому нахалу. Запугал стариков. Он и моего Верного обещал прикончить.

– Неужели все-все побоялись подписать простое заявление? – недоумевал Николай. – Да-а, могуч наш народ!..

– Все, кто здесь, все и подписали. Слушай, а, правда, мусульмане собак едят?

– Не слышал.

– А я вот слышал тут во дворе, говорят, что там, где они живут, там собаки не гуляют, их съедают.

У ног Ивана Никодимыча громко зевнула собака, будто догадалась о предмете разговора. Более того, было слышно клацанье ее зубов.

Во двор из-за деревьев лихо влетел старенький «Жигуль». Из него молнией выскочил ершистый Анзор, а следом вальяжно вывалилась грузная женщина. Николай Степанович встретился с ней чуть ли не нос к носу. Разглядел основательно. Она была невысокая, черноволосая, в темном плаще, с лицом смуглым, как у цыганки. Говорила с непонятным акцентом. Грозила. Обещала участкового прислать, составить протокол о противодействии властям… Показала бумагу, на которой стояла печать и было написано, что Анзору Мамедову разрешается строить ларек во дворе по улице Филипова.

– Вежливые люди вообще-то здороваются, прежде чем начинают разговаривать, – вставил реплику в долгую речь заместителя главы администрации района Николай Степанович. – А потом, почему вы решили сразу ликвидировать наш парк, не посоветовавшись с нами, жильцами, не спросив нашего согласия?

– Я поздоровалась, – слукавила, смутившись, женщина. – И парк рубить никто весь не будет, так, уголок небольшой расчистим. Вы же потом спасибо скажете, когда под боком живая торговая точка будет. Днем и ночью открыта будет. Спустишься из квартиры и все купишь. Так что никакого разрешения мы у вас спрашивать не должны, скажите спасибо, что о вас побеспокоились.

И тут, конечно же, началась словесная перепалка. Беспокойство толпы нарастало с каждой минутой.

– Поставьте ларек к себе под окна.

– Этот пройдоха еще и ночью будет торговать. Нам и так по вечерам спать не дают, а тут еще и ночь отнимут.

– Еще раз меня обзовешь, потом пожалеешь, – встрял в разговор Анзор, грозя поднятым вверх кулаком.

– Ты мне угрожать будешь?! Я войну прошел, сопляк. Мне твой ларек поперек горла, ставь его в другом месте, но не у нас.

– Мы гарантируем, никакого беспорядка торговая точка вам не создаст.

– Мы не дадим ее строить.

– А никто вас и спрашивать не будет. Завтра полицию приведу.

– По закону вы обязаны проводить публичные слушания.

– Будут вам слушания и будет вам полиция. Пеняйте на себя. Вы не выполняете распоряжение главы района.

– Это решение дурное. Вы творите беззаконие.

– За такие слова вы ответите.

Представитель власти побушевала, покомандовала и уехала восвояси, оставив на улице разгневанных жителей дома. Вдогонку, открыв лобовое стекло, разгульный, довольный Анзор, воодушевленный поддержкой чиновницы, нагло прокричал обвинительные, но безосновательные слова:

– У вас не парк, а мусорная свалка. Ваши собаки загадили весь двор. Бродят, где хотят, без намордников. Зачем жить в таком гадюшнике!?

Николай Степанович изумленно посмотрел по сторонам, на лужайку под березами, на детскую площадку и нигде не обнаружил мусора.

С неба посыпались капли дождя. Морщинистой рукой Иван Никодимыч потрепал пса Верного за косматую шею и потащил его домой. А вот Николаю Степановичу никуда идти не хотелось, он ловил открытым, поднятым кверху лицом редкие дождинки, и понимал, что каждый день у него почему-то заканчивается усталостью, утомленностью от лишних, ненужных переживаний. Присмотревшись к окнам своей квартиры, он вдруг увидел голову встревоженной жены и побрел вслед за упрямым стариком домой.

Глава третья

В кабинете Николая Степановича, развалившись на диване, сидели два журналиста и попеременно записывали в блокноты чужие мысли. Человек, из которого они вытаскивали, будто клещами, нужные слова, был Иван Никодимыч. Он с трудом вспоминал тот праздничный день, когда жители новостройки под звуки духового оркестра закладывали на территории своего двора небольшой парк. В голове роились события, фамилии… Рассказывать о каждом человеке, принявшем участие в посадке берез, ему особо не хотелось. Многих он не помнил, многих вообще не знал. И главное, он норовил поведать журналистам о неприятном допросе в полиции, о хамском поведении майора, запомнившегося еще с первой встречи. Но от него требовали воспоминаний…

Идея предать гласности покушение чиновников на парк принадлежала Николаю Степановичу. Журналистов искать не пришлось. Он поручил первую статью написать дочери Гале и зятю Виктору. У них это получилось быстро и профессионально. Уже на третий день появления бульдозера в парке в городской газете вышла критическая заметка. Вывернутые наизнанку неблаговидные дела местных чиновников задели их, они забегали по домам и квартирам с единственным желанием потушить скандал и договориться мирным путем.

Передышка оказалась недолгой. Чиновникам после встреч с несколькими жильцами показалось, что их уговоры возымели действие, и они якобы получили одобрение… Но так не могло быть. И короткое время простаивания техники Иван Никодимыч использовал в своих целях, не совсем в благовидных, а точнее, вообще не в благовидных: ночью он проник в кабину бульдозера и грамотно повредил системы управления. Утром признался во вредительстве Николаю Степановичу. Разругались они моментально и довольно крепко. Постороннему человеку могло показаться, что неприемлемый для интеллигентного геолога отчаянный поступок старика-фронтовика закроет дверь для их общения. Однако час прощения наступил, и Николай Степанович вечером пригласил воинствующего соседа к себе в кабинет для беседы с журналистами, чтобы на страницах городских газет вновь появились статьи в защиту парка и о недопустимом произволе властей, которые явились бы свидетельством не столько налаживания отношений между поссорившимися соседями, а скорее сигналом к выбору более законных методов борьбы с чиновниками.

К удивлению Николая Степановича, дочь-журналистка налету схватила мысль отца – написать историю создания парка. А заодно противопоставить тех, кто заботливо высаживал деревца, думая о будущем, тем, кто выкорчевывал их память.

В глазах отца взрослая дочь, дотошливо выпытывающая у старика нужные ответы, все еще оставалась ребенком: та же чистая крылатая душа, тот же необузданный характер и строгая мужественность. В семье выбор Гали необычной профессии никто не одобрял. Переживали, вдруг ее неистовость, жажда справедливости доведут до беды. Мать подталкивала ее стать врачом. По ее мнению, в большой семье хоть один человек, но обязан знать законы врачевания, должен в минуты болезни выбрать и предложить правильные таблетки. Только отец радовался безмерно и открыто, когда дочь поступила на факультет журналистики. В тот день он держал на семейном совете речь, волнующую душу каждого сидящего в зале за столом, так как давно уверовал в то, что любая профессия может открыть мир, а может закрыть. Журналистика открывает талантливому человеку возможность выражать свою эпоху, синтезировать ее характерные черты. Его понимание законов журналистики было близко к идеализации… Потому он принимал корреспондентов как врачевателей душ и не без гордости говорил дочке: «Это большое счастье владеть человеческой душой…».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30