Анатолий Галущенко.

Страна контрастов. Мемуары разработчика ядерного оружия СССР



скачать книгу бесплатно

© Анатолий Галущенко, 2017


ISBN 978-5-4485-3422-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Я принадлежу к поколению, детство которого совпало с суровыми годами Великой Отечественной войны. На долю этого поколения выпали многие и радостные, и трагические события ХХ века.

Родился я в ноябре 1941 года в Донбассе, который в то время – с сентября 1941-го по сентябрь 1943-го – был оккупирован фашистской Германией. На моей памяти военное раннее детство, незабываемая радость Победы, голод 1947 года, холодная война, хрущёвская «оттепель», создание ракетно-ядерного щита, первый спутник и полёт Гагарина, бурное развитие информационных технологий, перестройка, развал СССР, расстрел Верховного Совета, «шоковая терапия» и бандитизм в 90-х, оживление экономики в 2000-х и последовавшие кризисы, ослабление и новое усиление холодной войны.

Меня можно отнести к обычным простым людям моего поколения. Я из шахтёрской семьи. В детстве рос и воспитывался в шахтёрском посёлке.

Мои воспоминания не претендуют на всеохватность, они о том, что пережил я сам или мои близкие. Я стараюсь максимально объективно излагать памятные события, которые тем не менее характеризуют обстановку и условия жизни обычной семьи, без оглядки на политические интересы и увязки со знаковыми событиями «эпох» Сталина, Хрущёва, Брежнева и т. д.

В жизни было и хорошее, и плохое. Но корректно определить, что было «хорошо» и что «плохо», можно лишь с учётом конкретной исторической обстановки, социальных условий жизни того времени. Например, в годы восстановления разрушенной войной страны, по нынешним меркантильным меркам, мы были бедные и несчастные. Но в то время у меня и моего окружения ощущения несчастья не было. Все жили примерно одинаково бедно. Бедность была нормой, поэтому можно сказать, что мы жили нормально в тех конкретных исторических условиях послевоенной разрухи. При этом с оптимизмом смотрели в будущее, поскольку на глазах страна восстанавливалась, ежегодно первого апреля цены снижались и жизнь заметно улучшалась.

Очевидно, правильная оценка прошлого нашей страны невозможна без достоверного знания её истории фактической, а не истории как инструмента политической борьбы. Надеюсь, что мои воспоминания об отдельных эпизодах и событиях моей жизни и моих близких, посвящённые, прежде всего, детям и внукам, окажутся интересными и для других читателей.

Моя родословная

С отцом мне повезло.
Я горжусь им…

Мои родители – выходцы из сёл в донецкой степи. Отец из Георгиевки (это официальное название, жители называют своё село Григоровка), расположенной в 10 километрах западнее нынешнего Донецка по дороге на Запорожье, а мать – из Максимильяновки, что в пяти километрах западнее Григоровки, по той же дороге. Эти сёла были основаны в XVIII веке в период освоения Екатериной Великой Причерноморья и Приазовья.

Согласно преданиям, Григоровку основали переселенцы из Литвы. Возможно, поэтому и сейчас жителей Григоровки называют «литвины». В Григоровке, как и в близлежащих сёлах, говорят на украинском языке, но диалект несколько отличается. Например, в селе предков матери говорят «молоко, корова», а в соседней Григоровке – «малако, карова».

Согласно семейным преданиям, мой прапрадед Хома был чумаком – ходил пешком в Крым за солью. Основным ориентиром в пути ему служил Млечный путь на звёздном небе, который на Украине называют «Чумацкий шлях» (дорога). Прапрадед Хома прожил 116 лет и умер в голодном 1921 году.

Прадед Остап и дед Никита были крестьянами. О прадеде мне почти ничего неизвестно, а деда знаю очень хорошо. Родился он в 1881 году. Мы его уважительно называли «дедушка», а тётя Фаня (его дочь) – «тато» или «татко» и – на «Вы». Он умер, не дожив полгода до 100 лет (его сестра, баба Ульяна, дожила до 102-х). Дед вёл по-настоящему здоровый образ жизни. Был спокойным, уравновешенным, добрым. Выпивал по чуть-чуть, и то крайне редко. Знал и хорошо пел украинские народные песни. В молодости, как он говорил, «до советской власти», работал некоторое время в Красногоровке, что примерно в 10—12 километрах полевой дороги от Григоровки. Ходил ежедневно на работу и с работы только пешком в любую погоду. А как непросто идти по раскисшему под дождём чернозёму, прилипающему тяжёлыми гирями к сапогам! Дед и на базар в Юзовку (сейчас – Донецк) ходил пешком.

Поскольку на базаре основная торговля была рано утром, выходил он за полночь, чтобы успеть к началу базара. А до Юзовки 30 километров!


Мой дед Никита Остапович. Фото автора


Когда деду было уже далеко за 80, он приходил к нам в гости за 10 километров, на окраину Донецка, только пешком, и ни разу мы не смогли уговорить его уехать домой на рейсовом автобусе. Дед всегда ходил с тростью, которую все домашние и он сам называли «палочкой». Палочка была очень удобная и красивая. Верх её удобно изгибался под ладонь. Конец палочки был в виде собачей головки. Под нижней челюстью собачки была кнопка. При нажатии кнопки пасть открывалась. Мне нравилась эта палочка, когда я был маленьким, и дед с удовольствием давал мне поиграть с ней.

Никита Остапович был прекрасным садоводом и пчеловодом. Но сам выращенные фрукты и мёд практически не употреблял, разве только на вкус пробовал. В начале 50-х годов был введен драконовский налог на каждое плодовое дерево как на источник дохода. В действительности выращенные фрукты использовались только для собственного потребления. Налог на сад стал неподъёмным бременем, и дед (и не только он!), скрепя сердце, вырубил плодовые деревья. При Маленкове (в 1953 или 1954 году) этот вредный налог правительство отменило, и дед снова посадил сад.

В преклонном возрасте дед работал сторожем в колхозном саду, посаженном при немцах во время оккупации. В саду он сделал курень (шалаш) и сторожил очень добросовестно днём и ночью. Летом я подолгу гостил у него в Григоровке. С дедом постоянно жили его дочь тётя Фаня и её трое детей – Володя (1935 г.р.), Валя (1939 г.р). и Толя (1942 г.р.). Мы были хорошими друзьями. С Толей мы каждый день носили еду деду в сад. Он нам разрешал полакомиться вкусной черешней, но строго наказывал домой ничего не брать. Нам было лет по 13, мы не могли устоять перед крупной, сочной, сладкой, почти чёрной черешней. У Толи в кармане пиджака была большая дыра, он через неё под подкладку прятал черешню, и дома мы ещё лакомились ворованным у деда колхозным добром.

Дед занимался посильным трудом почти до самой смерти. Уже за 80, он ночью работал сторожем в колхозной овчарне, а днём из ивовых прутьев плёл для колхоза сапетки (корзины) и зарабатывал больше, чем внук Толя – водитель колхозного грузовика.

Умер дед на сотом году жизни. Внезапно. Гостил у сына Тимофея – председателя крупного колхоза в Волновахском районе Донецкой области. Чувствовал себя неплохо. Вечером, ползая на коленках, полол грядку. Лёг спать. А в четыре часа утра тихо скончался. Врач сказал – от старости.

О моём деде Никите Остаповиче я мог бы ещё много чего вспомнить, но, думаю, и так понятно: мой дед был для меня хорошим воспитателем – воспитывал не словом, а личным примером.

Моя бабушка Прасковья умерла в 1950 году, когда мне было девять лет. Бабушка родила 15 детей, но до взрослого возраста дожили только четверо. Мой отец, Иван Никитович, был самым старшим из них.

Запомнился такой эпизод с бабушкой. Мне лет семь. Гостили в Григоровке. Бабушка водила меня по саду и сорвала для меня спелое, ароматное яблоко. Я, заметив в нём червоточину, отказался есть. На что бабушка сказала: «Не то черви, что мы едим, а то черви, что нас едят».

Мой отец родился в 1901 году в селе Григоровка (сейчас это в Марьинском районе Донецкой области). Юность прошла в годы гражданской войны. Его любимая песня: «Дан приказ ему на Запад, ей – в другую сторону. Уходили комсомольцы на гражданскую войну…». Ему пришлось один день побыть в рядах махновцев, когда отряд Махно пришёл в село. Но, поближе познакомившись с этим «войском», понял, что это банда, быстро одумался и, дойдя с махновцами до околицы села, вернулся домой.

Отец принимал активное участие в коллективизации. Вступил в ВКП (б). Однажды его с группой товарищей пригласил домой Н. С. Хрущёв, который в то время был секретарём Петрово-Марьинского райкома партии. Отец вспоминал, как Никита Сергеевич, угощая их чаем и видя, что они стесняются брать сахар (время было голодное), сказал: «Мужики, не стесняйтесь, берите сахар. Сейчас пьём чай с сахаром вприкуску, настанет время – будем пить внакладку». Чувствовалось, что отец Хрущёва уважал. Особенно когда при Хрущёве максимум пенсии был поднят до уровня средней зарплаты по стране. У отца пенсия с 70 рублей сразу повысилась до 120. В 60-е годы это были хорошие деньги; у некоторых моих сокурсников после окончания университета оклады в научно-исследовательских институтах были порядка 80—90 рублей. Даже после свержения Хрущёва в октябре 1964 года как «волюнтариста» и «прожектёра» отец не стал дома снимать его портрет.

После голодного 1933 года по призыву партии об индустриализации страны отец переехал с семьёй – женой и тремя детьми – на Трудовской рудник (сейчас он в Петровском районе на западной окраине Донецка) для работы на угольной шахте. В то время в угольной промышленности был острый дефицит инженерно-технических кадров. Несмотря на то, что у отца за плечами было всего лишь три класса церковно-приходской школы, его как толкового, энергичного рабочего направили в Харьков для получения горного технического образования. Отучившись, он успешно работал на шахте мастером, начальником участка, а после войны даже начальником небольшой шахты.

Драматическая судьба выпала отцу в годы войны. Война началась, когда ему шёл 40-й год.

В августе 1941 года немецкие захватчики вплотную подошли к Донбассу. Шахты продолжали работать, шахтёры выдавали уголь «на гора» до последней возможности. Отец отправил семью – беременную мной жену и троих детей – в Григоровку, к деду. А сам, чтобы шахта не досталась оккупантам, остался с небольшой группой шахтёров для подготовки взрыва шахты. Шахту взорвали. Надо было срочно уходить от линии фронта на восток в наш тыл. Часть группы уехала, воспользовавшись лошадью с подводой, а кому не хватило места – в том числе и отцу, ушли пешком. Они прошли 20 километров с западной окраины города Сталино (сейчас Донецк) до восточной окраины. И здесь оказалось, что они уже в тылу немцев: быстро наступающие немецкие войска, обогнув Сталино слева и справа, в сентябре сомкнулись восточнее города. Теперь фронт был впереди, путь на восток закрыт. Группа разбрелась кто куда. Отец повернул назад, в сторону дома. Но возвращаться на Трудовской рудник, где он участвовал во взрыве шахты, или к семье в Григоровку, где немецкие прихвостни знали его как коммуниста, было невозможно. Отец пошёл в Красногоровку, где жил дядя Фёдор, брат моей матери. Пока было тепло, скрывался в песчаном карьере. Но когда стало совсем холодно, он вынужден был идти в Григоровку, тем более что жена вот-вот должна была рожать.

В Григоровке тоже приходилось прятаться. Сначала в хате, откуда в случае опасности он выходил в сад через конюшню, которая была под одной крышей с хатой и имела двери и в хату, и во двор. В саду была замаскированная камышом яма. В ней он и пережидал опасность. После войны я видел эту яму. Она напоминала могилу. В 50-х годах эта яма пригодилась под туалет.

Однажды в гости зашёл дальний родственник. Отец не стал прятаться – родня всё-таки. Родственник, неожиданно увидев отца и, зная, что он коммунист, тем не менее, завёл разговор о том, что ненавидит коммунистов и готов своими руками всех их убивать. После его ухода минут через двадцать подъехала машина с полицаями и отца забрали. В полиции его избивали, топтались на животе, имитировали расстрел, поставив к стене, стреляли так, что пули вонзались в стену рядом с его головой, – требовали признания, что он подпольщик и чтобы назвал сообщников. В действительности не было ни подполья, ни сообщников. Не добившись желаемого признания, отца отправили в концлагерь. Все эти издевательства творились без непосредственного участия немцев, всё делалось руками местных полицаев.

Родные и близкие не оставили отца в беде. Собрали, сколько могли, денег, а в основном сала, и передали сельскому старосте с просьбой попытаться с помощью этих «подарков» освободить отца из концлагеря. Староста выполнил просьбу, постарался для своих сельчан – немецкое лагерное начальство не устояло перед украинским салом, отца отпустили, но с условием, что он должен регулярно отмечаться в местной управе.

Несколько добрых слов о сельском старосте. При немцах в селе должен был быть сельский староста из местных. На эту должность желающих не было. Сельчане уговорили одного из порядочных, толковых мужиков стать старостой и послужить в этой должности для своих же сельчан. И он добросовестно этот наказ выполнял. Но когда немцев прогнали, его судили как пособника фашистских оккупантов и дали 10 лет колонии. А родственничку, который выдал отца-коммуниста полиции, и мужику, который встречал немцев с хлебом-солью, ничего не было. Но немцы по своему его «отблагодарили»: при бегстве с Донбасса в сентябре 1943 года под натиском Красной армии они подряд поджигали хаты сельчан – подожгли и хату этого мужика.

После освобождения Донбасса от оккупантов отец с семьёй – теперь уже с четырьмя детьми, поскольку к трём довоенным в ноябре 1941 года добавился я, – возвратился на Трудовской рудник, чтобы восстанавливать шахту и «давать стране угля».

Работа была не тяжёлая, а очень тяжёлая. Ещё не закончилась война. На шахте всего не хватало: леса для крепи, порожняка, отбойных молотков, спецодежды и т. п. В забое, когда иногда толщина пласта угля не превышала 45 сантиметров, забойщик в этой подземной щели при недостатке кислорода рубил уголь обушком при свете керосиновой лампы. Об угольных комбайнах и подземных электровозах даже не мечтали – под землёй вагонетки с углём и породой перевозили лошади. Условия работы шахтёров того времени хорошо описаны в известной книге Бориса Горбатова11
  Борис Горбатов. Непокоренные. Донбасс. Издательство «Известия». Москва. 1973


[Закрыть]
.

Шахта работала круглые сутки в три смены по восемь часов. Шахтеры трудились в разные смены по несколько дней. У инженерно-технических работников (ИТР), в том числе и у отца, начальника участка, рабочий день был ненормированным. В то время на шахте это означало буквально круглосуточную организаторскую работу и контроль. В начале каждой смены начальник участка «проводил наряд»: бригадирам давал конкретные задания, что, где и как надо за смену сделать. Он же контролировал выполнение заданий и решал постоянно возникающие в процессе работы проблемы. Работать надо было и в штреках, лавах, забоях под землёй, и на поверхности – в кабинетах начальника шахты и главных специалистов и дома по телефону.

Телефонной сети на руднике тогда не было. К квартире отца был протянут на столбах телефонный провод и установлен армейский полевой телефон для связи с шахтой. Он представлял собой коробку с откидывающейся крышкой размером с обувную коробку. При вызове абонента надо было сначала покрутить ручку и попросить девушку на коммутаторе соединить с нужным абонентом. Домой отец приходил только спать. Сон, как правило, был коротким и в разное время суток – когда позволяли дела на шахте. Но и сон часто прерывался телефонными звонками, приходилось решать острые вопросы (например, нет порожняка – уголь нарубили, а грузить не во что, работа остановилась, срывается план угледобычи, а это было смерти подобно). Тогда начинались разборки с теми, от кого зависело решение вопроса, на всю квартиру гремел виртуозный шахтёрский мат, без которого на шахте ничего не решалось. При этом домашние чувствовали себя неловко, делали вид, что ничего не слышат. И что интересно: в разговоре с домашними, даже в возбуждённом состоянии, отец никогда не употреблял матерных слов.

В детстве я испытывал сильное чувство неловкости и жалости к отцу, которого нехорошие люди доводят до состояния бешенства, так что он вынужден ругаться матом. Наверное, это на меня так повлияло, что я никогда не употреблял и не употребляю матерных слов, хотя в детстве рос в окружении мата и на улице, и дома, и в школе. Люди, которые не могут обходиться без мата, как ни странно, вызывают у меня чувство жалости и сострадания как несчастные, обиженные судьбой.

Особенно напряжённые дни у отца были в случаях нередких разнообразных аварий в шахте (взрыв метана, обрушение кровли, завалы, затопления, пожар в подземных выработках и др.). Такие аварии почти никогда не обходились без человеческих жертв. Люди гибли или оставались калеками на всю жизнь. Когда в шахтёрском посёлке разносилась весть про аварию, жёны и дети шахтеров бежали на шахту и в тяжёлом, тоскливом ожидании стояли у ствола шахты, по которому поднималась клеть с горноспасателями и шахтёрами – живыми и мёртвыми. Как приговора ждали известия: жив ли наш, не покалечен ли?

Когда срывался план угледобычи и гасла красная звезда на шахтном копре (звезда горит – план выполняется, звезда погасла – не выполняется), объявлялись так называемые «дни повышенной добычи» (ДПД). Бросались все силы, резервы, делалось всё возможное и невозможное, чтобы резко повысить угледобычу и «вытянуть план». В такие дни отец, бывало, по три дня не возвращался с работы домой. Мать еду носила ему на шахту.

Последствия разрушительной войны давали о себе знать не только в тяжёлых условиях труда. Отцу припомнили и то, что после подрыва шахты не смог пешком обогнать стремительно двигавшиеся на восток механизированные части немецких войск и оказался на оккупированной территории, и то, что попал в концлагерь.

Самым страшным оказалось то, что во время пертурбаций на оккупированной территории он утратил документы, в том числе партбилет, – в то время, пожалуй, самый важный для него документ.

После освобождения отец неоднократно обращался в партийные органы с просьбой о восстановлении партбилета и, соответственно, членства в партии. Получал отказы. Дошёл до первого секретаря Сталинского обкома партии. Тот тоже отказал в восстановлении в партии. Но, учитывая очень хорошие отзывы об отце со стороны товарищей по партии и работе, предложил ему вновь подать заявление о вступлении в партию. Отец это предложение не принял, посчитав неприемлемым вступать второй раз в партию, из которой не выходил. Но убеждений своих не поменял и до конца дней своих считал себя беспартийным коммунистом.

Пока отец работал, он полностью был погружён в производство. Домашние дела и дети практически целиком были на маме. Показателен следующий пример. Мне было лет 13. К отцу пришёл кто-то из товарищей по работе. Обедают. Немного выпили. Разговорились. Товарищ, видно, что-то про меня спросил. Отец подзывает меня и переадресовывает вопрос мне: «Анатолий, ты в каком классе учишься?».

Оглядываясь назад, я думаю, что мои родители, не заморачиваясь методиками воспитания, зная, что я учусь хорошо, ежегодно получаю похвальные грамоты за отличную учёбу и примерное поведение, поступали мудро, особо не вникая в мои школьные дела, тем самым зря не трепали нервы ни мне, ни себе. Таким образом, они воспитывали у меня самостоятельность и ответственное отношение к своим обязанностям.


Выйдя на пенсию в 1957 году, отец активно занялся семейными делами и даже работал в родительском комитете школы. Но по вопросам учёбы – спасибо ему – не приставал.


Отец со взрослыми детьми: Дмитрием, Михаилом, Валентиной, Анатолием. Фото автора


Отец с внуками: Вовой и Людой. Фото автора


За самоотверженный шахтёрский труд мой отец был награждён многими медалями, в том числе и медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». Имел звание Почётный шахтёр. Умер в 1981 году.

Я никогда не слышал от отца о его проблемах, никогда он не жаловался на судьбу с её тяжкими испытаниями, выпавшими ему и его поколению. Вышесказанное о нём я знаю только по воспоминаниям мамы, старших сестры и братьев, родственников и собственных наблюдений. Вот о встрече с Н. С. Хрущёвым он мне сам рассказывал.

С отцом мне повезло. Я горжусь им и благодарен ему за всё.

Мать. Жизнь прожита трудная, но достойная

Со стороны матери я не застал в живых ни дедушки, ни бабушки. Бабушка умерла, когда моей маме было всего восемь лет. О деде и прадедах по матери мне почти ничего не известно. Слышал только, что прадед – переселенец из Белгородской области, беглый казак Романцов, по уличному Писаренко.

Моя мама, Матрёна Кирилловна, родилась в 1903 году в селе Максимильяновке (сейчас в Марьинском районе Донецкой области) в крестьянской семье. У неё было два брата и сестра. После смерти матери в доме появилась мачеха. Моя мама никогда ничего не рассказывала о своих родителях и мачехе. Но по некоторым её воспоминаниям о детских годах можно было понять, что жилось ей несладко, впроголодь. Хотя продукты были, в погребе стояли бочонки с мёдом и сливочным маслом. Но детям эти деликатесы перепадали только по большим праздникам и по чуть-чуть. Продукты предназначались для продажи – нужны были деньги для поддержания хозяйства. В гражданскую войну (маме было около 15 лет) ей пришлось работать на железной дороге. Вспоминала, усмехаясь, как после месяца работы стала миллионером – получила за работу аж 14 миллионов рублей! Хватило этих миллионов на один коробок спичек – инфляция!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное