Анатолий Брусникин.

Девятный Спас



скачать книгу бесплатно

Помещик весь подался вперед, его глаза были широко раскрыты, на лице появилась радостная, детская улыбка – он знал, что сейчас последует описание Божьего Чуда, и уже приготовился умилиться.

– И что сказал патриарху старец?

– А ничего. Посмотрел на возлежащего на постели Филарета пристально, благословил крестом и так же молча удалился. Патриарх подумал, не во сне ли привиделось, но утром увидел на столе плоский деревянный короб с дверцами наподобие ставень. Открыл их – и обмер, пораженный чудесным сиянием.

– Что там было?!

– Образ Спасителя. Говорят, что взгляд иконы светоносен, и оттого ее еще называют «Спас Ясны Очи». Именуют икону также Оконной. Не из-за ставенок, которыми обыкновенно прикрыт образ, а потому что он – Оконце, через которое русский государь лицезреет Всевышнего и получает от Него укрепление. Цари, когда в обыкновенные дни Спасу молятся, дверец не отворяют, зовется это Малой или Вседневной Молитвой. Но если на державу идет беда – война ли, мор ли, голод великий – тогда царские величества с благоговением ставенки открывают и творят Великую Молитву, сильней которой ничего на свете нет. Вот какая это икона! – со слезами на глазах воскликнул отец Викентий. – Пропади она, и станет русский царь не богоизбранником, а обычным потентатом, навроде иноземных, кого чернь может низвергнуть и даже предать казни, как было с англинским королем Карлой. И не будет на Руси больше ни благочестия, ни смирения, ни мудрости, – одно бесовское метание и суетное душезабытие. Пока же икона с Романовыми, ни им, ни всей нашей земле страшиться нечего. А Софья, бесстыдница, вздумала святыню в управу на брата волочь! У нее, греховодницы, на что расчет был? У кого из Романовых в руках икона, тому все прочие особы царского рода противиться не смеют.

– А если икона у патриарха?

– Не та сила. Патриарха, сам знаешь, бывает, ставят происками и хитрыми кознями. А кто рожден с царской кровью в жилах, будь то хоть муж, хоть жена, на том особая благодать. Если в это не верить, то зачем тогда и цари нужны? И что есть Романовы без царской иконы? Разве посадил бы Филарет своего слабого сына на престол без «Девятного Спаса»? Разве удержалась бы Мономахова шапка на некрепких головах Михаила, Алексея, Феодора, кабы не «Спас-Ясны-Очи»?

Помещик задумался и не нашел, что на это возразить.

– «Спас-Ясны-Очи» или «Филаретов Спас» – понятно. «Оконная» икона тож. Но отчего образ зовут «Девятным»?

Священник таинственно понизил голос. Этой части легенды (которая для отца Викентия была не легендой, а не допускающей сомнений истиной) он, как тогда говорили, трепетал более всего.

– Ныне поведаю тебе, что известно очень немногим. О том говорил мне доверенно отец Варсонофий, духовник покойного государя Алексея Михайловича. Алексею Михайловичу сказывал отец, царь Михаил, а тому уж сам высокопреосвященный Филарет… Будто бы в ночь, когда перед ним то ли въявь, то ли в вещем сне предстал неведомый старец, было патриарху еще одно видение, уже не действительное, а безусловно приснившееся.

Странник вновь возник в убогой горнице, но не в рубище, а в сияющей хламиде и молвил тако: «Слушай, отец царей, и помни. Четырежды девятно данное, дважды девятно изыдет, а бойтеся трижды восьми да дважды восьми». Проснувшись, патриарх эти диковинные слова ясно помнил, однако счел сонным наваждением, ибо смысла в том речении не усмотрел, а отцом царей не был и в ту пору еще не тщился быть. Однако, узрев на столе невесть откуда взявшуюся икону, записал для памяти и невнятное пророчество, слово в слово. Когда же, по удивительному промыслу Божию, в самом деле, стал отцом государя и родоначальником новой династии, не раз и не два ломал голову над грозной тайной, которую угадывал в завете Посланца. Что «Данное» – это Спас, догадать было нетрудно, но отчего «четырежды девятно»? Однако так икону и стали называть: сначала «Четырежды Девятным Спасом», потом просто «Девятным».

– Неужто тайна осталась нераскрытой? – огорчился Никитин, слушавший, затаив дыхание.

– Не без заднего, полагаю, умысла, рассказал мне о Филаретовом сне отец Варсонофий. Он знал, что я, тогдашний, умом востер, в книжном учении изряден, а еще и честолюбив. Ну как дойду рассудком? Я и вправду думал о тех девятках да восьмерках днем и ночью. Мечталось мне разгадать притчу и на том возвыситься пред царем и патриархом… – Отец Викентий грустно улыбнулся. – Ну да бодливой корове, сам знаешь, рогов не дадено. Когда ж от великих горестей претяжкие рога из чела моего произросли, бодливости не осталось… Здесь уже, в деревне, имея много досуга и обретя несуетную душу, разобрал я пророчество. Не все, на то времени не хватило. Но кое-что, думаю, разъяснить успел.

– Неужто?!

– Так мне, во всяком случае, мнится. Суди сам, тебе первому рассказываю.

Священник достал из широкого рукава рясы, служившего ему карманом, малый грифелек и свиток серой бумаги, на которой имел обыкновение записывать приходящие в голову мысли. Была у него давняя, теперь уж несужденная мечта всякого книжного человека – под конец жизни, в мудрой старости, написать книгу о прожитом и передуманном. Ларион Михайлович о том замысле знал и воззрился на листок с любопытством. Но поп собирался не читать, а наоборот, писать.

Он вывел числа: 7119, потом 1611 – не буквенными литерами, по-старинному, а арапской цифирью, как давно уже для простоты писали иные московские книжники.

– Это год, в который Романовым ниспослан Спас, по русскому исчислению и от Рождества Христова. Сложи-ка цифры. Видишь, что выходит? Семь да один, да один, да девять – это дважды девять. А один, шесть, один и один, тож девять. Явлена икона 9 мая, то есть в девятый день девятого месяца, если по-русски считать. Потому Спас «четырежды девятный»: по всемирному летоисчислению, по христианскому, от начала года и от начала месяца.

– Верно, так и выходит! А что за особенный смысл в девятках?

– Девятка – наивысшая из цифр, старше ее не бывает. Еще она трижды благая, ибо трижды троица.

Ларион пришел в восхищение.

– До чего ж ты, отче, глубокоумен и прозорлив! Воистину нет тебе равных. Цари головы ломали, ничего не надумали, а ты исчислил! Нужно грамотку писать в Дворцовый приказ, а то и патриарху. Будет тебе честь и награда великая!

– Кабы я и про будущее разгадал. Ума не достало, – вздохнул священник. – «Четырежды девятно данное», даже если и верно я истолковал, то дело прошлое, важности не столь великой. Вот что означает «дважды девятно изыдет», а пуще того, в каком разумении нужно царям опасаться «трижды восьми да дважды восьми» – кто эту закавыку разъяснит, того Филаретово потомство одарило бы щедро… Нет, не поспею, – закончил он совсем тихо, так что помещик и не расслышал.

Никитин пытливо смотрел на бумагу, где отец Викентий рассеянно вывел грифелем еще два числа: 7197 и 1689.

– Единственно только… – Поп неуверенно покачал головой. – Ныне кончается год от сотворения мира 7197-ой, а это по сумме цифр – 24, то есть трижды восемь. По христорождественскому счету опять получается один да шесть, да восемь, да девять –трижды восемь.

Хозяин пересчитал, ахнул:

– Верно! И что же сие, по-твоему, значить может?

– Наверное это одному Господу ведомо. Я же земным своим умишком предполагать дерзаю, что год этот для Романовых опасный, и как-то опасность с «Девятным Спасом» связана. Ох, не следовало Софье икону с места трогать… А боле ничего прозирать не берусь.

– Да-а, велик и таинственен промысел Божий, – протянул хозяин. – Не нам смертным тщиться в него проникнуть.

На гостя нашел сильный приступ кашля. Поп прикрылся рукавом, им же вытер губы и посуровел.

На грубой ткани виднелись темные пятна, при виде которых отец Викентий решил более не ходить вокруг, да около, а прямо перейти к делу. На него, как это случается с чахоточными, вдруг накатила страшная усталость.

– Я, Ларион, вот к чему веду, – поперхивая, сказал поп. – Власть наверху меняется. Не сегодня-завтра Софье конец, государством будут молодые цари править. Старший-то, Иван, ты знаешь, умом немочен. Значит, быть в державстве Петру с Нарышкиными. Торопись сына к новой силе прикрепить. У Петра в потешные полки дворянских недорослей охотно берут, да доселе мало кто из хороших родов в Преображенское хотел сыновей везти. А завтра все туда кинутся. Собирайся, Ларион Михайлович, нынче же езжай с Дмитрием в Москву. После за совет спасибо скажешь.

Никитин всполошился.

– Куда его? Мал еще Митьша! Двенадцати нет!

– Выглядит старше. Можно сказаться, что ему уже пятнадцатый. Подумай о сыне, Ларион, ему жизнь жить, государеву службу служить. Коли сегодня промедлишь, крылья ему подрежешь, а вовремя поспеешь – большую дорогу откроешь.

Владелец села Аникеева был хоть и не скородумен, но отнюдь не глуп и, размыслив, оценил совет по достоинству. Смена власти открывает щедрые возможности для одних и чревата грозной опасностью для других. Пойдет перетряска сверху донизу, заметут новые метлы, во все стороны полетят пыль да сор. Кто ко двору ближе, у того защита. Кто далек – пеняй на себя.

Стало Лариону Михайловичу не до таинственной цифири. Человек он был в беседе неторопливый, но, если уж что решил, в поступках быстрый.

– Если так, нечего мешкать, – сказал он, подымаясь. – Прямо сейчас велю запрягать, поминок для дьяков соберу, и поедем. К утру будем в Дворцовом приказе. А ты, отче, скажи, чем тебя за такое великое дело благодарить?

Вот она, риторическая наука, мысленно возликовал священник. Сама куда нужно вывела, не обманула. И просить не пришлось.

– Знаю, для себя ты ничего не захочешь, – настаивал хозяин. – Так, может, для сына? Говори, не смущайся.

Выходит, не столь уж и прост был помещик. То ли догадался, то ли сердцем почуял.

– Учиться бы Алешке, – с дрожанием в голосе, робко молвил отец Викентий. – На Москве ныне есть преславная школа, рекомая Греко-Еллинской академией… Плата только немалая. Сорок рублей в год, да обуть-одеть, да на перья-бумагу. С моего поповского корма не осилить…

«А когда меня не станет, – и подавно», – про себя прибавил он.

– Я и сам хотел тебя уговаривать, чтоб ты дозволил Алеше близ моего Митьки быть, – сказал Никитин легко, потому что видел, как мучительно покраснел непривычный к просительству священник. – Вместе им на Москве и веселей, и сердечней будет. Думал, не согласишься ли сына отдать в ученики подьяческие или в писцы к стряпчему. Ну, а еллинская школа еще того лучше. Глядишь, Алеша моего бирюка чему умному научит. Не тревожься о плате, беру ее на себя. И не благодари, – остановил он кинувшегося кланяться священника. – Тут нам может обоюдная польза выйти. Митька при царе служить будет, по ратному делу. Твой выучится, дьяком станет. Будут друг дружке помогать, рука руку мыть. Ступай домой, собирай сына. Вместе их и отвезем.

– Да собрал уже, узелок в сенях оставил, – смущенно признался поп, вытирая слезы – уже безо всякой риторической хитрости, а искренне, от сердца.


Но не судьба была отцам в тот вечер везти сыновей в Москву.

Стали мальчиков кликать – не отзываются.

Во дворе нет, в тереме нет, за оградой тоже не видно.

Пропали.

Глава 2
НОВОЛЕТЬЕ

…Гроза ревет, гроза растет, –

И вот – в железной колыбели,

В громах родится Новый год…

Ф. Тютчев


Все трое к тому часу были уже далеко от усадьбы.

Битва за престол звериного царства закончилась тем, что прегордый уникорн, пытаясь пригвоздить увертливого змея к земле, сломал свой рог, был ужален за коленку и честно признал поражение. Но и торжество злоядовитого гада длилось недолго. Медведь придавил его мощной пятой, и, сколь пресмыкающийся ни извивался, высвободиться не мог.

Тут, на Алешкино счастье, мимо распахнутых ворот прошмыгнула юркая старушонка в черном плате, с клюкой.

– Глите-кось, Бабинька! – зашипел Алешка не по-змеиному, а для тайности. – В лес похромала, колдовать! После доиграем. Айда за ней!

Косолапый повернулся посмотреть – правда. Ногу в лапте с Алешкиного живота снял, ну змей простофилю за щиколотку зубами и цапни – на случай, если игра все же не окончена.

Илейка коварного укуса и не почуял. Онуча у него была толстая, да и кожа не из тонких.

А про Бабиньку у приятелей давно сговорено было: как она затеется в лес, особенно если к ночи, идти за ней и проследить, какие такие дела старая там творит, не волшебные ли, не чаровные ль?

Как ее на самом деле звали, никто не помнил, а может, христианского имени таким и не положено. Бабинька и Бабинька – не столько ласковое прозвище, сколько заискивающее, боязливое. Скрюченную старушонку знали во всех окрестных деревнях. Была она колченогая, но шустрая. Как почешет по дороге, отмахивая своей суковатой палкой, только бегом и угонишься. Глазищи утопленные, с огоньками. В беспрестанно двигающемся, что-то бормочущем рту один желтый клык. На лбу, прямо посередке поросшая густым волосом бородавка.

Когда и откуда в эти края прибрела, неведомо, но только родни у нее тут никакой не имелось, а времен, чтоб Бабиньки тут еще не было, никто в округе не помнил. Даже старый-престарый дед Свирид, которому седьмой десяток, знал ее с малолетства, и, коли не брешет, была она точь-в-точь такая же, разве что оглохла с тех пор.

Жила Бабинька на отшибе Аникеева, за погостом. К причастию не ходила, в церкви ее ни разу не видывали – одно слово: ведьма.

Но ведьмы, они тоже разные бывают. Одних всем миром за околицу гонят, а то еще и в землю живьем зароют да осиновым колом пропрут. Других же терпят и берегут, потому что полезные.

Бабинька была сильно полезная. Навряд ли где еще сыскался бы кто-нибудь, столь же искусный в знахарстве. Была она и травница, и костоправка, и кровь заговаривала, и трясучку зашептывала.

А еще честная. Как другие ворожеи, зазря плату ни с кого не брала. Позовут к больному – придет, глазами своими черными побуравит, тут пощупает, там потрет, да понюхает. Если молча повернулась и вышла, можно голосить и гроб сколачивать. Но уж если осталась и назвала цену (курица ли, ржи мера, меда горшок, в зависимости от хозяйского достатка), то обязательно вылечит. На пять верст вокруг не было, наверное, никого, кого Бабинька хотя бы раз не пользовала. Только отец Викентий ею брезговал, сомневался, не бесовским ли наущением старая лечит. Поп всегда поправлял себя сам, по книгам, а только, как мы знаем, не очень-то латинская премудрость его от чахотки уберегла. Однако, когда маленький Алешка сильно хворал (такое с ним в раннем возрасте бывало часто), набожная строгость отца не выдерживала и он велел пономарше звать Бабиньку. Сам, правда, на это время из дома уходил и после непременно совершал в горнице очистительную молитву с усердным кадением.


Про Бабиньку у друзей много споров было.

Алешка божился, что разгадал, в чем ее тайна. Якобы в одной из батиных книг прочел. Книгу, правда, не показывал, но врал – заслушаешься.

Будто бы за Татарской пустошью и Поганым оврагом, в дальнем Синем лесу, где буреломы и вязкие топи, есть у Бабиньки тайный теремок без окон, без дверей. Хранит она там колдовской Мандракорень и волшебное злато кольцо. Запрется ото всех, натрет того корня в чарку, выпьет с загово?ром, потом злато кольцо на палец возденет, ударится об землю и превращается в Царь-Девицу. У Царь-Девицы во лбу, всякий знает, третье око, которым она прозирает всю окрестность, всю наскрозность и всю будущность. Оттого-то Бабиньке ведомо, кто из больных помрет, а кто выживет и как его лечить, чтоб выжил. Ведьме и делать ничего не надо, все ей Третье око подсказывает, а она, ловкая, знай курей, да муку, да мед собирает. Плохо ли? Алешка утверждал, что бородавка и есть Третье око, а волосы на ней – ресницы. Когда Бабинька его лечила, он сам видел, как под ними малюсенький глаз блестит.

Товарищи слушать-слушали, однако верили разно.

Рассудительный Илейка говорил: «Не может того быть. Врешь ты, Лешка-блошка». Это Алешку так прозвали, потому что легок, на месте не удержишь, все прыг да скок, и мысли в голове такие же скакучие.

А Митя, – тот верил. И часто наедине с собой мечтал, как расколдует Бабиньку, и навсегда она останется прекрасной Царь-Девицей. Глаз на лбу, конечно, не очень пригоже глядеться будет, но, во-первых, полезная вещь, а во-вторых, можно пониже на лоб плат надвинуть.

В общем, как же им было за Бабинькой не увязаться? Тем более, ковыляла она в сторону Татарской пустоши, дело шло к ночи – да не обычной, а новолетней, когда всякое случается.

Пристроились сзади, на отдалении. Сами пригнулись, чтоб, ежели обернется, сразу наземь пасть. Но старуха не оборачивалась, а шагов за собою слышать не могла – глухая.

Сначала-то следилось ничего, даже весело. Алешка ведьмину походку потешно изображал, и светло еще было.

В Поганом овраге, где сумрак и сыро, веселья поубавилось. А как достигли Синего леса, совсем стемнело и стало не до шуток. Особенно, когда ворожея повернула прямо к болоту.

Топь тут была нехорошая. Скотина, отбившаяся от стада, не раз тонула, и чужие люди тоже, кто забредет по незнанию. Свои сюда вовсе не ходили, особенно в ночную пору. Чего тут делать-то?

Митьша с Алешей стали жаться к Илейке, который отродясь ничего не боялся, да и привык в одиночку по лесам шастать. Однако в этих гиблых местах и крестьяничу было не по себе, далеко от Бабиньки он старался не отставать, а то оступишься – и поминай, как звали.

Тропинки никакой видно не было, хотя в небе светила яркая луна, и ее белые лучи посверкивали на черных окошках бочагов, на гнилых стволах, на змеиных стеблях болотной травы.

Шлеп-шлеп, ходко плюхала Бабинька по мелким лужам, ни разу не остановившись, не заколебавшись. Илейка старался ступать точно так же. Остальные двое держались друг за дружку.

Ох, скверно было вокруг. Глумливо забунила выпь, да испуганно утихла. То там, то сям на болоте мерцали голубые огоньки. Пахло чем-то склизким, тухлым, мертвым.

Шли час, шли второй. И чем дальше уходили в топи, тем становилось душней, безвоздушней. Вроде и холод, а по всему телу липкая испарина. Не иначе, к грозе шло. Вот еще недоставало!

Наконец Алешка не выдержал.

– Илюха, давай назад вертаться. Приметила она нас. Нарочно кружит, ведьма. Заведет в самую трясину и бросит. Дороги не сыщем.

Ильша ему спокойно:

– Я и так уже, тово-етова, не сыщу.

– Почему?!

– А потому. У нас теперя одна надежа, Бабиньку не потерять. Отстанем – пропали. Ну-тко, наддадим.

После таких слов, конечно, наддали. Луна теперь то и дело пряталась за тучи, и тогда делалось вовсе темно. Илья держался от ведьмы шагах в десяти, можно было разобрать, как она бормочет себе под нос:

– Вот она я, скоро уж, скоренько… Ты пожди меня, жаланный, пожди… Ноги-то, ноженьки… Бывалоча до мельни лебедушкой летывала… Поспеть надо, не оплошать… Мельня ты моя, меленка…

Видно, привыкла глухая сама с собой разговаривать. Понял Илейка из ее шепелявой ворчбы только одно – Бабинька, похоже, держит путь на старую водяную мельницу, что на речке Жезне. Это было и хорошо, и плохо.

Хорошо, потому что от запруды в Аникеево можно по кружной лесной дороге дойти. Неблизко, верст пятнадцать будет, но все ж таки не через болото.

А плохо, потому очень уж место там плохое. Пожалуй, еще похуже топи. Из Аникеева к брошенной мельне никто не хаживал. Илье там бывать тоже не доводилось.

Сказывают, когда-то жил там колдун-мельник, черноволосый и белозубый. Перегородил реку плотиной, заставил всякую речную нечисть, водяных и русалок, работать на него, колесо крутить. И такой мелкой, чистой муки, как у колдуна, нигде, даже на самой Москве не малывали. Со всех сторон к мельнице зерно возили, с обоих берегов реки, даже издалече. В те поры и лесная дорога была колесами наезженная, набитая.

Но не пошла мельнику впрок связь с нечистой силой. Приехали однажды купцы из села Пушкина про большой помол сговариваться, а хозяина нету. Входят в дом, на столе – гроб пустой и свечка горит. Оробели купцы. Вдруг как завоет со всех сторон, так-то дико, так-то страшно, что побежали пушкинцы прочь, шапки пороняли, запрыгнули в свою повозку и еле ноги унесли. С стародавних пор мельница считалась заклятой. Никто там не жил, никто не бывал, никто зерна не молол. Случайные путники, кто по плотине через реку проходил, рассказывали, что колесо боле не крутится, прогнило, а мостки над запрудой, хоть и обветшали, но еще стоят. Вот какое это место.

Прошлепали по болоту еще немного – посуше стало. Вместо осин пошли ели. А затем донесся шум воды.

Когда деревья расступились и впереди заблестела река, мальчики малость оживели. Теперь трясины бояться было нечего.

Поверх запруды темнел широкий черный пруд – неспокойный и, видно, глубокий, с пенными водоворотами, с омутами. Там-то водяные с русалками, надо думать, и обитали.

Плотина когда-то была выстроена прочно, добротно, с хорошим проездом поверху, но даже из кустов, где затаились ребята, просматривалось, что настил издырявел и просел. В середине, где вода из пруда, бурля и фырча, падала вниз, сверху уцелело всего несколько кое-как перекинутых досок. Пешком перебраться можно, а на телеге вряд ли. От мельничного устройства осталась лишь бревенная ось, которую все точил, точил, да так и не мог доточить неустанно льющийся водоток. Поназади запруды река сужалась и дальше бежала быстро, будто во все лопатки улепетывала от жуткого места.

Снова выглянула круглая луна, осветила оба берега. На противоположном, пониже плотины, стояла довольно большая изба с двумя темными оконцами. Там-то, наверное, и жил колдун.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10