Анастасия Вербицкая.

Ключи счастья. Том 1



скачать книгу бесплатно

– Это было почти год назад. О, конечно, я помню.

– Помните вы книгу Яна, в которой он зовет вас, женщин, на высокую башню? И обещает вам ключи счастья там, наверху?

– Да, Марк. Да. Я не успела еще прочесть эту книгу. Но я ее прочту.

– Маня найдет этот путь, отдавшись искусству. И взойдет на высоту.

– О, Марк! Как это хорошо! Вы помните, как она плясала? Впрочем, что я говорю? Вы не видели.

– Я видел, – глухо говорит он.

Она смотрит на него с удивлением. Его глаза закрыты. Скорбно сжаты брови. Она чувствует, что он страдает. И не смеет заговорить.

Вдруг с хрустом рассыпается пылающее бревно в камине. Искры трещат и сверкают. Он открывает глаза.

– Прощайте, Марк…

– Прощайте, Соня…


Они почти неделю в Вене. Фрау Кеслер наняла в предместье Шенбрунна две комнаты и написала Штейнбаху в Москву.

Осень и здесь прекрасна в этом году. Маня бродит с книгой в мрачном парке Шенбрунна. Но она не читает. Фрау Кеслер, уложив Нину в колясочку, сидит на скамье, в тени каштанов, и вяжет крохотные башмачки. Но Маня уходит дальше. Гладкой стеной подымаются по бокам стриженые акации. На тщательно выметенные дорожки тихонько падают сухие листья. Вдали, за лужайкой, горит золото тополей.

В парке нет ни души. Но для Мани он Полон шепота, трепетания, вздохов. Забывшись, она ищет на гравии следы маленьких ножек на высоких каблуках. Здесь ребенком веселилась Мария-Антуанетта. Здесь грезила молодая принцесса. Она ждала от жизни так много радостей.

Маня давно познакомилась с дворцовым смотрителем. В часы, когда нет публики, она бродит по дворцу, где страдал и умер Орленок, несчастный сын Наполеона I, живой кошмар своих современников. Усатый немец любезно показывает Мане картины, мебель, бронзу, фарфор. Она глядит и не слышит. Рядом звучат быстрые шаги маленьких ног. Сейчас она вбежит сюда, очаровательная пятнадцатилетняя принцесса с гордым профилем и высоким лбом, на котором Судьба начертала роковой знак.[87]87
  Имеется в виду Мария-Антуанетта, казненная якобинцами в 1793 г.


[Закрыть]
А там, за дверью, проплыла величавая тень Марии-Терезии. Она была хорошей хозяйкой. Такой строгой, экономной. Она учила взбалмошную принцессу всем правилам жены-мещанки. Ах, ничто не пошло впрок женщине, отмеченной Судьбой!

Скрипит гравий под чьими-то тяжелыми шагами… Люди… Какая досада! Куда спастись от людей?

Вдруг она встает, и книга ее падает на землю.

– Марк! Ты!!

Она бежит, повинуясь порыву нежности, не рассуждая, не взвешивая свои шаги, свои поступки. Как там, в горах, отдаваясь движениям своей души. Она падает на грудь Штейнбаха и подставляет ему лицо для поцелуев. Ах, ей так давно недоставало ласки! Она слышит, как стучит его сердце.

Он потрясен.

Этот порыв мгновенно лишает его самообладания. Он целует ее лицо, и руки его дрожат. Несколько раз он пытается заговорить и не может.

– Ты… ждала… меня?

– Не знаю. Я о тебе не думала. Но когда я тебя увидела… Сядем здесь! Поцелуй меня еще раз, Марк. Так хорошо чувствовать твою нежность!

Какие слова!

Но почему же бледнеет его радость? Нет веры в себя. Если б полгода назад… Но что же случилось?

– Маня, я безумно тосковал по тебе… Ни одного письма за целый месяц! Тебе не стыдно?

– Разве месяц?

«Она и не заметила.»

– Прости, Марк… Я не люблю писать.

Она не видит его усмешки. Разве ее письма к Соне не лежат на его груди?

– Ведь я ужасно ленива! И всякое принуждение заставляет меня страдать… Ведь тебе не будет ценно такое внимание?

«Лучше молчи!..» – думает он, вздыхая. И опять тихонько привлекает ее к себе.

– Ты не спрашиваешь про Нину, Марк?

– Я все знаю о ней.

– Ах да, конечно! А как ты меня разыскал здесь? Он смеется и молча целует ее глаза.

– Давно приехал? Откуда? Где остановился? Как раньше – каскад вопросов.

– Нынче из Москвы… А остановился на этот раз жены.

– Она теперь совсем поправилась? После операции?

– Она скоро умрет.

Маня выпрямляется. Отстраняется невольно. Смотрит большими глазами в небо. Потом тихонько гласит руку Штейнбаха.

– Бедный Марк! Мне жаль и ее. Как страшно умирать! Я этого не чувствовала в горах. Я там не боялась смерти…

Он сидит согнувшись, словно из него вынули кости. Она глядит на него пристально, с удивлением, как будто просыпаясь с каждой минутой. Странно! Виски у него седые. Он, должно быть, много страдал. И как она не замечала раньше этой седины?

Они жили полгода рядом, только изредка расставаясь, и говорили на ты. Они спали под одной кровлей. Как брат с сестрой. Все пережили вместе. Во всей долгой и тяжкой эволюции ее души она видела его с собой рядом – молчаливого, стушевавшегося, близкого и далекого в одно и то же время.

Она много выстрадала из-за него. Да! Но настала минута освобождения. Она ее помнит. Разве ее можно забыть? Она и его разлюбила, как того, другого… Она перестала страдать.

А потом они расстались. Таинственное существо, которое она носила в себе, на время взяло не только все силы ее организма, но и душу ее. Как спящая принцесса в сказке, и она была заколдована. И жизнь шла мимо, не волнуя и не задевая ее в ее священном сне. И даже когда родилась Нина и Марк вернулся, чтоб любить их обеих, она жила без желаний и грез, страстно отдаваясь своей новой любви, жертвуя ей с радостью всеми возможностями. В счастии материнства утонуло все, что казалось ей ценным когда-то. Его жизни рядом она не замечала. Возможно, что она не раз топтала его душу. Что пережил он? И что осталось от прежнего?

Она украдкой глядит на него. Этот профиль, брови, этот скорбный рот… Как она безумно любила все это недавно!.. Одно его прикосновение заставляло ее трепетать от жажды счастья…

Вот он сидит рядом. Все такой же красивый.

До отчего в душе ее нет былого экстаза? Нет трепета от его прикосновения? Отчего она не чувствует себя, как прежде – безвольной, бессильной, маленькой рядом с ним?

Куда ушло очарование? Грустно.

Точно читая в ее душе, он вдруг поднимает голову и начинает глядеть. Сперва на ее ноги, потом на пышную грудь. Он тоже видел одну душу ее за это время. Он не замечал женщины в страдающем существе. Нина была заклятием, заколдованным кругом, сковавшим его волю и желания. Он не мог шагнуть за этот круг.

Потом он смотрит в ее лицо. Она расцвела и окрепла. Так молодое деревцо, помятое снежной бурей, оправляется весною. Она красива. Она стала совсем другой. В ней законченность и строгость линий. У нее другой рот. Другой взгляд.

На мгновение встречаются их глаза. И он бледнеет от желания.

Но она далека. Он ей чужд. Это ясно. Возможно ли вернуть прошлое? Повторяется ли жизнь?

– Маня, почему ты меня ни о чем не спрашиваешь?

Она точно просыпается.

– Ты видел Петю, Аню? Они здоровы?

Он ждет других вопросов. О Соне. Но она молчит.

– Я заехал к Петру Сергеевичу в больницу. Все здоровы и рады за тебя. Они знают все подробности от фрау Кеслер. Но брат твой настойчиво спрашивает, что хочешь ты сделать из своей жизни?

– Ну… И что же ты ответил? – Ее голос потускнел.

– На это ты сама должна дать ответ, Майя. Твой брат прав. Отдых и созерцание воскресили тебя. Надо жить. Надо открыть двери на улицу. Бездействие опасно.

– Марк…

– Знаю твое отвращение. Но эту улицу надо пройти с гордо поднятой головой. И найти свою дорогу. Жить без мировоззрения нельзя, Маня! Книга Яна была перед тобой все эти два месяца. Ты прочла ее?

– Я знаю ее наизусть. Я уходила с ней в горы. И мне кажется, что я слышу его голос.

– И что же? Нашла ты свой путь? Она медленно качает головой.

– Хочешь, поищем его вместе?

Она молчит. Ресницы застыли. Странно стиснуты губы. Он не знал у нее этого выражения. Ему больно. Неужели она так далеко ушла от него за этот год, что даже не нуждается в его дружбе?

– Есть у тебя честолюбие, Маня?

Она думает. И искренно отвечает:

– Нет.

– Ты никогда не мечтала о славе?

Сцепив пальцы и обхватив ими колени, она сидит, слегка склонившись. Глаза глядят в осеннее бледнее небо.

– Никогда. Я всегда хотела только счастья.

«Только! – думает он с усмешкой. – Я его искал всю жизнь. И ищу до сих пор».

– А как ты понимаешь его… теперь?

Она говорит медленно, вдумчиво, как бы отыскивая эти слова на дне своего сердца:

– Быть свободной. В этом все! И внешне и внутренне свободной. Быть любимой, но никого не любить…

Штейнбах делает движение, но сдерживается.

– А Нина?

– Нина – это часть моей собственной жизни. Я говорю о любви. Нет! О желании…

– Что такое?!

– Мне теперь многое становится понятным, Марк. Слова Яна казались мне загадкой раньше. Но потом из чащи леса его книга вывела меня на простор. И любовь меня уже не страшит. Я хотела бы устроить себе жизнь странную, но красивую. Хочешь, расскажу?

– Да… да… Пожалуйста.

– Я представляю себе дом с пустыми комнатами, без вещей, буфетов, мягкой мебели, без сервизов и ковров. Но чтобы мраморные статуи стояли посредине. А кругом цветы. А я буду созерцать их часами, лежа на полу, у огня.

– На тигровой шкуре, конечно. Значит, и камин будет? Квартира не из дешевых!

Левая бровь ее подымается.

– Вот видишь. У тебя уже кривятся губы. Тебе смешно? Ну зачем я тебе это говорю? Разве ты поймешь?

– Нет, нет, Манечка, не прячь от меня своей души!

Она удивлена отчаянием, с каким он прижал ее к груди.

– В этом доме будут люди, Маня?

– Хорошо бы без них, Марк! Но и среди них я все-таки останусь одинокой. Я буду уходить и возвращаться внезапно. Бродить ночью, спать днем. Ведь я ночью совсем другая. Люблю звезды, безумно люблю лунные ночи, тишину спящего города, безмолвие поля. Люблю темные окна, закрытые, как глаза. Все спят. А сны бродят между людьми. И задевают меня своими крыльями. А я стою тихонечко и улыбаюсь. Ах, Марк! В такие ночи весь мир принадлежит мне одной!

– Счастливица!

– А днем надо одеваться, пить кофе, читать противные газеты, придумывать рисунки, говорить трезвые слова. Днем Нина плачет, сердится. И я чувствую себя ничтожной и бессильной. Агата стучит ложкой по подносу, чтобы занять Нину, и я сразу глупею от этого шума. Пахнет пеленками. Надо их менять. Боже мой, какая проза! И потом ведь я ничего не умею, Марк. Ни шить, ни починить, ни сварить кофе. Даже лампы заправлять не умею. И Агата сердится. «Ты наяву спишь», – говорит она. Он смеется и страстно целует ее глаза.

– Скажу тебе по секрету, Марк… Я и Нину люблю сильнее ночью, когда она спит. Все тогда в маленькой комнатке становится жутким и мистическим. Я опускаюсь на колени перед ее кроваткой и гляжу на нее. И боюсь громко дышать. Я всего боюсь в эти минуты. Самые стены оживают ночью и смотрят на меня. И думают что-то. И что всего страшнее: все эти предметы знают о Нине больше, чем знаю я. Тогда я убегаю из дома. Я не хочу этой враждебности, этой скрытой угрозы! Я смотрю на звезды, и мой ужас замирает… Я опять мирюсь с жизнью. Смиренно принимаю все, что она мне несет. Разве нет Вечности и Бессмертия? Разве я не встречу мою Нину… там?

«Она уже познала муку быть матерью», – думает он.

– Ах, Марк! Я люблю эти одинокие ночные прогулки. Иногда мне кажется, вот сейчас, за этим углом, за этим поворотом я увижу стройную девушку. Она оглянется на мои шаги. Это Нина. Мы засмеемся и обнимемся, как сестры. И, обнявшись, пойдем дальше. Без страха, без колебаний.

– Куда?

– Все равно! Хотя бы и к Смерти! Лишь бы вместе!

Она обнимает его голову.

– Марк! Дорогой друг мой! Как я счастлива, что наконец могу говорить кому-нибудь все, что переполняет мою душу! Видишь ли? Агата никогда не поймет меня. Она твердит: «Будь благоразумна. Не швыряй деньги! Не раздавай их зря. Мы сами нуждаемся…» Я так не могу. Я не хочу думать о деньгах. Я хочу зарабатывать на самое необходимое. И грезить, грезить! И лелеять мои грезы, как цветы. Быть может, лепить или писать стихи. Для себя одной. А летом уезжать в горы. По первому порыву, не жалея, я буду отдавать все другому, когда этот другой постучится в душу мне. Но благодарности не надо! Все это лишние вериги на душе.

– Она должна быть голой и опустошенной, твоя душа? – с горечью внезапно срывается у него.

– Зачем? Разве нет у меня и сейчас иллюзий? Но в этой душе я широко распахну двери и окна настежь, чтоб солнце заливало ее радостью, чтоб не пахло в ней тлением. Все забыть! И начать сызнова! Вот как я понимаю счастье…

«Забыть даже то, что пережито со мною?..» – хочет крикнуть он.

– Когда я была маленькой, и мать меня била… несправедливо, не вникая, почему я плачу и чего я требую… и потом в гимназии, когда меня преследовала начальница, я всегда забивалась куда-нибудь в темный угол и мечтала: если б исчезнуть сейчас из круга этих людей, которые меня презирают и гонят! И попасть на остров, где никто меня не знает. И возродиться, с новой душой, для новой жизни…

Голос ее опьяняет Штейнбаха. В нем так много нового! У прежней Мани не было таких грудных, полных звуков, таких интонаций.

– Всегда в душе моей горела эта мечта о новом, эта жажда исканий. В горах я ее осуществила, Марк. Ах, я была так счастлива в горах!

– Надо жить, Маня, – грустно говорит он.

– Знаю. Но я никому не уступлю мои сны! Они мне всего дороже. Они и мои настроения.

«Где я слышал эти слова?..» – вдруг вспоминает Штейнбах.

– Кто любит их? Кто любит себя? Кто ценит свою душу? Кто знает радость часами созерцать статую, цветок? Кто знает, что значит быть одной в горах и слушать тишину, которой нет на земле? Или стоять в лесу безмолвно, как дерево, пронизанной солнцем, и плакать от счастья? Я все это знаю, Марк. И эти минуты я не променяю на славу и на богатство. Я не хочу жить, как все! И не буду. Мне нужно так мало.

– И так много, Маня! Ты права… Этого не купишь за миллионы. Вообще, в мире ценно только то, что ничего не стоит на рынке. Ты осталась прежней мечтательницей. Но все-таки путь твой? Дальнейшие шаги сейчас?

– Передо мной два пути. А! Ты удивлен? Я это знала. Первый – искусство. И я говорю себе: «Здесь!.. Преклони колени. Созерцай. Учись. Твори. Радости искусства вечны. Творчество сделает легкими неизбежные печали жизни»…

– А другой путь? Странно! Я никогда не думал, что у тебя могут быть колебания.

– Другой путь – которым шел Ян. Он страшит меня, Марк…

– Зачем же насиловать себя? – горячо подхватывает он. – Для тебя я не хотел бы этой жизни.

– О, конечно, я выберу мой путь свободно. Все, что не исходит непосредственно из души, кажется Мне ничтожным.

– Ты молчишь, Марк? – спрашивает она через минуту, глядя на его склоненные плечи.

– Что мне сказать тебе? Ты поняла мысль Яна. Все пути ведут в Рим. Все пути ведут к освобождению. Выбирай свой…

– Я его найду, – гордо отвечает она, встряхнув головой знакомым жестом.

И кудри падают на ее лоб. «Я совсем ее не знаю», – со странным чувством, похожим на страх, думает Штейнбах.

– В твоей схеме будущего, Маня, я вижу один странный пробел… В ней нет любви…

Она задумывается и вдруг весело смеется.

– Ах, нет! Это трудно. Видишь, как я тебе обрадовалась! Я хочу, чтоб меня любили. Но сама я не могу уже ни страдать, ни плакать, ни безумствовать, ни унижаться! Я хочу только радости от любви и эту радость возьму.

«С кем?..» – хочет крикнуть в нем его мрачная ревность. Но он молчит, стиснув зубы, опустив голову, чтобы она не видела его лица. Разве и без слов не все понятно!

А она беспечно говорит, не чувствуя своей жестокости:

– Теперь мне дико, мне странно, как я могла видеть только одно лицо перед собою! Точно под гипнозом. Хорошо это сказано в книге Яна! Ведь целый мир кругом. Разве не загадка каждое новое лицо, которое я встречу? Я помню одну ночь в Венеции…

– Что? – Он быстро поднимает голову.

– Я невыносимо страдала… Но потом… настало выздоровление. Я так ясно почувствовала в ту ночь, что душа моя свободна… Никакого рабства… Ах! Это было такое опьянение, это чувство свободы!.. Этого забыть нельзя.

– Ты можешь мне объяснить?

Она опять смеется.

– Нет, Марк. Ты не поймешь меня. Я даже знаю, что ты скажешь: кошмар, галлюцинация. Но Тот, кто принес мне эту свободу души, унес с собой мои печали.

Она смотрит в небо. И в глазах ее экстаз.

Ее слова кажутся ему бредом. Одно ясно: ее нечего щадить. Удар этот она перенесет легко.

Они долго молчат. Листья срываются потихоньку, кружатся перед ними в неподвижном воздухе и ложатся на землю со странной покорностью. Они задумчиво смотрят на них.

– А ты думала о сцене, Маня? Хотела бы ты быть артисткой?

Ее глаза сияют. Она прижимается к его плечу головой.

– Моя заветная мечта. Но как ее исполнить? Мы с Агатой живем очень скромно на мои рисунки. И все-таки… мы… нам не всегда хватает. Ну что ты так смотришь? Знаю. Мне стоило бы сказать слово тебе или Пете. Но он дал мне и так почти все, что имел, чтобы послать меня за границу. Теперь маме нужно много. Агата говорит, что ее опять отдали в лечебницу. Аня писала, что там ей будет лучше, чем дома. Видишь? Я знаю все.

– Слушай, Маня…

Он говорил ей о скором возникновении студии. Он предлагает ей ехать в Париж – учиться у Изы Хименес. Все, что он затратит на ее учение за этот год, много два, она вернет ему после первого же дебюта в Париже, Только там умеют ценить новые шаги, ценить дерзания. Своей творческой фантазией и темпераментом она покорит толпу.

– А помнишь ты, что значит власть над ней? Ты уже испытала это ребенком.

– Марк, я никогда не думала о других, когда плясала. Я только наслаждалась… Я была вне жизни.

– Вот где будет твой мир, Маня. Ты будешь жить там неуязвимой, вдали от печалей, недосягаемой для клеветы и людской низости. И только, когда имя твое будет известно, когда портреты твои появятся в газетах, когда ты будешь независима и богата, только тогда ты вернешься в Россию и… приедешь ко мне… в Липовку… Но не раньше, Маня! Что бы ни случилось… Ты не вернешься в Россию раньше!

Сияние меркнет в ее лице. Она уловила что-то в его тоне. Что-то поймала в его глазах. Хочет заговорить. Дух занялся. Он выпускает ее руки. Но она сама судорожно цепляется за него. И в этом жесте вскрывается вдруг вся ее женственность, вся глубина охватившего ее отчаяния. Отчаяния, вставшего со дна сердца и о котором она сама не знала ничего до этой минуты.

– Он… умер?

– Нет, нет… Что ты?… Я видел его в Москве на днях, в театре. Но для тебя, Маня, он умер… Это правда.

Он не хочет, не может смотреть на нее. Но пальцы ее все больнее впиваются в его руки. Когда он смолкает, она делает судорожный жест, как будто хочет сказать: «Говори!»

– Он был не один в театре… С женою… Он женился на Кате Лизогуб.

Ее руки мгновенно слабеют и падают на колени.

Он мельком смотрит в ее лицо. Никогда не забыть ему этих исковерканных болью, неузнаваемых бровей ее и взгляда. Он роняет трость и обнимает Маню.

– Дитя мое…

– Молчи, молчи… Подожди…

Голос стал хриплый. Совсем чужой.

Он слушает ее прерывистое дыхание. Она не плачет. Но лучше б она плакала!

– Давно? – срывается наконец.

Она говорит неясно, стиснув зубы.

– Недели две назад.

– Соня ничего… не говорила… ему?

– Ничего… Она его не видела… почти год. Если это может дать тебе удовлетворение, Маня, то я кажу тебе, он постарел и выглядит больным. Он очень страдал. Он женился, чтоб забыть тебя, чтобы прожить как-нибудь, создать себе семью…

– Разве одна… может заменить другую?

– Никогда! Но он борется. И он прав. Нельзя гибнуть из-за любви. Жизнь сильнее грез.

– Только они спасают!!

Какой крик отчаяния! В этом голосе дрожит рыдание.

Но где же слова, которыми он надеялся исцелить ее? Которые он обещал Соне? Как бледно звучат они сейчас, они похожи на нищих, которые на паперти храма ждут, чтоб упал на них взор прохожих…

После долгой паузы она сухо говорит, отстраняясь:

– Теперь оставь меня, Марк…

Лицо ее словно постарело. Глаза неподвижны.

Он тихонько целует ее руку и бесшумно уходит почти на цыпочках. Как уходят с кладбища.

Разве не хоронит она в эту минуту свои последние иллюзии?

«Пусть! – думает он. – Она идет на высоту. Ей будет легче идти теперь».


Фрау Кеслер встречает Штейнбаха первая.

– Куда вы пропали, Марк Александрович? Вы неделю не были у нас.

– Вы не читаете газет, фрау Кеслер!

– Что такое?

– Я похоронил жену.

Она только сейчас замечает креп на его рукаве. она растерялась.

– Я не телеграфировал. Зачем? Быть вестником смерти – роль не из лестных. Что Маня?

Он садится. У него осунувшееся лицо. Он сильно изменился.

– Я сейчас позову ее. Ах, Марк Александрович! Горе мне с нею! Я никогда не думала, что она будет так малодушна. У Ниночки режутся зубы. Ну понятно, жар, болит животик. Вещь обычная. Девочка плачет. И эта безумная плачет.

– Маня?

– Ну конечно. Да вы посмотрели бы, как она плачет. Точно Нина умирает. Стоит на коленях перед ее кроваткой и рыдает. Та кричит от боли. А эта кричит: «Я отравлюсь, если она умрет! Ничего в жизни у меня не осталось».

Не замечая горести в его лице, она продолжает:

– Ночью переполошили всех. Доктора, аптекаря. А главное – и слушать никого не хочет. Все ошибаются, а не она. Постойте, я посмотрю, может быть, она заснула? Двое суток не спала.

– И не позвала меня? Не вспомнила?

– Она спит, – шепчет фрау Кеслер, возвращаясь на цыпочках. – Да, конечно, я не буду ее будить. Ведь вы зайдете вечером? До свидания.

«И это хорошо… пока, – думает Штейнбах – Эта новая боль отвлекла ее. Ослабила удар… Это жизнь… Могучая жизнь».


Поезд мчит их в Париж.

Маня прислонилась виском к спинке дивана и дремлет. Она очень устала за эти дни.

Пока фрау Кеслер укладывалась, Маня и Штейнбах ездили по редакциям юмористических журналов. В некоторых у Штейнбаха были знакомства раньше. В других их приняли любезно, благодаря карточке фрау Кеслер, которая сохранила связи с художниками, товарищами ее покойного мужа. В третьи Штейнбах принес рекомендации от лично знакомых ему издателей. Какой калейдоскоп лиц прошел перед ними! Под обаянием внешней культуры сколько холода и безразличия! Сколько скрытой тревоги в глазах сотрудников, у которых Маня могла отбить хлеб! Все это утомило ее. Борьба за жизнь показалась унизительной и отталкивающей. Если б не Нина…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34