Анастасия Вербицкая.

Иго любви



скачать книгу бесплатно

Верочка поднимает голову, и ресницы ее вздрагивают. Додо – это уменьшенное от Дарьи. Мика – от Марьи. И Верочка ожидала видеть двух молодых женщин. Но перед нею сидит губернаторша пятидесяти пяти лет, с обрюзгшим желтым лицом. А в атласном кресле, нервно обмахиваясь резным веером из слоновой кости, словно утонула маленькая сморщенная обезьянка.

Верочка очень смешлива и боится расхохотаться. Взгляд ее падает на обнаженные плечи и грудь губернаторши, желтые и дряблые, как желе, и улыбка ее исчезает. Оскорбительно безобразными кажутся ей эти плечи под роскошными жемчугами.

У старой черной обезьянки живые розы дрожат над ушами, и на сморщенной шее, как раскаленный уголь, горит рубиновый аграф жемчужного колье. И Верочке обидно за эти камни.

Ей благосклонно задают вопросы на французском языке. Она отвечает скромно, но твердо тонким, мелодичным голосом хрупкого существа, не рожденного для борьбы за жизнь. Этот голос трогателен. Ее произношение и ответы безукоризненны. Отходя, она слышит возглас Мики:

– D?licieuse!.. (Упоительна!..)

И репутация Верочки готова. Те, у кого не было своего мнения, преклоняются перед приговором начальства. Кавалеры наперерыв спешат выпросить у Верочки танец.

Она смущена. Она невольно прижимается худенькой грудью к рукаву шитого мундира, словно прося защиты. И этот жест странно волнует губернатора. Что до того, что волосы его седеют?.. Он никогда не был карьеристом, никогда не умел извлекать пользы из особого расположения к нему Двора. Его женственной душе любовь всегда казалась высшим призом жизни.

Верочка ищет глазами мать.

Вот она… среди поклонников. Гордая, улыбающаяся. Как бриллианты, сверкнули ее темные глаза, остановившись на лицах Верочки и губернатора. Рядом с нею полицмейстер Спримон и высокий молодой адъютант.

– Почему не начинают?

– Сейчас начнем… Ваша дочь обворожительна. Она свела с ума всех наших дам. Я представлю ей кавалера на первый вальс… Владимир Карлович…

– Ваше превосходительство?

– Барон фон Нольде… Mademoiselle Мосолова.

Нольде склоняет перед девушкой свою темную голову с пробором в жестких вьющихся волосах. Верочка опять делает глубокий реверанс, как перед губернаторшей.

«О, милая девочка!» – думает Нольде, еле сдерживая улыбку, – Могу я просить вас на вальс, mademoiselle? – по-французски спрашивает он.

Она видит его темные, запавшие под выдающимися характерными бровями глаза, его острый, как бы насторожившийся взгляд.

Глубокое, странное и тягостное смущение охватывает ее. В первый раз ей стыдно за свои оголенные плечи. А в институте, с детства, зимой и летом она ходила декольтированной, с легкой пелеринкой на плечах.

Но прежде чем она успевает ответить, Надежда Васильевна становится между дочерью и бароном. Она держит за руку адъютанта.

– Вера… Вот тебе кавалер! Это Федя Спримон, сын Василия Дмитрича, мой любимец… Простите, Владимир Карлович, – улыбается она со злой искоркой в глазах. – Если вы не передумаете, просите дочь на второй танец!

Она берет под руку почтительно склонившегося перед ней губернатора.

– Можете начинать, – говорит он подбежавшему распорядителю.

Тот глядит на хоры, махнул платком.

Оркестр начинает вальс.

«Он ждал мою Верочку, чтобы начать… Как это мило с его стороны!» – думает Неронова и тихонько прижимается к руке Опочинина.

А звуки разгораются, манят, влекут. Так и кинулась бы сама в эту дрогнувшую толпу! Счастливцы, кто танцует!.. А ей нельзя. Да, нельзя… хотя недавно еще, прошлую весну… Теперь смешно. Дочь – невеста.

Неужели конец?.. Неужели старость?

В первый раз зловещая мысль словно озаряет перед нею темные провалы, ожидающие каждую из нас в конце жизненного пути… Открытые плечи вздрогнули.

– Что с вами, дорогая? – спрашивает Опочинин, прижимая к себе ее локоть.

Она не отвечает. Она не слышит. Горло сжалось. Сердце на миг точно остановилось в груди.

Ах, не думать об этом!.. Не думать!.. Она все еще молода. У нее нет ни одного седого волоска. У нее атласная кожа, тело упругое и мускулистое, как у девушки. У нее юная душа, полная порывов… Разве она не любима? Разве она не желанна?

Лорнет дрожит в ее руке. Свет дробится во влажных глазах. Звуки вальса манят куда-то, обещают впереди что-то, перед чем ничтожно все, завоеванное ею в жизни: слава, творчество… и любовь вот этого преданного человека, еще недавно казавшаяся счастьем.


Перед Верочкой стоит высокий офицер с тонкой талией, с аксельбантом через плечо. Щелкнули шпоры.

Что надо делать?.. Чего хотят от нее?

Чужая, враждебная рука обнимает ее талию. Другая, в белой замшевой перчатке, нежно сжимает ее пальцы. Она видит странное лицо матери и улыбающиеся глаза губернатора.

«Вальс!..» – точно крикнул кто-то в глубине ее существа. И все нервы блаженно дрогнули в ответ. Ах, уже не страшно! Объятие, которое показалось бы чудовищным наедине, внезапно становится естественным, необходимым и безличным.

Доверчиво и с упоением отдается она поднявшей ее волне.

– Как грациозна! – говорит Опочинин Надежде Васильевне. – Взгляните!.. Она почти не касается земли. Она летит.

– Да… еще в пансионе, в Одессе, она всех удивляла грацией. А если бы вы видели ее успех на институтском акте, в прошлом году!.. Она танцевала pas de ch?le… Уверяю вас, она производила впечатление законченной балерины. У нее и сейчас есть носок… Вы видите!.. Видите?

– Ах, дорогая моя!.. Если бы вы отдали ее в театральную школу, из нее вышла бы вторая Адрианова или Дюр.

– Молчите… молчите!.. А главное, при ней ни слова об этом!.. Она уже просила меня отдать ее в школу… Но это все равно, что убить ее… С ее-то здоровьем?.. Нет!.. Я и слышать не хочу о сцене!.. Я хочу для нее самого простого, маленького счастья!

Верочка и кавалер ее долго кружатся, стремясь согласовать свои па, без слов угадывая момент поворота, как бы слившись в одном порыве к ритму и движению…

Вся чувственность танца вскрывается в этом подчинении требовательному ритму; в этом тесном объятии; в неожиданном трепете рук; в учащенном дыхании, которое смешивается; в застывшей улыбке; во взглядах, которые ищут друг друга…

«А мы об этом не думаем, танцуя, – внезапно приходит мысль Надежде Васильевне. – Как, в сущности, все условно!..»

Если бы Федя обнял Верочку на ее глазах не в бальном зале?.. Не потому ли женщины так любят танцы – особенно вальс, – что он дает исход всему, что дремлет в них, скованное страхом или долгом?

Так приблизительно думает она.

Но почему-то на этот раз ей не хочется поделиться мыслью со своим другом. Нет!.. Этого она ему не скажет.

А горечь от невозможности танцевать самой в этот вечер стала как будто еще острей. Боже мой, какая жажда движения и… забвения!.. Какая тоска!

Разве пойти?

Нет!.. Нет!.. Лишь бы не быть смешной!

А Верочка все кружится в упоении. Душа полна радостью танца.

В одном месте вдруг столкнулись несколько пар. Чтобы оградить свою даму от толчка, Федя Спримон на несколько мгновений крепко прижимает Верочку к груди и держит ее так, как свою женщину, как вырванный у судьбы приз. Он это сделал спокойно, с озабоченным лицом.

– Place!.. Place, messieurs! – кричит он, повышая голос.

Но сердце Верочки точно упало. Волшебный сон нарушен. В глазах потемнело. Виском она дотронулась до плеча кавалера, почти теряя силы. Чего же испугалась она?

Разве испугалась?

Не то… Не то… Что-то новое…

Холод аксельбанта у виска болезненно проникает в ее нервы.

– Вас толкнули?.. Простите, – шепчет нежный голос, и объятие слабеет.

Она поднимает голову и видит его темные глаза с опущенными на углах веками и приподнятые над переносьем брови, что придает странную печаль его взгляду.

Какие добрые, нежные глаза…

– Вы устали?

– Нет… нет…

– Хотите еще тур?

– Да… да…

– Вы так прекрасно танцуете! Вас совсем не чувствуешь, – говорит робкий, восторженный голос.

Опять на миг встречаются их глаза. И сладкий трепет – не страх, нет… все то же новое, обессиливающее чувство, как миг назад, охватывает наивную Верочку. Счастливая улыбка задрожала на губах. Ах, если бы вечно нестись по звуковым волнам! Она в изнеможении опускает веки.

Но впечатление проникло в самые тайники ее существа. Оно не забудется. Оно будет жить.

– Довольно, Федя! – раздается голос Нероновой. – Она устала…

«Нет, мамочка!..» – хочется ей крикнуть. Но она не смеет ослушаться… Как жаль!.. Как жаль…

– Vous ?tes vraiment d?licieuse (Вы действительно прелестны), – говорит кому-то где-то далеко губернатор. Кто-то обмахивает веером ее лицо.

Как жаль… Как жаль…

А кругом уже стоит черная стена кавалеров.

– Mademoiselle… J’ai l’honneur…

Она поднимает ресницы. Перед нею Нольде.

«Статский?.. Фи!..» – хочется ей сказать.

Но она встает и покорно кладет руку на его плечо.

И опять-опять ее подхватывает волна ритма и движения. Упоительная волна… Не все ли равно, в сущности? Тот или другой? Наслаждение танца самоценно.

И опять она кружится в сладостном забытье, всем далекая; близкая только этому незнакомцу, обнявшему ее; его крепким объятием как бы насильственно отторгнутая от жизни и замкнутая в волшебный круг каких-то новых переживаний.

Странное ощущение понемногу охватывает ее…

Опустив ресницы, полуоткрыв пересохшие губы, словно подхваченная знойным вихрем, несется она по залу. Она почти не слышит музыки. Она не видит ни огромных зеркал, отражающих огни люстр и танцующие пары; ни внимательного взгляда матери, мимо которой они пронеслись сейчас в каком-то бешеном темпе. Не долетают до нее и возгласы восторга.

Да, да… Он танцует прекрасно… лучше – о, много лучше, чем тот офицер. Верочка не умеет объяснить себе, в чем тут разница. И танец тот же. И музыка та же. Но она сама не та… И глубоко другой, не похожий на заботливого, нежного адъютанта, вот этот плотный брюнет, танцующий так стремительно, так властно подчиняющий себе даму. В его бурном стремлении к движению таится какая-то им самим неосознанная стихийность. А быть может, скованная с детства светским этикетом и воспитанием порывистая натура в этом движении ищет исхода накопившейся энергии.

Горячее дыхание веет Верочке в лицо. Она не поднимает ресниц. Ей жутко встретить взгляд того, кто крепко держит ее в этом стремительном движении. Сквозь свою и его перчатку Верочка чувствует жар его руки. Какой-то грубой, чуждой, глубоко отталкивающей и загадочной силой веет на нее от этого человека.

И радость танца умирает. Сквозь дымку опьянения все явственнее проступает тревога. Ее полузакрытые глаза с наивным недоумением как бы глядят внутрь себя, в хаос потревоженных впервые инстинктов. Напряженная, почти страдальческая улыбка застыла на губах. Она очень бледна.

– Довольно! – умоляюще срывается у нее.

Ах, она так устала внезапно! Даже ноги дрожат… Почти без чувств падает она на стул.

А толпа кавалеров, ожидающих очереди, не редеет. Грация Верочки, белизна ее точеного лица, а больше всего невинность, взгляда и улыбки очаровали одинаково как изжившихся холостяков, так и юношей, еще не заучившихся презирать женщину.

И она танцует без конца, с наслаждением качаясь на волнах ритма, то с одним, то с другим, бесстрастно переходя из объятий в объятия, отдавая свою руку чужим, глубоко безличным для нее пожатиям.

Но впечатление от первых двух танцоров где-то притаилось. Оно всплывает надо всеми, маня к себе неуловимой прелестью или порождая смутную тревогу. Будя первые сожаления. Волнуя первой мечтой.


Федя Спримон не отходит от Верочки. Стоит за ее стулом, держит ее веер и разорвавшуюся перчатку, подает ей упавший платок. И это ей приятно… Какая-то таинственная радость, странное доверие зарождается в девичьем сердце от близости этого тоненького офицера с печальными глазами.

Они ни о чем не говорят. Некогда… Да и что могли бы они сказать друг другу, оба такие юные, застенчивые? Оба такие глубоко различные и загадочные один для другого? Каждый из них несет в себе недоступный другому мир.

Тихонько прижимая к губам веер Верочки, и оберегая ее стул, Федя Спримон следит за воздушной фигурой. Ему страшно, что она устанет. Такая хрупкая, неземная… Ему совестно просить у нее еще один тур.

А ей хочется крикнуть: «Когда же?!!»

Наконец… Она встает, радостно улыбаясь, не понимая в своей наивности, как откровенна ее улыбка.

И опять они кружатся в вальсе, такие близкие и одинокие в толпе, оба чистые и прекрасные, не знавшие ни радостей любви, ни ужаса разочарования.

– Парочка-то какая, а?.. Что вы думаете? – хриплым басом спрашивает улыбающуюся Надежду Васильевну полицмейстер Спримон, ее старый поклонник и кум. Его грузная фигура, затянутая в корсет, колышется от радостного смеха. Красное лицо сияет. Его единственный сын, недавно окончивший корпус и произведенный в офицеры, всего неделю назад как прибыл в N*** из столицы и зачислен в здешний полк. Надежда Васильевна знала его еще подростком.

– Окружена-то как!.. Ни минуты не отдохнет… Ну и красавица же у вас дочка, кумушка!.. Не засидится в девицах.

– Вы думаете?

– Что тут думать?.. Вы поглядите, какой хвост у этой новой кометы!.. Помните Пушкина-то?.. Ха… ха!.. «Люблю тебя, моя комета…» Однако чести протанцевать с нею мазурку я никому не уступлю… даже сыну.

– Тогда спешите… Боюсь, что она уже обещала другому.

Мазурка и котильон обещаны Феде… Но, зная о репутации отца как самого лихого «мазуриста» в городе, он охотно уступает ему свои права. Верочка польщена.


Нольде танцует с Мери Опочининой (или Merlette, как ее зовет отец).

– Посмотрите, как она грациозна! – говорит Мери, когда Верочка проносится мимо со своим кавалером.

Вся сбитая, плотная фигура Спримона-отца, лихо поводящего плечами и звенящего шпорами, представляет эффектный контраст с воздушной белой фигурой.

– Да… Она красива, – соглашается барон, зорко следя за Верочкой.

– Вы говорите не то… Красиво – это не подходит. В ней что-то сказочное.

– Милая Мерлетта… вы, как всегда, романтичны, – мягко улыбаясь, отвечает Нольде.

У него всегда мягкие интонации, когда он говорит с Мери. И выражение его лица рядом нею становится привлекательным. В городе давно решено, что Мери в него влюблена и что возможна свадьба. На самом деле они просто друзья.

– Ах, Владимир Карлович! Красота – такая сила… Чего только нельзя ей простить.

– А я в женщине предпочитаю сердце, – серьезно говорит он, играя веером Мери. – Я никогда не женился бы на красавице. Из них выходят плохие жены. А эта «сказочная» особа будет бессердечной.

– О!.. Что вы говорите!.. С таким ангельским лицом…

– Сейчас ангельское. И в первую минуту я сам умилился… годами это выражение исчезнет. Проступит другое, теперь скрытое… У нее капризный и чувственный рот… А глаза смеются… Она, наверно, не пропустит во внешности – моей или вашей – ни одного недостатка, ни одного смешного штришка… Есть с детства такие озлобленные умы. А в женщине это роковая черта… Таких мы боимся инстинктивно. Эта ваша сказочная фея не будет ни любящей, ни самоотверженной, ни религиозной… Словом, она не будет женственной.

– А может быть, таких именно и любят? – тихонько бросает Мери, думая о Нероновой.

– О, нет!.. Для таких совершают безумства. Но их не любят… Вы слишком молоды, милая девочка, чтобы понять, какая огромная пропасть лежит между влюбленным и любящим человеком.

Девушка смеется и качает головой.

– Что вас развеселило?

– Боюсь, что вы уже сами влюблены… Вы так много думали о ней. Ха… ха!.. Вы покраснели, Владимир Карлович!.. Хотела бы я вас видеть совершающим безумства…

Он спокойно улыбается.

– Из-за женщины, Мерлетта? Никогда! Видите ли, друг мой… Есть два типа мужчин. Одни берут любовь как удовольствие или отдых, а жизнь посвящают науке, искусству, политике, честолюбию… Я принадлежу к ним… Для других любовь женщины – весь смысл существования… И мне жаль таких, – доканчивает он. Но его выразительное лицо как бы говорит: «Вернее, я их презираю».

«Бедный папочка…» – думает Мери, опустив голову.

Словно угадав ее мысли, Нольде ласково берет ее под руку.

– Пойдемте танцевать!.. Мы с вами точно два старых холостяка сидим и философствуем. А жизнь бежит мимо.

Да… Он любит ее общество… Мери держится так просто! В ней нет ни тщеславия, ни кокетства. С нею легко, как с сестрой. И Нольде, совсем одинокий в N***, привык весь досуг отдавать кузине.

Она умна, начитанна, развита не по годам и наблюдательна. Чтобы скрыть от нее семейную драму, ее по одиннадцатому году отдали в Смольный. Но она запомнила слезы матери, страдания отца, слухи и толки в девичьей, сплетни француженки-гувернантки, а главное – бестактные выходки княгини Мики, подруги ее матери. Неронову она видела в детстве два раза в театре – один раз в Марии Стюарт, другой раз в Корделии

Никогда она не забывала ее лица, ее игры и пережитых ею самой ни с чем не сравнимых впечатлений.

Теперь она знает, что отец любит Неронову. Она обожает отца. И не в силах осудить его. Разве можно не восторгаться этой женщиной? Она никому этого не скажет, даже своему другу Нольде. Но все симпатии ее в этой семейной драме на стороне отца… Она не любит княгиню Мику и родню матери, потому что все они осуждают ее милого папа. Он еще так красив, так интересен! А бедная maman…


В разгаре бала имя Верочки на всех устах. Даже старики побросали карты, чтобы взглянуть на «первую красавицу города»… Губернаторша со своей свитой выплыла из гостиной по настоянию Мери и лорнирует Веру, которая, как мотылек, порхает по залу. Села, наконец.

Мери, вся сияющая, подходит к ней, под руку с отцом.

– Vous ?tes reine de la soir?e (Вы царица бала), – сконфуженно говорит она, стоя перед Верочкой и обмахиваясь веером.

Глаза Верочки смеются.

– Моя милая сильфида… вы свели с ума вот этого человека, который объездил Европу и не встретил никого прелестнее вас.

И Опочинин представляет девушке Лучинина.

Тот берет стул и садится рядом. Он ищет слов, чтобы занять воображение Верочки. Она так рассеянна, так далека… Ей ничуть не льстит восхищение этого сорокалетнего барина. Статский, да еще пожилой… Фи!.. Одни военные заслуживают внимания. Алчущее выражение притаилось в уголках улыбающихся губ, с которых Лучинин не сводит глаз. Не надо разговоров! Скорей бы опять музыка… Скорее бы вальс!

«В этом лице точно две души, – думает Лучинин. – Глаза, лоб, овал производят впечатление чего-то одухотворенного… И в этом ее чары. Рот, словно чужой… Это распустившийся цветок… Из нее выйдет интересная женщина, сложная натура».

А Спримон все еще стоит за ее стулом. Она чувствует себя принцессой. А он ее верный паж… Губы ее невинно улыбаются.

Как в калейдоскопе, проходят перед нею лица кавалеров, пожилых и юных, статских и военных. Она не запомнила их лиц, их взглядов и прикосновений… Одно она помнит, танцуя: сейчас вернется на свое место, где ждет ее бледный, нежный паж.

Лучинин тут же. Но его она не замечает.

Внезапно она просыпается, как бы от болезненного толчка. Радости нет. Только тревога. Как бы предчувствие скрытой, но близкой угрозы.

Она смотрит в черные колючие, как бы подстерегающие ее глаза Нольде. И в трепете, объявшем ее, Верочка впервые смутно угадывает темную тайну пола.

Он что-то говорит ей, почтительно склонившись. Она встает, смятенная. Белая роза упала с ее груди, вся еще теплая, полуувядшая, Спримон незаметно поднимает ее и зажимает в ладони.

«Что с нею?..» – удивленно думает Лучинин.

Что ему опять нужно от нее? Ах, да!.. Тур польки… Ей хочется крикнуть: «Нет!»

Она молчит. Она не смеет отказаться.

– Если вы не устали, mademoiselle, – звучит враждебный голос.

Она невольно оглядывается на своего пажа. Ее взгляд молит о помощи.

Но Спримон сконфужен. Он не мог удержаться, чтоб не поцеловать белую розу. Он боится, что Лучинин заметил это. И он прав. Смеясь глазами и поглаживая рукой в кольцах рыжеватые бакены, Лучинин внимательно следит за мимикой этой группы.

Верочка покорно наклоняет голову. Она дает себя обнять и увлечь в толпу. Опять тяжелый и необъяснимый стыд залил румянцем ее лицо. Она чувствует на своих плечах и груди взгляд Нольде. Ей хотелось бы исчезнуть, уничтожиться.

Инстинкт не обманывает Верочку.

Из темных глаз Нольде глядит стихийная жажда разрушения; то подавляемое волей и воспитанием, инстинктивное стремление к насилию, которое из века в век пробуждает в душе мужчины прикосновение к невинной девушке и что принято у нас называть любовью.

Необъяснимая тоска заметалась в душе Верочки. Приподняла уголки слабо намеченных бровей. Болезненно покривила губы.

Барона толкнули в толпе. Желая предохранить свою даму от толчка, Нольде быстро приподнял локоть. Манжета вздернулась, и обнажилась выше кисти его рука, вся, как шерстью, заросшая густым темным волосом.

О, какое отвращение!

Не отводя испуганных глаз, глядит Верочка на эту руку. Дрожь пробегает по ее телу. Метнув отчаянно головкой, она хочет вырвать свои пальцы… Разом потемнело в комнате.

– Простите, – слышит она его голос где-то далеко-далеко… И вдруг проваливается в раскрывшуюся под ногами черную яму.

Она приходит в себя уже в уборной, на диване. Под головой какая-то жесткая подушка давит на гребень, сдерживающий ее косу. И боль – это первое ее ощущение.

Что случилось?.. Пахнет лавровишневыми каплями и одеколоном. Ее лиф расстегнут. Корсет с толстой железной пластинкой тоже. Плечам холодно от воды, которой обрызгали ее лицо. По виску течет капля и быстро сбегает по шее, за спину… Щекотно… Верочка слабо улыбается и открывает глаза.

– Ну, слава Богу! – слышит она голос матери.

Над нею склонились испуганные лица Поли и Аннушки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Поделиться ссылкой на выделенное