Анастасия Вербицкая.

Иго любви



скачать книгу бесплатно

– Ты себя с головой выдаешь, – шепчет ей муж.

– Что такое?

Но он уже говорит с гостем. Ведет его к выходу. Пора обедать.

Надежда Васильевна как в чаду. Лицо счастливое, глаза сияют. Ответы ее рассеянны. Голос утомленный, полон неги… «Точно целовалась всю ночь», – думает Мосолов, сдерживая с трудом накипающую ревность.

За обедом Надежда Васильевна сидит рядом с гостем, как хозяйка труппы, и угощает его с той же робкой, влюбленной улыбкой. Никогда Мосолов не видал у своей жены такой трогательной застенчивости… Он сидит против нее и ловит каждое изменение в ее лице; ловит быстрые, горячие взгляды, которыми они обмениваются… Так они знали друг друга?.. И кто знает, что было между ними?.. Какова?.. Хоть бы словечком обмолвилась!..

Но ужас, который он чувствует перед уродливым ликом собственной ревности, заставляет его цепляться за возможные оправдания… Мочалов – гений… Не каждый день встречаешь таких… Засияешь поневоле… Вон Микульский двух слов связать сейчас не может, а на что речист!.. Максимов – этот совсем поглупел, точно школьник на экзамене… и тоже влюбленными глазами глядит… Передохнув, Мосолов начинает поддерживать разговор. Задача нелегкая. Мочалов удивительно молчалив… Все обрадовались остроумию Мосолова, раздается женский смех… Вдруг он ловит взгляд жены, обращенный к гостю.

– А соусу еще не хотите ли? – спрашивает она его с такой сдержанной нежностью, точно говорит:

«Неужели ты меня не забыл?»

И опять когти ревности впились в сердце Мосолова. Даже больно дышать.

«Ну, хорошо… Положим, она его обожала, как и все москвичи… А он-то сам почему смутился, увидав ее?»

Вот поднялся Микульский, говорит тост. Все встали.

Мочалов тоже медленно поднимается. Его брови хмурятся. Опустил глаза. Что-то напряженное, почти страдающее в полуулыбке красивых губ… «До чего застенчив!» – с умилением думает Надежда Васильевна. Теперь ей кажется, что он мало изменился, несмотря на отек лица и мешки под глазами. Черты все так же красивы. Так же вдохновенны огромные глаза. Чуть заметна седина на висках и в черных волосах, живописно обрамляющих высокий лоб.

– Ура! – кричит Мосолов вслед за всеми. Он ни слова не слышал, все на жену глядел.

Шумно отодвинули стулья, идут чокаться с Мочаловым за его здоровье, за его успех. Он протягивает Надежде Васильевне свой стакан…

«И как глядит!.. Глаза вдвое больше стали… Точно любовник на сцене…» – с трепетом думает Мосолов.

Она пригубила и ставит стакан на стол. Трагик улыбается. Его лицо действительно прекрасно сейчас, словно моложе стало вдруг лет на десять.

– Надо пить, – говорит он. И просит, и приказывает в одно время и голосом и взглядом.

«Неужели выпьет?.. Так и есть… Пьет!.. Пьет до дна… В первый раз…»

Почему-то именно эта мелочь всего больнее поражает Мосолова. Он срывает салфетку и с злобной силой ставит свой стакан на стол. Стакан треснул. Вино потекло…

«Как кровь…» – в суеверном ужасе думает Мосолов, расширенным взором следя за алой струйкой, стекающей на пол.

Удивленно повела на него глазами жена.

И тот же страх на мгновение потушил их сияние. «Кровь…» – прочла она в его разлившихся, остановившихся зрачках. И его жуткое предчувствие недалекого и кровавого конца на один миг передается ей, охватывает ее всю непонятным, казалось бы, ужасом…

– Ура!.. – кричит Микульский. – Это к благополучию!

Возбужденный, опьяневший скорее от волнения, чем от вина, он тоже разбивает свой стакан.

Подают сладкое, фрукты. Надежда Васильевна угощает гостя, и опять нежностью вибрирует каждый звук ее голоса, опять влюбленной покорностью светится ее взгляд… Ужас смутного мгновенного предчувствия утонул в сиянии ее зрачков. И снова мускулы лица не повинуются ей… Улыбка ее, как бы утомленная от избытка блаженства, становится почти напряженной. Бессознательной негой полны все ее движения. Точно она лежит нагая на песке, изнемогающая под знойными лучами солнца.

Обед кончился. Все спускаются в сад. Мальчик подает трубки.

– Влюблена, как девчонка, – шепчет Мосолов жене, больно сжимая ее локоть.

– Не срамись, Саша! – небрежно кидает она…

Все говорят о репертуаре. Уже готовы к постановке Гамлет, Отелло, Ричард III… Намечены Клара д'Обервилль, Жизнь игрока, Кин, или Гений и беспутство. Трагик интересуется делами труппы, сборами, вкусами публики. Мосолов отвечает. Надежда Васильевна задумчиво сидит в стороне. Но она всякий раз чувствует горячий и как бы спрашивающий о чем-то взгляд гастролера… Под нервным смехом мужа и его веселостью она чувствует надвигающуюся бурю.

Вдруг Мочалов снизу по дорожке подходит к террасе, где сидит Надежда Васильевна, и, облокотившись на перила, тихо спрашивает:

– Скажите… я все стараюсь припомнить… что я играл… в тот вечер?

– Коварство и любовь, – замирающим голосом отвечает она и встает перед ним.

– Нет… нет… сидите, ради Бога, – просит он, чуть касаясь ее руки и любуясь ее заалевшим лицом.

– Значит, так?.. Я играл Фердинанда… А Луизу!..

– Надежда Васильевна Репина…

– Репина, – машинально повторяет он, думая о чем-то другом, далеком. И вдруг скорбно сдвигаются его брови.

Напряженно следит за ними Мосолов.

– Господа! – вдруг с юношеской живостью говорит трагик, снимая руки с перил. – Мы начнем с Отелло… Потом приедет Щепкин, дня через два, наверное… Дадим Гамлета… А там мы будем играть Коварство и любовь…

– Мы репетировали Ричарда, – любезно напоминает Мосолов. – Навряд ли мы…

– Я так хочу!.. – резко перебивает его Мочалов, и черные брови его почти сливаются в одну линию, что делает его лицо трагически прекрасным. Все смолкают мгновенно, пораженные.

Но он уже опять у перил и мягко улыбается. Сердце Надежды Васильевны бьется…

– Я буду Фердинанд, а вы – Луиза… Как это странно! Правда?.. Точно сон наяву… Прекрасный сон…

«Что он ей сказал?.. Отчего она так побледнела?» – спрашивает себя Мосолов.


Это вечер субботы, и спектакля нет.

Мосолов, бледный, но трезвый, сидит в лучшей ресторации города, в отдельном кабинете. Кругом вся труппа – кроме дам.

На почетном месте, на диване, Мочалов. Его угощают, и он заметно опьянел. Исчезла его застенчивость. Он стал высокомерен, даже заносчив… Его смех громок и отрывист, но по-прежнему он говорит мало, больше слушает. Видна большая непривычка к обществу, какая-то врожденная нелюдимость.

Микульский осторожно похвалил Каратыгина в Нино и в Кине.

Глаза трагика сверкнули… Каратыгин… Ха! Ха!.. Еще бы!.. За границу ездил… В Париже жил… Он и жена говорят по-французски… Каратыгин перед самим Дюма играл Кина и Антони… лучшие артисты Франции его обучали. А супруга его у самой девицы Марс уроки декламации брала… героические роли с ней проходила – Медею да Федру

«Где уж нам с ними равняться?.. А мы с Щепкиным играли, как Бог на душу положит… До всего своим умом доходили… На медные деньги ведь учились… французских книг не читали… Лбом дорогу себе прошибали…»

Его тяжело слушать. За всеми его выпадами по адресу Каратыгина чувствуется глубоко запавшая, годами зревшая, не засыпающая никогда обида гениального человека, затравленного толпой бездарностей и посредственностей: бездушных чиновников, пристрастных рецензентов, завистливых приятелей.

Микульский весь сжался в кресле, голову в плечи спрятал…

Мосолов не пьянеет в этот вечер. Глубокий взгляд трагика часто останавливается на его бледном лице с каким-то затаенным, словно враждебным вопросом…

Теперь говорит Максимов.

От волнения пришепетывая больше обыкновенного, с дрожью в голосе, чуть не со слезами на глазах; он признается вдруг замолчавшему трагику, какую громадную роль сыграли в его собственной жизни восторженные статьи Белинского об исполнении Мочаловым Гамлета. Эти огневые слова решили его судьбу… Он цитирует целые фразы из этой знаменитой рецензии.

Трагик смягчается. Слушает, полузакрыв глаза, задумчивый, опять полный благородства внешнего и внутреннего. Он так давно не слышал этих золотых слов любви и благоговения! Публика его обожает. Но ведь она далеко… И лица ее не видно. Не видно восторженных глаз. Не слышно этой трогательной дрожи признаний. Она бальзам для уязвленной души. С грустью и благодарностью вспоминает он прошлое. Счастливая дружба с Полевым, общая плодотворная работа над ролями…

– Это была лучшая пора моей жизни, – глубоко вздохнув, говорит он.

Лицо его вдруг делается прекрасным, скорбным… Вспомнилась его единственная любовь, девушка, с которой его безжалостно разлучили. Она была для него нимфой-Эгерией, она вдохновляла его. Она крепко держала его, слабовольного, своими нежными ручками и вела его вверх. Она исчезла… И он покатился под гору…

Он глубоко задумался. И все притихли.

Мосолов потихоньку выходит из комнаты, одевается и спешит домой. Его сосет тревога. Его терзает ревность… Чем больше он глядел нынче на Мочалова, тем сильнее чувствовал неотразимость его обаяния. Пусть ему уже сорок три года!

«Что я сам перед ним со всей моей молодостью? Он король. Он бог…» И не только на сцене – в частной жизни он обаятелен. Его гениальность чувствуется в каждом звуке голоса. В молчании больше всего… Он умеет царственно молчать, позволяя только догадываться о глубинах и темных провалах его мощного духа. Он поднимался на высочайшие вершины, доступные человеческому гению. Но ему знакомы и бездны, от которых содрогнется средний человек. Во всем чувствуется недюжинный размах – и в экстазе, и в паденье.

Вот он напился… говорит резкости. Завистлив, как будто, и мелочен… А слушаешь его терпеливо и думаешь: это все личина, за которой таится прекрасное, загадочное лицо. И только глаза, то загорающиеся, то меркнущие, в которых залегла тоска орла, томящегося в клетке, тоска гения, плененного житейской пошлостью, – выдают его истинную натуру… Пробьет час, и личина спадет. И божественно прекрасное лицо избранного из тысяч – предстанет перед толпой.

«Да, с таким нельзя бороться!.. – думает Мосолов, торопясь домой. – Если мы невольно никнем перед этой силой, что должна чувствовать женщина? Даже такая, как Надя, с ее гордостью?.. Она-то, может, и сильнее других, как художница, как артистка, должна чувствовать над собой эти чары… Кто из них устоит, если он поманит?..»


В доме темно… Неужели спит?.. Невозможно… Только одиннадцать.

Поля отпирает дверь. Он входит в гостиную.

Окна настежь. Надежда Васильевна сидит на подоконнике. Он видит ее белое платье, ее тонкую фигуру.

Опрокинув по дороге стул, он подходит.

– Не спишь?

– Нет… душно очень… А где ты был?

– С ним… в ресторации.

– Опять пил?..

– Меня нынче вино не берет, Надя…

– Ах, Саша… Уж воздержись эти дни! Ведь только десять дней!.. Пусть он унесет о нашем театре самое сладкое воспоминание!.. У него мало хорошего в жизни. Это верно, что он только в провинции отдыхает душой… В Москве его травят… А в Петербург поедет – одна мука…

Она нежно берет его руку и гладит ее холодными, как лед, пальчиками.

– Жалеешь его, Надя? – хрипло спрашивает он, вздрогнув от ее ласки.

Она выпускает его руку и отодвигается.

– Его жалеешь, а меня нет?.. Если я умру завтра у тебя на глазах, ты не заплачешь…

– Полно, полно, Саша! – кротко шепчет она.

И его безмерно поражает эта умиленная кротость ее голоса. «Как причастница», – мелькает мысль. Ее лица не видно. Но он чувствует, что она кротко улыбается.

– Не надо нам ссориться; Сашенька… Еще целая жизнь впереди… Хоть теперь-то протянем друг другу руки и как товарищи поработаем дружно, ничем не отвлекаясь… Я к большому в моей жизни подхожу, Саша. Перед самой высокой ступенью стою… Играть буду с Мочаловым… Ты подумай только! Он… и я… Если есть во мне действительно талант, он только теперь проявится… А пройдут эти дни, он уедет, и нам останется жить только воспоминаниями… Мы никогда не забудем этих дней… Вот я сижу в темноте и гляжу себе в сердце… И дивлюсь сама, и прислушиваюсь… Точно цветы там распускаются, а я шелохнуться боюсь… И… слезы у меня бегут… И удержать их не могу…

Она нервно смеется, но он слышит, что она плачет. И у него дух захватывает от боли.

– Господи… До чего же ты его любишь! – срывается у него.

Она молчит один миг. Южная ночь знойно дышит в окно. В черном небе искрятся звезды. Далекий гул моря доносится сюда, как протяжные вздохи Плененного титана.

– Да… люблю, – говорит она все тем же проникновенным голосом, который он слышал только на сцене. – Если любовь не слезы и не муки, а только светлая радость… радость без края, – значит, его одного я любила всю жизнь… И никогда не перестану любить.

Он хватается за голову, потрясенный не столько признанием, не столько словами, сколько голосом этим, который пронзает его сердце.

Он больно, грубо хватает ее за руку.

– Ты с ним жила?..

Она вздрогнула. Он выпускает ее руку, полный страха.

– Сознайся… сознайся! – кричит он с чувством человека, летящего в пропасть.

Она встает. Он отшатнулся, точно боится, что она его ударит по лицу.

Вся выпрямившись и притихнув, не дыша почти, стоит она перед ним. Он смутно видит в полумраке белое пятно ее лица.

– Ну… что же ты молчишь?.. – жалобно молит он, вдруг падая духом. – Все равно… говори!.. Хуже того, что я пережил нынче, уже ничего не будет…

Она молча берет его за руку и подводит к окну.

– Смотри… смотри вверх, – говорит она шепотом, от которого по спине его пробегает дрожь… – Видишь звезды?..

Он молчит, подчиняясь по-старому, весь затихая от прикосновения ее руки к плечу, от ее сладкой близости.

– Чувствуешь ты, какие мы оба маленькие… какие жалкие перед ними?.. Много их!.. Сверкают, горят… Точно зовут, точно шепчут что-то… А как далеки!.. Не долететь… не достать… не дотянуться… Голова кружится, как начнешь о них думать… Вот такая и любовь моя, Саша…

Он все еще молчит, сразу поверив, взволнованный до глубины души тоской и страстью ее слов.

– А как ты глядела на него нынче? – тихо вспоминает он вдруг.

– А что же я еще могу? Только глядеть да плакать… да молиться без слов…

Он затихает опять на одно мгновение, пораженный непонятной ему прелестью этого чувства. Как ребенок, околдованный сказкой, он боится шевельнуться, чтобы не нарушить очарования.

Вдруг опять ревность жалит его сердце.

– А он сам зачем так смотрит? Ты чистая, строгая, знаю… А наш брат – актер?.. Есть разве для нас в жизни что-нибудь заветное?.. Над Офелией будем плакать… Джульеттой будем восторгаться… А попадись нам такая в жизни, втопчем в грязь…

Она качает головой.

– Нет… Он не такой… В нем дух Божий горит… ты вгляделся в его глаза?

Мосолов злобно смеется.

– Весь вечер любовался… оттого с ума и схожу… Он в тебя тоже влюбится… И что тогда будет?.. А?..

– Полно, Саша!.. Мне и слушать-то больно такие речи…

– Ну, хорошо… А если…

– Что если?..

Хрустя пальцами, он бегает по комнате.

– А если он… поманит тебя?..

– Куда?..

– Ах, Боже мой!.. Ну за собою поманит… в Москву?

– Не будет этого никогда!

– А если все-таки… Неужели уйдешь?..

– Никуда не уйду… Мое место рядом с тобой… Плох ли ты, хорош ли, все равно теперь!.. Не уйду…

– Наденька!..

Он кидается к ней в диком восторге. Но она вырывается из его рук и идет в спальню.

И он опять смиряется, счастливый одной уже мыслью, что все страдания его нелепы, не нужны, что они кончены…

Усилием воли он топчет змею ревности, жалящую так больно… Вот… кажется, убита… Можно вздохнуть всей грудью…

Надежда Васильевна уже у порога.

– Покойной ночи, Саша… Я очень устала…

Но умирающая змея подняла раздавленную голову и жалит опять… опять…

– А если он… такой же, Как и все… и… позволит себе… что-нибудь себе позволит? – доканчивает он, не видя, но чувствуя на себе ее строгий взгляд.

– Такой, как все?.. Это невозможно!..

Мосолов топает ногой в исступлении.

– Ты не знаешь людей! – бешено кричит он. – Что ты понимаешь в них?.. Он избалован женщинами… Он, наверно, думает, что стоит ему мигнуть, ты ему на шею кинешься… А если он себе что-нибудь позволит?..

– Тогда я разлюблю его, – кротко отвечает она.

И скрывается.


А он еще долго сидит у окна в темноте. Голова его горит, сердце бьется, точно он увидел чудо…

Разве не чудо – такая любовь?.. Разве он сам в своей беспутной жизни испытал что-нибудь, хоть издали похожее на это высокое чувство?

Где-то бьют часы. Полночь… Город замер. Дом спит.

Он сидит одинокий и притихший в темной комнате, в непривычной тишине черной ночи, далеко от трактирных огней и суеты – перед этим звездным небом… И, как путник, потерявший дорогу в степи, он чувствует свою заброшенность, свою оторванность от всего, чем жил до сих пор, – свое глубокое, страшное одиночество.

И встает перед ним вся его жизнь, безумно растраченная в погоне за наслаждением и весельем; жизнь без цели, без догмата, без веры, без стремления.

Жгучая тоска, как волна, растет. Все выше поднимается в душе… Одно было сокровище – любовь жены… И ее он потерял в этом вихре чувственных утех и обманчивых радостей, не имеющих завтра

И где они, все эти женщины, для которых он бросал Надю, из-за которых она плакала в такие вот молчаливые, жуткие ночи?.. Где все приятели, с которыми он пил и играл до зари, пока она страдала в одиночестве?..

Никого… Один… А она там, за стеной… Но уже чужая.

И никогда не вернуть ушедшей любви… «Никогда!..» – вдруг говорит он вслух с отчаянием. И испуганно озирается, не узнав собственного голоса.

– А его талант?.. Что сделал он с ним?.. Разве он работал?.. Разве стремился к лучшему? Он, шутя и смеясь, топил его в вине. Он растерял его, бредя наудачу по пыльной дороге жизни, не задумываясь, куда, в какую трясину заведет его торная тропа. И вот уже стукнуло тридцать лет. Потеряны лучшие годы. Ничто не вернет их…

Ночь словно вздохнула за окном. Знойный ветерок дунул на отяжелевшие веки. Как будто ласковая женская ручка коснулась пылающего лба. Запах цветов из их маленького сада ворвался в комнаты, и стало словно легче.

Зачем отчаиваться?.. Разве нельзя начать новую жизнь? Взять себя в руки?.. Добиться любви Нади? Вернуть ее доверие. Вернуть счастье… Ведь вода и камень точит. Неужто женское сердце окажется тверже камня.

«Нет, – возражает голос рассудка, – нет, не обманывайся!.. Из трясины, куда ты попал, тебе не выбраться. Работать ты не будешь. Счастья жене не дашь. Если она простит тебя, опять обманешь ее. Разве можешь ты устоять против соблазна вина, карт и женской ласки? Что заменит тебе эти сильные ощущения? Что даст тебе этот трепет ожидания, этот экстаз победы, это опьянение риска?.. Искусство?.. Но ты его не любишь. Для тебя нет в нем ни головокружительных высот, ни манящих бездн… Любовь жены?.. Но ведь тебя сейчас томит жажда обладания, и недостижимым раем кажется тебе ее ласка… А добьешься ее, и опять тихие семейные радости покажутся тебе пресными. И ты затоскуешь о разврате, о паденье, о бездне… Полно!.. Зачем обманываться? Для тебя выхода нет…»

Он в отчаянии мечется по комнате, натыкаясь на стулья. Он громко стонет и бессвязно бормочет, словно в бреду, последний ужасный вывод, подсказанный ему кем-то невидимым, но жестоким:

«Ты сгубил жизнь твоей Нади. Не только свою…»

Он устал. Он безумно устал от непривычных мыслей и от привычных страданий… Откуда-то тянет холодком. В сердце словно вливается отрадная волна безразличия. И что-то прекрасное тихонько, покорно умирает в душе.

Он падает на стул у окна. Закрывает глаза… Точно песок в них…

Он забылся…

Спал он или нет?.. Час прошел или минута? Кто позвал его?.. Он внезапно поднимает голову.

Кто-то вошел… Кто-то стоит здесь… Он это чувствует, хотя не слышал ни шагов, ни скрипа двери.

– Кто тут? – спрашивает он.

Молчание…

– Кто тут? – хриплым голосом повторяет он. И встает. Дрожь бежит по затылку и спине, иглами колет пальцы.

И как будто без всякой связи и логики, внезапно, как это бывает во сне, он вспомнил обед в трактире, лицо жены, глаза Мочалова… вино, алой струйкой сбегавшее со стола на пол… Алую струйку крови…

На мгновение, на одно только краткое мгновение раздвинулся перед ним занавес, скрывающий от нас то, что стоит у порога. И он увидал… нет… не увидал даже, а почувствовал… всеми дрогнувшими нервами почувствовал, кто вошел в этот час в спавший дом… Кто смотрит на него из мрака мертвыми очами.


Идут усиленные репетиции.

Ежедневно студенты толпятся кто у гостиницы, где остановился Мочалов, кто у театра. Его встречают восторженными приветами. Как сквозь строй, идет он мимо них, опустив свою живописную голову в мягкой шляпе с широкими полями, подняв слегка могучие плечи, держа у губ набалдашник трости; застенчивый до дикости, безумно самолюбивый; в глубине сердца счастливый этой бескорыстной любовью, которая одна смягчает всегда открытые раны души, ожесточившейся среди интриг, клеветы и зависти; души, униженной угарной жизнью, измученной одиночеством.

Микульский играет Яго. Максимов – Кассио. Благоговейно выслушивают все актеры указания трагика. Впрочем, Мосолов прекрасный режиссер. В ожидании московских гостей он изучил Шекспира. Сам он играет Родриго.

Если б кому-нибудь в эти дни необыкновенного душевного подъема, в этой смене новых впечатлений и необычных переживаний пришло в голову внимательно последить за Мосоловым, тот поразился бы происшедшей в нем внутренней и внешней переменой.

За одну только ночь он словно состарился и похудел. В всегда смеющихся глазах залегла угрюмость и дикая тоска затравленного зверя, которого со всех сторон окружает свора и который инстинктивно чувствует, что минуты его сочтены.

Он пьет по-прежнему, но уже не пьянеет. Он весь отдался театру: хлопочет вместе с женой о костюмах, о монтировке, о декорациях, внося во все дела какой-то неестественный жар. И наивная Надежда Васильевна счастлива. Она гордится своим мужем. Опять она ласкова с ним. Опять доверчиво идет с ним рука об руку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54

Поделиться ссылкой на выделенное