Алиса Бяльская.

Опыт борьбы с удушьем



скачать книгу бесплатно

– Ленин в Горках, хорошо, конечно, – закивал головой председатель.

– Но мне кажется, было бы хорошо Владимир Ильич с Надеждой Константиновной. Или с сестрой, – Севе была нужна многофигурная композиция, о чем председатель, разумеется, не догадывался. – Как вы думаете, какое ваше мнение?

– Я думаю, с Крупской. Все-таки – жена, – важно сказал председатель.

– Да, да, вы правы. Так и запишем: «Ленин с Крупской в Горках».

Палкер вписал в ведомость: холст, масло, багетовая рама, многофигурная композиция.

– Вот мы с вами как разбежались, много всего задумали. А нас потом ругать будут. Есть ли у вас деньги-то на оплату всего этого?

– Деньги есть, – твердо сказал председатель колхоза.

– Давайте все-таки главного бухгалтера позовем, – предложил Сева. – Точно узнаем, что будет, чего не будет.

После разговора с подозрительным и недовольным бухгалтером пришлось сократить первоначальный план и уложиться в сумму, которая была в наличии. Директор подписал ведомость.

На выходе из бухгалтерии Сева обратил внимание на пустые стены, еще не охваченные наглядной агитацией.

– В этом коридоре можно повесить портреты передовиков производства. Что вы думаете?

– Да, да, обязательно. Очень правильная мысль, – обрадовался председатель. – А что, художник приедет сюда портреты рисовать?

– Нет, вы мне фотографии соберите, а художник напишет портреты уже по ним. Так мы много времени сэкономим, зачем же отрывать рабочих от производства…

В приемной председателя колхоза подписали договор, поставили печать, пожали руки. От традиционного восточного приглашения вместе поужинать Сева отказался.

В самолете Палкер задумчиво разглядывал полученные фотографии передовиков.

– Кто все это рисовать будет? – спросил он у Севы.

– Как – кто? Грузины. Я получаю заказы, оформляю договоры и отвожу их художникам в Тбилиси. Да выброси ты эти фотографии, их никто не смотрит никогда. Грузины так говорят: тюбетейка будет – и порядок.

Палкер рассмеялся.

– Знаешь, как они работают? Например, мой коронный номер – Брежнев на пшеничном поле. Это делают два человека: один рисует фигуру Леонида Ильича, а второй – пейзаж. И ставят две подписи. Небольшая такая картина, два метра на три. Нормальное творчество у ребят, а? Все заслуженные и народные художники, между прочим. Дай-ка мне портфель, – протянул руку Сева.

Палкер передал ему портфель, Сева с удовольствием перебрал бумаги.

– Когда прилетим в Тбилиси, покажем им договоры: «Смотрите, что я вам привез». Мы им бумажки, а они нам – деньги. У них займет пару-тройку дней всю сумму собрать, поживем там, а потом домой. Но заметь, Леня, ничего бы этого не было, если бы на последнем пленуме ЦК партии вопрос о наглядной агитации не ставился со всей четкостью.

Глава 2
Детство Жени

1

Женя умирала. Она лежала без сознания под капельницей с двумя дренажами в животе. Врач Морозовской больницы сказал ее маме Елизавете Львовне Прейжнер готовиться к худшему: вряд ли девочка переживет ночь.

Женя запомнила, что она как будто увидела палату сверху – она сама лежит на кровати, мама рыдает у нее в ногах, опустив голову на руки. Женя поднялась выше и увидела коридор, по которому бегали дети, все в белом. Ей стало любопытно, что эти дети делают в коридоре, она хотела подойти и спросить, кто их туда пустил, но жалко было оставлять плачущую маму. Утром Женя пошла на поправку. Врачи сказали, что это чудо.

Выздоравливала она долго. Когда через несколько месяцев Женя смогла встать с кровати, выяснилось, что она разучилась ходить. Ее, пятилетнюю, заново учили вначале стоять, а потом переставлять ноги, шаг за шагом. Мама, папа и старшая сестра Таня, сменяя друг друга, водили ее по двору, пока она не начала ходить самостоятельно.

Прейжнеры жили в большой коммуналке на Арбате, бывшей усадьбе Рукавишниковых. От былого купеческого великолепия остались только удивительной красоты кованая ограда вокруг особняка и большой бальный зал с колоннами – «зала», как называли ее обитатели дома, – чудом не перегороженная и не поделенная на клети, а так и оставленная в своем оригинальном виде. Дети любили устраивать там игры и танцы, хотя рассерженные соседи часто гоняли их. Парадный вход давно замуровали, и жильцы пользовались черным ходом, выводившим в просторный широкий коридор. У Прейжнеров была огромная комната с тремя большими окнами и своей личной маленькой кухней. По утрам за отцом, главным инженером завода пластмасс, приезжал бежевый трофейный «БМВ» и увозил его на работу. Мама, несмотря на два инженерных образования, не работала, посвятив себя дочерям Татьяне и Жене.

В пятьдесят втором году отца уволили с завода. Речь шла и об исключении из партии. Он боролся, пытался доказать свою правоту, потом махнул рукой и стал искать другую работу, но везде получал отказ – никто не хотел рисковать и брать к себе зачумленного космополита. Деньги закончились, мама потихоньку распродавала вещи, чтобы прокормить семью. Семен Григорьевич каждую минуту ожидал ареста. Друзья рекомендовали ему уехать куда-нибудь подальше и затаиться, авось пронесет.

– Я прятаться не собираюсь и семью не брошу, – решительно отказывался Семен Прейжнер. – Если и ехать, то всем вместе. Сразу в Биробиджан. Оттуда дальше не сошлют.

Дома зазвучало это непонятное слово «Биробиджан», появились мешки, в них начали собирать вещи.

– Что такое Биробиджан? Зачем мы туда поедем? – спросила Женя у отца.

– Ну, Биробиджан – это такое место. Мы поедем в отпуск, отдыхать. Вы же уезжаете с мамой каждое лето отдыхать, правильно? Едете два дня на поезде. Вот и сейчас поедем, – ответил Семен Григорьевич и погладил ее по голове.

– А почему мы едем отдыхать, ведь сейчас не лето? – после разговора с отцом спросила Женя у Тани.

– Ну да, отдыхать. Туда одиннадцать дней на поезде ехать. Это не отдых, а ссылка. В этом Биробиджане зима круглый год, и туда специально отправляют только евреев, чтобы они все умерли, – ответила Таня, которая была старше Жени на шесть лет и понимала больше.

После этих слов Женя спряталась под большим квадратным столом, накрытым длинной, до пола, скатертью с бахромой. Она не отозвалась, пока ее искали по всему дому и во дворе. Под плач матери и крики отца и соседей «Женя, Женя!» она свернулась калачиком и уснула. Там ее и нашли ночью, когда родители, обессилевшие после безуспешных поисков, вернулись домой. Женя проснулась, когда ее попытались перенести на кровать, выходить из-под стола отказалась и так и осталась там жить. Никакие уговоры и угрозы не могли ее оттуда выманить, она выбегала в туалет и возвращалась под стол.


На Пурим, двадцать восьмого февраля, к родителям пришли друзья, дядя Изя и дядя Давид с женой. Мама поставила на стол гоменташи и вино, купленное на последние деньги, которые она выручила, продав на рынке несколько серебряных ложек с монограммой матери. Еврейские праздники дома никогда не отмечали, только раз в году, на Песах, ходили к папиным родителям, но сегодня был особый день.

Тарелку с несколькими пирожками мама передала Жене под стол, за которым сидели взрослые, пили вино и молчали, лишь изредка перекидываясь редкими словами.

– Гришка Лебедев из соседнего отдела, еврей тоже, подошел ко мне сегодня в курилке. Так сразу несколько голосов раздалось: «Ну, «Джойнт» уже в полном составе», – сказал дядя Изя.

– Говорят, что готовится полная депортация. Мне по секрету один знакомый особист рассказал, что по всей стране составляются списки на евреев – отделами кадров по месту работы и домоуправлениями по месту жительства. Есть два вида списков: на чистокровных евреев и на полукровок. Первыми вышлют чистокровных, полукровок – следом, – откликнулся дядя Давид.

…А в начале марта умер Сталин. Отец в тот день пошел проведать своих родителей, живших на Дмитровке, и оказался там заперт на время похорон. Несколько дней он не мог выйти, потому что ворота закрыли на замок. Окна их квартиры выходили во двор, и они не могли видеть, что происходит на улице, но до них доносились непонятный скрежет и крики раздавленных. Соседи рассказывали, что у здания прокуратуры образовался затор, толпа на улице почти не двигается, люди стоят на месте и давят друг друга.

– Лиза, не смей выходить из дома. Ты не представляешь, что здесь творится! – Семен Григорьевич позвонил домой предупредить жену.

– У нас на Арбате все спокойно, не волнуйся.

– Я звонил Изе, он сказал, что слышал по немецкому радио, будто первый удар случился именно двадцать восьмого февраля. Ты представляешь, точно на Пурим! Как здесь не уверовать? Папа надел ермолку и целый день читает псалмы.

– Сема, ты с ума сошел, не по телефону. – И мама повесила трубку.

Таня вернулась из школы и рассказала, что в школе все рыдали в голос, их учительница, милейшая Раиса Андреевна, не могла стоять на ногах, и ее держали под руки. По лицу у Раисы беспрерывно текли слезы, и она говорила: «Если бы сейчас спросили, что у меня самое дорогое? Дочка, конечно. И вот скажи: отдай ее, и он воскреснет, я бы согласилась».

– Ты бы меня отдала за Сталина, мама? – спросила Таня. Мама только махнула на нее рукой, мол, не городи чушь.

– А меня? – испугалась Женя под столом.

Таня села на корточки и подняла скатерть, чтобы видеть Женю.

– Все девочки у нас в классе лежали лицами на партах, уткнувшись в рукав, и плакали. Я не плакала, но трясла плечами, как все, и думала, что теперь нам не надо будет ехать в Биробиджан. Вылезай.

В конце года им объявили, что их дом вместе с несколькими соседними выселяется, высвобождали место под строительство нового высотного здания МИД. Семен Григорьевич к этому времени уже устроился на новую работу, правда, лишь начальником цеха, а не главным инженером, но это была работа. Он отправил жену с дочками отдыхать на все лето в Лазаревское, а переезд взял целиком на себя. Возвращаясь, мама уже знала, что они едут на новую квартиру. Папа встретил их на машине, и они поехали не на Арбат, как обычно, а на Фили. Ехали долго. Когда вошли в новое жилье, то поняли, что им достались две комнаты в трехкомнатной квартире с соседями. Настроение у мамы было ужасное: другие, переехавшие из их дома на Арбате, получили отдельные двухкомнатные квартиры…

Женя вышла на балкон и увидела болото, за которым открывался вид на проселочную дорогу в деревню Мазилово.

– Ой, болото! – обрадовалась Женя.

– Это не болото, это пруд. По-моему, очень красивый. Лиза, ну посмотри сама. – Папа пытался изобразить энтузиазм.

– Если это пруд, то почему лягушки квакают? – спросила Елизавета Львовна. – Конечно, Женя права – это болото.

– Я не слышу никаких лягушек, – упрямо покачал головой отец. – Это тебе кажется. А вот там, налево от деревни, дача Сталина. Я вас туда как-нибудь отведу.

Мама, поморщившись как от зубной боли, отвернулась и закурила.

Елизавета Львовна не была похожа на других мам. Она всегда носила красивые платья, которые шила или подгоняла по ее стройной фигуре свекровь, обшивавшая всю семью, туфли на невысоком каблучке, красила губы красной помадой, высвечивающей ее голубые глаза, и курила. Мама не прощала людям глупости и была остра на язык, но вступать в конфликты не любила и поддерживала со всеми ровные отношения. Она не выносила бездействия, была все время занята и не терпела лени в других. «Опять бездельничаешь?» – злилась она, увидев Женю на кровати с книжкой в руках. И тотчас давала ей поручение: выбросить мусор, подмести, помыть посуду, позвонить бабушке. А еще лучше, позаниматься на фортепиано. С Женей, поздним ребенком, родившейся, когда Елизавете Львовне было уже сорок лет, она старалась быть построже, боялась избаловать.

Женя, взрослея, все хорошела, и окружающие не давали ей забыть о ее внешности. Когда она еще сидела в коляске, прохожие останавливали Елизавету Львовну и громко восхищались золотыми кудрями девочки, ее голубыми глазами и белой фарфоровой кожей: «Кукла, просто кукла! Ее бы в витрину». В школе Женя вела все вечера и торжественные сборы, ее всегда сажали играть на фортепиано перед разнообразными комиссиями, и она знала, что дело не только в ее музыкальных способностях. Просто она очень хорошо смотрелась за инструментом в белом платье, с рассыпанными по плечам золотыми волосами. Хуже всех был папа. Иногда он подолгу заглядывался на Женю: «До чего же хороша! – говорил он и украдкой утирал слезу. – Ангел!»

– Да что же ты такое говоришь, Сема?! – сердилась Елизавета Львовна. – Ты знаешь, куда ангелы в конце концов попадают? Нет, плохая, плохая! Женя, иди вынеси ведро!

Женя провела счастливые годы на Филях. Пруд очистили, насыпали песчаные берега, и девочки бегали туда летом купаться. Во дворе построили новые дома, и они закрыли вид на деревню Мазилово.

Папа так и не отвел их с Таней посмотреть на дачу Сталина, у него не было времени. «БМВ» за ним больше не присылали, он добирался до работы два часа своим ходом. На новом месте ему нравилось, его любили, и в конце концов он опять стал главным инженером. Женя продолжала заниматься музыкой. Поначалу после переезда мама еще возила ее в музыкальную школу на Арбат, но это было тяжело, и Женя стала заниматься музыкой по соседству – в Доме культуры имени Горбунова.

2

Женя заканчивала восьмой класс, когда стало известно о новшествах в системе школьного образования. Вместо десяти классов им сделали одиннадцать и ввели обязательное профессиональное обучение. В их школе специальность для девочек была «продавец в обувном магазине».

– Почему так узко? В стране именно продавцов обуви не хватает? Больше обуви, что ли, стали производить и теперь ее некому продавать? – возмущался Семен Григорьевич.

– Хоть бы повар был – научилась бы готовить, а так что? – отвечала ему Елизавета Львовна.

В школе родителей успокаивали: «Рядом построили новый микрорайон, и там открыли обувной магазин, так что практические занятия будут проходить близко от дома».

Однажды Женя возвращалась с девчонками из кино, и они решили заглянуть в этот обувной магазин, проверить, что к чему. В окне она увидела отца. Он задумчиво стоял у прилавка и наблюдал за работой продавщиц. После посещения магазина Семен Григорьевич твердо решил перевести Женю в другую школу: его дочь не будет продавать обувь и нюхать чужие ноги.

Перевестись оказалось не просто, слишком много было желающих. Наконец, через знакомую, бывшую соседку по дому на Арбате, удалось пристроить Женю в школу на Кутузовском проспекте, с производственным уклоном «портной женского легкого платья». Профессиональной подготовке по швейному делу посвящались два полных учебных дня в неделю.

– Научишься шить, это хорошо, – сказала мама.

Но учиться шить Женя не захотела. Она не выносила уроки шитья и, по выражению учительницы, «успешно симулировала неспособность к швейному делу».

– А еще училка все время говорит «паруйтесь». Что значит паруйтесь? Мы что, в зоопарке и должны спариваться? Что хочешь делай, мама, но я на эти уроки ходить не буду.

Елизавета Львовна расстаралась и добыла для Жени справку об освобождении от профуклона. До окончания школы Женя эти два дня проводила дома.


Женя оставалась первой красавицей школы, пока к ним в десятом классе не перешла Катя Гордеева, дочь известной театральной актрисы, высокая, статная девушка с огромными серыми глазами. Они сразу подружились. Сидели за одной партой, болтали на переменах, вместе бегали в буфет, встречались после школы, ходили в кино, в театр. Катя проводила Женю за кулисы на спектакли матери.

Первый раз, увидев их обеих вместе у себя в гримерке, актриса рассмеялась.

– Вот злые люди говорят, что красивые женщины специально выбирают себе уродливых подруг, чтобы на их фоне казаться еще красивее. Глупость! Посмотрите на себя – обе красавицы, каждая по-своему. Катя – спокойная, величавая, блоковская Снежная маска:

 
Вот явилась. Заслонила
Всех нарядных, всех подруг,
И душа моя вступила
В предназначенный ей круг.
 

И ты, Женя, нервная, хрупкая, как Соломинка Мандельштама:

 
Соломка звонкая, соломинка сухая,
Всю смерть ты выпила и сделалась нежней,
Сломалась милая соломка неживая,
Не Саломея, нет, соломинка скорей.
 

Она декламировала стихи низким грудным голосом, приложив руку к сердцу, как будто перед ней был заполненный амфитеатр, а не две девчонки-школьницы. Жене не понравился «ее» стих: почему соломка неживая, какую смерть она выпила?


…Кате подбросили на стол письмо, очень нехорошее, со множеством гадостей в ее адрес. Когда Женя подошла к их парте, Катя, с горящими щеками, протянула ей исписанный лист бумаги.

– Это ты написала?

Женя взяла письмо в руки. Кто-то не поленился подделать ее почерк и даже вставить пару ее любимых выражений.

– Катя, бог с тобой. Это ерунда какая-то…

– Так это ты или нет? – повторила Гордеева.

– А ты как считаешь? – Женя вспыхнула до корней волос.

– Я не знаю, но почерк твой.

Больше они с Катей не общались. Гордеева пересела за другую парту, и на переменах беспрерывно смеялась с девчонками, как казалось Жене, ей назло.

– Я ведь вижу, что ты переживаешь, думаешь об этом, – сказала ей Елизавета Львовна. – Почему ты не хочешь объяснить Кате, что ты это письмо не писала, что это фальшивка?

– Раз она могла подумать, что я на такое способна, значит, такого она обо мне мнения и, по-моему, дружба здесь невозможна, – заявила Женя.

– Но она не может залезть в твою голову и узнать, что ты думаешь, пока ты этого не скажешь. Люди все устроены более или менее просто. Они хватаются за то, что на виду, за то, что более очевидно. Твой почерк – значит, ты написала.

– Мама, здесь не о чем больше говорить. Я не собираюсь унижаться, оправдываться и что-то там объяснять.

– Это называется гордыня, доченька, – вздохнула Елизавета Львовна. – Никому в жизни это еще не помогало, только шишки себе набьешь.

3

После десятого класса Женя поехала отдыхать в свой первый взрослый отпуск с Иркой Успенской, с которой они сидели за одной партой и были неразлейвода. Семен Григорьевич со скрипом согласился отпустить Женю и дал денег на поездку, но потребовал, чтобы она звонила и писала каждый день.

В разгар пляжного сезона Геленджик был заполнен отдыхающими, и девушки с трудом сняли небольшую комнатушку у самых гор. На море надо было идти через весь город, волоча на себе все оборудование: ласты, маски, подстилки, питье, еду, книги. На центральном городском пляже с мягким песком люди были утрамбованы как шпроты в банке, некоторым даже не хватало места расстелить полотенце, и они стояли как столбы. Женя и Ирка ходили на далекий дикий пляж, где отдыхающих не было, потому что их отпугивал покрытый острой галькой берег.

С начала отдыха прошла неделя, когда они обнаружили на своем месте, под большим развесистым деревом, компанию ребят. Мальчики громко смеялись, толкались и поливали друг друга водой. Их товарищ, который читал книгу, молча взял свою подстилку и ушел от них подальше. Это вызвало у двоих оставшихся новый приступ смеха. Тот же невозмутимо открыл книгу и углубился в чтение.

– Девчонки, идите сюда, под дерево! Тени на всех хватит, – позвал один из мальчиков.

Познакомились быстро. Оказалось, что ребята тоже из Москвы, биофизики, учатся в МГУ на биофаке.

– А мы еще в школе, – сообщила Ирка, – нам ввели одиннадцать классов, так что остался еще год.

Мальчики переглянулись и довольно засмеялись.

– Не повезло вам, целый год терять в школе. Мы успели десять закончить. Кстати, меня зовут Игорь, это Антон, а тот умник в очках, читающий книгу, – это Витька.

Умник даже не повернул головы, хотя слышал, что говорили о нем.

Женя взяла ласты и побежала в море. Из-за каменистого дна в воду можно было войти только с деревянных настилов на сваях, уходящих в море метров на десять, туда, где уже глубоко. Очкарик вдруг поднялся, взял ласты и двинулся к морю, но с другого настила. Оба прыгнули одновременно и поплыли. Женя изо всех сил старалась обогнать Витьку, ей не понравилось, что он демонстративно не обращал на нее внимания. Женя с семьей каждое лето проводила на море и была отличной пловчихой, до буйков она доплыла первой. Позади нее раздался крик Витьки. Она развернулась и поплыла в его сторону.

– Очки! Очки волной смыло, – крикнул ей Витька и нырнул.

Они с Женей еще покрутились на этом месте, поныряли, но очки, конечно, не нашли. Витька, видимо, расстроился. Он быстро собрал вещи и ушел, не сказав никому ни слова.

– Надо же, что это он ушел, вот так, не попрощавшись? – удивилась Женя.

Она привыкла к тому, что, где бы ни появлялась, сразу оказывалась в центре мужского внимания.

– А что ему здесь делать, – беспечно сказал Игорь, – очки он потерял. Читать теперь не может.

На следующий день московской компании на пляже не было. И через день тоже.

– Все, сегодня идем на танцплощадку, – неожиданно объявила Женя вечером.

– А что это ты вдруг? – удивилась Ира.

– Ничего не вдруг. Надо уже пойти посмотреть, что там происходит.

Первый раз за время отдыха они нормально оделись, прихорошились и пошли на танцы. Пляжных москвичей там не оказалось. Но к ним очень быстро подошел симпатичный парень и пригласил Женю и Иру по очереди на танец. Он тоже был из Москвы, учился в МИФИ.

На следующий день физик, которого звали Костя, присоединился к ним на пляже. За кем он ухаживает, за Ирой или Женей, было непонятно, он оказывал им обеим одинаковые знаки внимания. Витьки и московской компании по-прежнему не было. Когда через пару дней москвичи все-таки пришли на пляж, Витька был при очках, больше похожих на водолазную маску, закрывавших пол-лица. Где он их достал – неизвестно, такие вышли из моды еще до Рождества Христова.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7