Алик Затируха.

Искатели сокровищ



скачать книгу бесплатно

– Коммуналка – тоже не дом, – от убеждения в этом Моня даже скривился.

– Ты избалован своими жилищными условиями. Ты просто пресыщен обладанием такой прорвы квадратных дециметров. Мне бы такие палаты. Пусть даже без квадратного полуметра… Моя коммуналка будет образцом добрососедства. Во всех ее уголках с утра до вечера будут слышны радостный смех и приглашения зайти в гости. А в одной из четырнадцати комнат нашей дружной квартиры будет проживать Она…

Заметив, как улыбнулся Моня, я погрозил ему пальцем:

– Ты, Моня, не иди в своих намеках сразу так далеко. Это будет тихая девушка с большими чистыми глазами и тугой косой до пояса. Очень добродетельная девушка. Встречаясь на кухне с мужчиной в трусах, она каждый раз падает в обморок. Это будет, так сказать, тургеневская девушка. Наши с ней целомудренные свидания будут проходить под общим электросчетчиком в коридоре. Однажды, осмелев, я тихо спрошу: «Вы помните эти чудесные строки: «И сердце бьется в упоенье, и для него воскресли вновь…»? А она, еще больше хорошея от смущения, нежным голосом спросит меня: «А вы помните…

– …что сегодня как раз ваша очередь мыть сортир?» – безжалостный Моня внес в поэтическое свидание под электросчетчиком грубую коммунальную прозу.

– Ах, Моня! – укоризненно посмотрел я на него. – Тургеневские девушки и слов-то таких не знают. По определению. Они говорят о кружевах, цветах, картинах, восходах и закатах, новинках советской и зарубежной литературы, о смысле жизни… Мы с ней будем часто ходить в театр на Таганке и потом горячо обсуждать – в каких фрагментах спектакля труппе убедительней всего удалось показать властям кукиш в кармане.

– Как бы ты из своей четырнадцатикомнатной коммуналки не попросился обратно в общежитие, – предсказывал Моня.

– Вот еще! Туда я буду хаживать только для того, чтобы снова и снова рассказывать братьям-лимитчикам – насколько больше житейского счастья может уместиться на одном метре своей площади, чем на метре казенном…

Так, рассуждая с разных позиций о коммунальном житье-бытье, мы дошли до городской окраины. Сели в автобус №31 и доехали до ближайшей станции метро – «ВДНХ». Оттуда – в центр. Отовариваться решили там. Там и Моня жил.

Столица. Мы уже несколько отвыкли от ее кипучей жизни. Вон сколько вокруг этой жизни! Ею переполняются глаза и уши, она мнет бока, наступает на ноги. Она неумолимо втягивает в свое могучее русло и – шевелись! Мало ли что ты отвык в своей уфологической берлоге от такого темпа. Приперся в Москву – поспешай как все. Не зевай, не путайся у других под ногами. Видишь, как торопятся все прожить это мгновение? Не заслоняй его своей неуклюжей фигурой!

…Проспект Калинина. В аптеке взяли лекарства для комиссара. Напротив, в «Юпитере», – батарейки для приемника. В гастрономе «Новоарбатский» накупили провианта для личного состава экспедиции. Раскошелились и на три пакета «мясного супового набора» для Партизана.

– Отварим – запаху Партизану на неделю хватит, – оценивал я собранный из одних лишь подозрительных костей «суповой набор». – А мясо сторожам вредно – от него в сон клонит.

От «Новоарбатского» до Мониного дома – рукой подать.

Там он возьмет краски да и просто посмотрит – все ли в порядке на его квадратных дециметрах.

Когда дошли, я взглянул на табличку с названием переулка и присвистнул:

– Вот те на! Нижний Кисловский…

– Ну и что? – спросил Моня.

– Как что! В своем историческом докладе в Моссовете я, разумеется, должен буду требовать переименовать и этот переулок. Например, в Уфологический. А теперь не знаю, как и быть? Эти тротуары исхожены видным советским художником Моисеем Абрамовичем Рабиновичем. Здесь развернулся и мужал его талант… Мемориальные места – ничего не трогать, не менять… И в то же время – Нижний Кисловский. Фи! Хоть бы Верхним, что ли, был… Может, мне назвать его Верховным Кисловским? А, Моня? Или – Кисловско-Акварельным? А Уфологическим мы назовем вот этот, – я показал на соседний, Калашный переулок. – Не пропадать же хорошему названию.

Мы подошли к подъезду, в котором жил Моня.

Я внимательно огляделся.

– В каких чудных московских палестинах ты живешь, Моня! У нас, в Бибиреве, и не пахнет такой вкусной архитектурой.

– Зато у вас, в Бибиреве, все новое, с иголочки. А здесь все внутренности – труха.

– Зато какой ядреный московский дух должен быть у этих внутренностей. Какие ушлые, гораздые на всякие проделки домовые должны здесь обитать… Моня, можно мне с тобой зайти? Так хочется посмотреть настоящую московскую коммуналку. Никогда еще в ней не бывал.

Было заметно, что Моня предпочел бы забежать в свою квартиру один, но отказать мне он не смог.

В лифте, реликте первых пятилеток, поднялись на четвертый этаж.

Моня открыл входную дверь. Мы вошли в темную прихожую. Скрипнул под ногами древний паркет.

Дверь одной из комнат сразу раскрылась. Показалась молодая женщина. Только тут, в дверях, она неторопливо застегнула свой халат на одну пуговицу, прикрывая виды на… Ну, смотреть там было особенно не на что. Виды были так себе.

Увидев Моню, она громко воскликнула:

– Сашка! Ты только посмотри – кто к нам пришел!

– Кто? – раздался из глубины комнаты зычный мужской голос.

– Кто-кто… Гражданин Рабинович – вот кто.

Дверь комнаты распахнулась шире. Показался крупный мужчина самых цветущих лет. Без майки, в пузырящихся на коленях спортивных штанах.

– А-а, – отрывая крепкими зубами кусок бутерброда, произнес он. – Изволили показаться. А то участковый уже интересуется: а где, говорит, пропадает прописанный здесь гражданин Рабинович?

– А мы ему говорим: да откуда мы знаем – где он? – жена Сашки старалась точно воспроизвести то удивление, с которым они встретили вопрос участкового. – Он ведь у нас – лицо свободной профессии. Вольный казак…

На слове «казак» она хихикнула, прикрывая рот ладошкой.

Сашка, удовлетворенно жуя, толкает ее локтем – дай, мол, и мне сказать.

– А участковый говорит: «Это еще надо разобраться, какое он у вас лицо. Может быть, он – тунеядец?..»

Сашка, похоже, был изрядно навеселе. Да и женушка его хорошо зарумянилась.

– А мы ему говорим, – она живо изображала в лицах тот незабываемый визит участкового:

– Разбирайтесь-не разбирайтесь, товарищ капитан, а все останется у нас по-старому: как Моисей Абрамович – так обязательно лицо свободной профессии. А как Ванька с Манькой – так паши как негры!

– Каждый божий день… С утра до ночи… На каком-нибудь самом вредном производстве… – пережевывая бутерброд, уточнял Сашка горькую участь негров Ванька и Маньки. – А Моисей Абрамович ничего тяжелее кисточки за всю свою жизнь не поднимет…

У Мони задергалось лицо.

– Ты, мразь толстомордая! Врезать тебе сковородкой по башке?

Сашка довольно хохотнул. Вероятно, не впервые задавался ему здесь такой вопрос. Он как будто даже входил в азарт. Его веселило и заводило желание этого хилого пацана сцепиться с ним.

Добротно, рельефно был вылеплен природой этот коммунальный Голиаф. Мощный торс его был заботливо укрыт густой шерстью. Такому можно по пьяни и в самый лютый мороз выскочить на улицу вот так – без майки, в одних тоненьких штанишках – и бродить там в беспамятстве до самого утра. А когда отыщется – стряхнуть веником сосульки с его шерсти, налить ему полный стакан водки – и снова можно голым на мороз выталкивать, ни одна сопля его не прошибет.

… – А может быть, говорим, он уже, как вся его родня, перебрался на эту… Как ее?.. На землю обетованную… – подмигнул жене мутным глазом Сашка. – Может быть, он там теперь целыми днями сидит у этой… Как её?.. У стены плача.. Сидит и все плачет и плачет…

– …Вас, товарищ капитан, вспоминает! – соорудила дивный экспромт Сашкина жена, и оба они громко и радостно захрюкали.

– Прощу прощения, граждане, – перебил я семейные торжества. – Не слишком ли близко к печени вы принимаете чужую личную жизнь. Печень этого не любит. Это может помешать нормальному развитию цирроза. И похмельный синдром приобретает более острые формы…

Негр Ванька от неожиданности не донес кусок до рта, потом резко отбросил его в комнату.

– Я те щас, мать твою, покажу синдром! – шагнул он навстречу мне.

Я тоже шагнул вперед. Много не хватало мне до Сашкиного роста и мясов.

Чуть приоткрылась дверь соседней комнаты – робко выглянула и тут же спряталась обратно Варвара Сергеевна.

Широко распахнулась дверь дальней, четвертой в квартире комнаты, – из нее быстро вышел старик.

– Дай ты ему в харю, молодой человек! – срывающимся от волнения голосом крикнул он. – Дай ты ему в морду! – его совсем седая голова тряслась.

– Я те щас дам, старый козел! – замахнулся в его сторону Сашка.

Секунды назад счастливое лицо Сашкиной жены вдруг сразу сделалось плаксивым.

– Не надо, Сашка! Ну его! – она стала за локоть оттаскивать мужа от меня.

– Нет, ты пусти меня! – будто бы вырывался от нее Сашка, хотя для этого ему не понадобилось бы и четвертушки его мощи. – Я его щас по стенке размажу!

– Все, Сашка! Все, пошли! – тащила она его в комнату. – Прибьешь ещё кого-нибудь, потом отвечай за него…

– И прибью! – таращил глаза Сашка, но уже шел за волокущей его женой.

– Негодяй! – на секунду выглянула и снова спряталась в своей комнате Варвара Сергеевна.

Сашкина жена плотно закрыла за собой дверь.

Я кивнул старику.

Ключ в дрожащей руке Мони не сразу попал в замочную скважину его двери.

Я понимал, в чем сейчас самая большая горечь Мониного горюшка – отнюдь не домовые-затейники встретили здесь его гостя.

– Ничего-ничего, Моня, все в порядке, – похлопал я его по плечу, когда мы вошли в комнату. – Моя экскурсия в коммуналку получилась очень познавательной. Пожалуй, внесу некоторые коррективы в свой жилищный прожект: четырнадцати комнат для построения коммунальной идиллии будет многовато. Хватит и десяти.

В дверь постучали. Несмело вошла Варвара Сергеевна.

– Монечка, вам приготовить что-нибудь покушать?

– Спасибо, тетя Варя. Мы сейчас пойдем. Как вы тут с Петром Ивановичам? Здоровы?

– Какое уж там может быть здоровье? – кивнула она в сторону соседей.

В дверь снова постучали. Вошел Петр Иванович. Его голова все еще мелко дрожала.

– Моня, может, тебе деньги нужны? Так ты не стесняйся…

– Спасибо, Петр Иванович, не надо.

– Ну чего там спасибо. Не разбогател ведь, наверное, еще на своих картинах? Ты только скажи…

– Недолго приготовить покушать… – Варвара Сергеевна вопросительно смотрела на меня. – Сардельки у меня есть. Картошка хорошая…

– И у меня что-нибудь съедобное найдется, – бодряческим тоном сказал Петр Иванович. – Да чего там! Зажигай плиту, Варвара Сергеевна.

Грех было сопротивляться такому искреннему порыву гостеприимства.

Мы тоже вытащили кое-что из купленного в «Новоарбатском». Открывали, чистили, мыли, резали – старались показать Варваре Сергеевне и Петру Ивановичу, что и мы рады разделить с ними хлеб-соль. Я рассказал несколько уфологических баек, не применяя при этом слишком больших коэффициентов искажения.

Уже сидели за столом, когда из квартиры, сильно хлопнув дверью, вышли Сашка с женой. Это было хоть и временное, но отступление с поля боя.

Повернувшаяся в ту сторону седая голова Петра Ивановича снова затряслась:

– Ублюдки!

– Они на Монечкину комнату зарятся, – высказала свое твердое убеждение Варвара Сергеевна. – И участкового они сами сюда зовут. Посмотрите, мол, товарищ капитан, по скольку времени жилец по месту прописки не живет – можно его выселять. Но мы с Петром Ивановичем всегда скажем, что Моня здесь живет. Никто не выселит. Вот так!

– Давайте тяпнем, ребята, – предложил Петр Иванович.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Спасибо, но мы в экспедиции договорились на все время полевых работ соблюдать сухой закон.

– Какие молодцы! – поощрительно закивала головой Варвара Сергеевна. – А я и так знаю: Моня никогда не свяжется с дурной компанией. Никогда!

– Очень рад с вами познакомиться, Алексей! – Петр Иванович приподнял над столом свою рюмку.– И за Моню рад, что он с такими хорошими людьми дружит… Ну а мы с Варварой Сергеевной с вашего разрешения хлопнем по маленькой. За ваше и наше здоровье, за успех вашего дела!

– Вы уж, Алик, заходите, пожалуйста, к нам сюда почаще, – просила Варвара Сергеевна и гладила Моню по голове.

Узнав, что в экспедиции есть больной, она стала с таким жаром объяснять, как снять с него хворобу, что только от одного этого горячего участия дела у комиссара в тот же миг должны были пойти на поправку.

– …С потом все и выйдет. Вы только укройте его потеплее.

Захорошевший Петр Иванович откровенно высказал свое простое политическое кредо:

– У меня с этим так: я всегда против Сталина и всегда за евреев. С кем бы они ни воевали – с немцами, русскими или арабами.

Потом он отошел в свою комнату и вернулся с полной сумкой в руках.

– Так, в сумке, и несите. Я туда кое-что из своих стратегических запасов положил. Колбаска копченая, консервы, чаек индийский…

Как мы с Моней не отказывались, Петр Иванович ни стратегические запасы свои, ни даже сумки обратно не взял. А Варвара Сергеевна положила в нее еще и баночку клубничного варенья.

Грустны были при расставании чуть захмелевшие глаза стариков. Ненадолго даруется успокоение вином. Короток, хрупок покой в тесном мирке коммунальной квартиры. Вот и на закате дней жизнь в этом мирке обязывает к каждодневной борьбе. А здесь и редкие победы – это лишь отсрочки очередных поражений.

– До свидания, ребята! Удачи вам!

– Будьте, пожалуйста, здоровы и счастливы! – в свою очередь просили мы.

…Когда вышли на улицу, я оглянулся и стал подчеркнуто внимательно осматривать фасад дома.

– Тургеневских девушек в окошках высматриваешь? – спросил Моня. – Они в Уфологическом переулке в очереди за портвейном стоят.

Я как будто не слышал.

– Смотрю, где здесь в свое время будет расположен памятный знак о самом знаменитом жильце этого дома… Думаю, во-о-он между теми двумя окнами на первом этаже. Скромная мраморная доска, и на ней золотом будет написано: «Здесь жил…

– …Монька Рабинович. Жид и тунеядец».

– Ой, какой капризный! Не удалось ему человека сковородкой по голове огреть – он уже и обиделся на весь белый свет. Уродов беречь надо, а не сковородками бить. Ведь они у природы – штучный товар.

– Этот штучный товар на каждом шагу в глаза лезет!

– А что ты хочешь? Урод и должен быть хорошо виден. По определению. Чем он, бедняга, заметней и чем больше от него смердит, тем удачней получился он у матушки-природы.

– Матушка-природа могла бы и обойтись без таких удач. Кому они нужны?

– Да хоть бы и тебе. Для сравнения. Иначе ты проворонишь много человеческой красоты, которая будет рядом с тобой, – свободной рукой я обнял Моню за плечи. – Не отразишь ее в своих полотнах. Не станешь знаменитым. И не появится тогда здесь мемориальная доска с золотыми буковками: «Здесь жил и писал Красоту большой художник Земли русской – Моисей Абрамович Рабинович»… Не хандри! Что делать – бывают у Земли русской особо урожайные годы на таких уродов…

– На таких уродов у Земли русской вообще не бывает неурожайных годов!

– Опять двадцать пять! В «Большой советской энциклопедии» это обязательно будет отмечено: «…Но как все художественно одаренные натуры, Моисей Абрамович был подвержен приступам хандры и депрессии. В такие минуты он совершал нападки на исторические резолюции, компрометировал тургеневских девушек и с большой сковородкой в руках гонялся по Кисловско-Акварельному переулку за моральными уродами».

Всю обратную дорогу Моня вел себя в соответствии с примечаниями в «Большой советской энциклопедии». Пресекая эти хандрозно-депрессивные настроения во вверенном мне коллективе, я от уговоров перешел к драконовским мерам: пригрозил по возвращении на полянку имени ХXV съезда приказом по экспедиции лишить Моню ласковых комиссарских похлопываний по плечу, приветственного облизывания Партизаном и вечерней пайки сахара.

… – Мерзавцы! – сказал Вася о неграх Ваньке и Маньке.

Глава XII. Нас не я один такой

Эх, как нахмурены лица всех действительных членов могучего ордена советских продавцов! Эх, и суров взращенный самым справедливым общественным строем работник прилавка. Везде он одинаково неулыбчив, какой участок торговли не поручи ему великая страна – ковры, селедку или самые распотешные игрушки. От Курил до Бреста, подходя к нему, покупатель втягивает голову в плечи, ожидая окрика: «Стой, кто идет!» Знает покупатель: неприятелем идет.

«Отторгни его!» – вот девиз, который регламентирует отношения членов ордена с обитателями пустого и никчемного мира по ту сторону прилавка. Поэтому первые, а чаще всего и последние профессиональные навыки, которыми овладевает каждый советский продавец, – это три стадии отторжения: «Нет», «Откуда я знаю?» и «Чего вы ко мне пристали!» Высший профессионализм – так ошпарить взглядом подходящего покупателя, чтобы тот повернул оглобли еще до первой стадия отторжения.


…Горький. В книжный магазин на улице Свердлова входит, опираясь на палку, пожилой мужчина. Взгляд его маленьких глаз очень недобр. Будто он заранее понимает, что уйдет отсюда несолоно хлебавши.

Заметив его, девушка-продавец сразу отвернулась так, как может отвернуться работник прилавка уже с каким-никаким опытом, – навсегда. Но старина не хотел замечать этих маневров.

– А сегодня книги Иосифа Виссарионовича Сталина у вас есть?

– И сегодня нет, – не поворачивая к нему головы, ответила барышня.

– А почему у вас никогда не бывает трудов товарища Сталина? – глаза ветеранушки наливались все большей злобой.

– Откуда я знаю?

Девушка стала так внимательно рассматривать свои ногти, будто впервые обнаружила их существование на своих пальцах, – что и рекомендует делать устав ордена продавцов во второй стадии отторжения.

Что ей труды товарища Сталина? Спроси у нее про труды товарищей Навуходоносора, Чингисхана или товарища Соловья-Разбойника, – и тогда даже малой искорки интереса не появится в ее глазах к этим трудам, к товарищам, их написавшим, и к покупателям, желающим их почитать.

– А кто должен знать? – набычился старик. – Пушкин, что ли?

– Чего вы ко мне пристали, гражданин! Я, что ли, книги печатаю?

– Позовите тогда вашего завмага!

– Она тоже их не печатает, – девушка пыталась самостоятельно отторгнуть назойливого старикашку.

– Позовите сейчас же завмага, я вам говорю! – пристукнул клюкой об пол старик.

Только после неудачи в третьей стадии отторжения устав ордена позволяет рядовому продавцу звать на помощь завмагов.

… – Зинаида Николаевна, там опять этот старый дуралей припёрся…

– Опять нагрубила, Таня?

– Ничего я не грубила. Рожу, что ли, я ему труды товарища Сталина?

Зинаида Николаевна посмотрела на себя в зеркальце, поправила крашеный локон и вышла, в торговый зал с тем выражением лица, с каким выходят в подобных ситуациях все завмаги СССР: «Я буду строга, но справедлива к обеим сторонам конфликта».

– В чем дело, гражданин?

– Почему у вас в магазине никогда не бывает книг Иосифа Виссарионовича Сталина?

Свой отпор Зинаида Николаевна начала смело:

– А в других магазинах что – там бывают труды Иосифа Виссарионовича Сталина?.. Вы как будто с луны свалились. Не знаете, что со сталинизмом покончено?

– Это кто с ним покончил? Вы, что ли, покончили со сталинизмом? – возмущенно спросил старик.

– Партия и правительство, – строго сказала Зинаида Николаевна. – Вас интересует военная тематика? Возьмите книги других авторов. У нас – большой раздел книг о войне.

– «Большой раздел»! – передразнил ее старик. – О какой войне ваш большой раздел? Не было никакой войны без великого Сталина! Пусть у вас ни одной книги больше о нем не появится, а народ все равно не забудет… Покончено! Посмотрим еще, с кем будет покончено, когда народ во всем разберется! – старина красноречиво посмотрел на заведующую.

И так нехорошо стало Зинаиде Николаевне от этого многообещающего взгляда. Как знать, вдруг и вправду придется когда-нибудь держать ответ перед разобравшимся во всем народом и вот такими его предводителями.

– Успокойтесь, пожалуйста, гражданин. Ну что вы от нас хотите? Разве мы определяем издательскую политику? Что печатают, то и продаем.

– Печатать должны то, что народ требует! А вы замалчиваете!

– Почему же замалчиваем? Возьмите «Книгу жалоб и предложений» и напишите ваши пожелания.

– И напишу! Думаете, испугаюсь?

– Пожалуйста, пишите что хотите.

Зинаида Николаевна сама поднесла ему «Книгу жалоб и предложений». Пусть народ в судный день учтет, что она не замалчивала его требований.

Старик совсем не ожидал, что ему с такой готовностью позволят вмешаться в издательскую политику партии и правительства. Мысли путались, никак не складываясь в убедительные слова.

Тогда он прочитал последнюю запись в книге: «Наконец-то можно что-то противопоставить нашему вековому, поголовному и позорному сексуальному невежеству. „Введение в сексологию“ доктора Коона – это, не побоюсь этого слова, драгоценный подарок каждому культурному человеку. Большое спасибо за него всему коллективу вашего магазина! Благодарный читатель».

Эта удивительная запись там, где, как ему казалось, все должно пестреть народными требованиями возвратить товарища Сталина и его труды на подобающее им место, родила нечто вроде вдохновения. Шариковая ручка стала быстро выводить корявые буквы разной величины:

«А немецким фрицам вы бы что противопоставили? С Именем Великого Сталина на устах, а не с „Введением в сексологию“ подмышкой шли мы в бой! Тысячи лет без вашего вонючего подарка жили и еще тысячи проживем, а без Пламенного Слова Вождя и дня не хотим жить! Нас не я один такой!!!»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14