Алик Затируха.

Искатели сокровищ



скачать книгу бесплатно

Братику родненькому посвящаю


© Алик Затируха, 2017


ISBN 978-5-4474-4288-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дорогие читатели!

Художественное произведение, как и человек, может быть здоровеньким и больным. Более того, заразными больными могут быть и полновесный телесериал, и роман разной степени упитанности, и самая тощенькая песенка. Да не упрекнете вы меня в том, что я без надлежащего старания поработал над здоровьем своего весьма скромного во всех других отношениях произведения.

Сердечно благодарный за ваше к нему внимание – автор.

Золотая полянка

Глава I. В СССР так не шутят

Москва.

С выстраданной готовностью повторю уже выстраданное нашими предками: не сложить буковки в музыку, призывней для русской души. И в стародавние времена это не удавалось, и теперь, в 1976 году, не получается, и в грядущие эпохи ничего не выйдет из такой затеи. Так и останется это Слово первой музыкой для российского уха.

Время от времени профессиональные патриоты других населенных пунктов пытаются навязать обществу дискуссию на эту тему. Ну, да им, патриотам, такие потуги извинительны. Люди они, по определению, не совсем здоровые. И кроме всех прочих своих профессиональных недугов, они еще и тугоухостью маются. Порой и в какой-нибудь отставшей на пару веков от своего времени деревеньке отчаянный местный патриот вдруг возопит: «Подумаешь – Москва, Москва! А чем Мелкие Навозы хужей Москвы? Вон, хотя бы, сеновалы наши – в Москве таких днем с огнем не сыскать!..» Ему, тугоухому, не расслышать жарких шепотков на тех хваленых сеновалах:

– А не обманешь, Петенька?

– Не боссь, Любушка, не обману. Как чуть обустроюсь в Москве, так сразу и тебя постараюсь вытащить из Мелких Навозов.

– А руки все равно убери! Вот когда вытащишь, тогда и будешь лапать.

– По лимиту пропишут. В общежитии. Временно. В Москве так полагается… Уж и пощекотать тебя нигде нельзя…

И вот прописанный в Москве по лимиту Петька вкалывает разнорабочим в одном из трестов орденоносного Главмосстроя, а Люба ждет от него письмеца заветного. В нем будет ласково прописано: ее возьмут на стройку подсобницей каменщика; носилки для кирпичей раза в два меньше тех, что на колхозной ферме – для навоза; зимой всем выдают валенки и ватные штаны; и Петруха – ну, удалец! – уже договорился с комендантом своего общежития: ее будут пускать туда каждое второе и четвертое воскресенье месяца с 19. 00 до 19. 15. А если и такой прорвы времени им будет не хватать, то в Москве девиц везде можно лапать. Даже на эскалаторе метро.

Что, опять поговаривают, будто лимит вот-вот «закроют»? Люба может навсегда остаться в Мелких Навозах и так никогда и не прокатиться в крепких объятиях Петьки на эскалаторе московского метро? Не плачь, Люба, – враки это! А кто тогда возьмется за те носилки, которые уже сколотили для тебя в Главмосстрое? Вон тот атлетически сложенный юноша-москвич, поспешающий к стройплощадке? Как же, возьмется москвич за носилки.

Этот юноша дойдет только до забора стройки. На нем, высунув от усердия язык, он напишет то, что пишут на заборах все московские юноши-физкультурники семидесятых годов XX века: «ЦСКА – кони. „Спартак“ – чемпион!» Напишет и легкой спортивной походкой припустит к ближайшему гастроному. Учитывая хорошую физическую подготовку юноши, его обещали взять туда мясником, обеспечив, таким образом, ему одно из самых завидных положений в социалистическом обществе.

Так что, если зовет и манит великий город, если невмоготу вам без него так, что и самые черные, жилонадрывные да грыженаживные работы нисколько не пугают, – в дорогу! Лимиту на временную прописку в столице таких добровольцев суждена… Впрочем, этот порядок могут назвать как-то и по-другому. Но как бы его не назвали, а суждена такому порядку столь же долгая жизнь, сколь и самим черным работам. А черным работам суждена вечность. Да и после вечности надо будет, наверное, убрать кое-какой оставшийся после неё мусорок.


И моего приезда не заметила Москва. Да и не рассчитывал я, что уже на перроне Казанского вокзала будут выстроены ровной шеренгой все его носильщики в специально отутюженных по такому случаю фартуках, и как только я выйду из вагона, они одновременно сорвут со своих буйных головушек форменные картузы и выкрикнут хором сиплыми голосами: «С приездом Вас! Заждалися! Без Вас Москва – как без рук…» Понимал, что ни «Московская правда», ни «Вечерняя Москва» не наберут крупным шрифтом на своих первых полосах: «Вот и ещё один посланец Тмутаракани прибыл месить сапогами грязь в котловане обещающей стать крупнейшей в Европе Курьяновской овощной базы. Ура ему!..»

Москва равнодушно оценила мой добровольческий порыв. И всё-таки…

И всё-таки с этого момента уже неполна была она без меня. Ну а я без неё…

Жизнь может вытащить нас из любых котлованов. И чего там лукавить – на то и рассчитывает всякий стремящийся в столицу провинциал. И ведь сбываются иногда надежды. Некоторым удается быстро и навсегда выбросить измазанные грязью сапоги в мусорный контейнер. А кое-кому и заблистать удается – на сцене, в эфире, на экране… Но куда бы ни занесли потом счастливца успехи, корысть и капризы, как ни прижимайся он поближе к Гринвичу и другим ухоженным меридианам, а без Москвы… А без Москвы он – инвалид сердечный.


Не стало принявшее меня под свои скромные знамена СУ-203 треста Мосстрой-27 просить для выполнения этой работы каких-то матёрых монтажников-высотников. Доверило нашей бригаде. Бригаде Фёдора Павловича Архипова. И ничего – справляемся. Огромные железобетонные фермы перекрытия крыши будущего Дворца культуры Черемушкинского района уже поставлены на свои места. Сейчас они связываются поперечинами – длинными металлическими швеллерами.

Теперь работаем на верхотуре споро, лихо, даже бесшабашно. Порой – без всякой страховки. Рискованная беготня по верхнему поясу фермы – тропинке шириной в ступню на высоте тридцати метров – уже не пугает. Как оказалось, днем сознание очень быстро можно сделать беспечным. Страх берёт свое по ночам. Это его время.

Спускаемся с моим напарником в курилку. Витя Кудрявцев делится своими ощущениями от высоты.

– Работаешь – никакого мандража не чувствуешь. А ночью, только закроешь глаза, – летишь вниз. В первые ночи раз по сто пролетал, пока засыпал.

Я тоже не кокетничал:

– Летишь, а внизу арматурина колом торчит…

Я не курил, но на общие перекуры бригады ходить полагается всем.

В этот раз тема разговора в курилке была задана бригадиром. Как всегда, хмурым и озабоченным:

– В обеденный перерыв сюда приедет руководство из треста. Ценные подарки будут нам вручать.

Фёдор Павлович сказал это таким тоном, будто руководство треста приедет сюда не подарки вручать, а зуботычины раздавать.

Пытаюсь придать разговору более подходящую для курилки легковесность. Предполагаю – что будут собой представлять ценные подарки, приобретенные на скудные средства фонда материального поощрения треста Мосстрой-27:

– Хлопушки для мух…

Другие подхватили:

– Расчёски… Носовые платки… Крем для обуви… Шнурки…

Кое-кто заранее протестовал против такого хилого поощрения:

– За такую опасную работу надо магнитофоны «Яуза» каждому давать!

– И ордена величиной со сковородку!

Я обязал власти к еще более решительным действиям в этом направлении:

– И награждать не здесь, на стройплощадке, – а в Георгиевском зале Кремля. Как награждали Ваню Быкова…

Интрига.

– Ну-ка, расскажи-расскажи, Алик, нам про Ваню Быкова. Кто такой, чем прославился?

– Когда я был мелким политическим провокатором в общаге на улице академика Варги…

– Эх ты! – восторженно перебили меня. – Кто это тебе там политику «шил»?

– Комендантша тамошняя. Раньше я на улице академика Варги обитал. Ну, так вот. Жил-был в том же общежитии Ваня Быков. Работать Ваня – зверь. Он и плотник, и каменщик, и сварщик, и монтажник, и стропаль… И на любом месте – за троих. Не раз по пьяной лавочке предлагал спор, что обязательно станет Героем соцтруда. Кроме такого откровенного восжелания Золотой Звезды, была у него еще одна отличительная особенность. Тёмен был Ваня, как никто. Сколько он темноты и невежества привез с собой в Москву из Мордовии, столько у него и осталось. Ничего из этого добра не растерял в столице. Никуда не ходил, ничего не смотрел, не слушал, не читал. А то, что читал, – почти по слогам. После работы только отлеживался, набирался сил для ещё более ударного труда…

– Ну и правильно делал, что отлёживался… – буркнул всегда усталый Федор Павлович.

– Позволю себе дерзко возразить вам, товарищ бригадир, – неправильно! Надо было как-то обратить внимание Вани Быкова на то, что эти геройские страдания и вопиющая дремучесть никак не красят советского лимитчика. Вот с такой педагогической целью мы в той общаге и состряпали ему приглашение в Георгиевский зал. Накупили грамот, дипломов, свадебных открыток. Отрезали одно, приклеили к другому, украсили третьим… Не приглашение получилось – картинка! И все, что надо, на этой картинке: Кремль, герб, флаг, шрифт… Вверху – исходящий номер церемониально-протокольного отдела Верховного Совета, а внизу – кучерявая подпись его заведующего, товарища Эрзац-Лимонадова. А какой конверт смастерили! Какими дивными сургучными печатями его запечатали! На конверте написали: «Ивану Быкову. Фельдъегерской связью. Строго конфиденциально!» «Фельдъегерем» попросили стать Володю Кузьпелева, которого Ваня никогда раньше не видел. Ни один швейцар ресторана не сможет напустить на себя столько спеси и важности, сколько Володя Кузьпелев. Он тоже творчески подошел к порученному делу. Учел предстоящую взволнованность и вызванную ею частичную слепоту клиента. На обратной стороне повязки дружинника написал: «Старший фельдъегерь. Проход – везде!» Попросил у соседа-погранца его дембельскую фуражку. Отыскал где-то и перекинул через плечо детскую портупею с кобурой и пистолетом. Вахтерша нашего подъезда только молча встала, когда Володя мимо нее проходил.

– Круто! – одобрили мои слушатели амуницию Володи Кузьпелева. – Наших вахтерш не всякое землетрясение со стула поднимет.

Продолжаю:

– Визит «фельдъегеря» организовали так, чтобы в это время в квартире никого, кроме Вани, не было. Вручил Володя Ване пакет и заставил расписаться в его получении на каком-то клочке бумаги. Еще строго приговаривал при этом: «Только разборчивей, пожалуйста, товарищ Быков! Это вам не за валенки расписываться». Ваня все время норовил встать по стойке «Смирно!», а когда Володя уже собирался уходить, шепотом спросил: «Конфиденциально – это как?» Володя поднес к его носу кулак и тоже шепотом пригрозил: «Попробуй только проболтаться кому-нибудь!..»

– Ну а что было написано в том вашем фальшивом приглашении? – поглядывая на часы, поторопил меня Федор Павлович. Ему, кавалеру нескольких трудовых наград, смешочки над самой главной из них казались неуместными.

– А текст «Приглашения» был такой: «Уважаемый товарищ Быков Иван Федулович! В связи с присвоением Вам звания «Герой Социалистического Труда», Вы приглашаетесь в Георгиевский зал Кремля для торжественного вручения Вам Золотой Звезды и Почетной грамоты. Настоятельно рекомендуем постирать носки, выучить Гимн Советского Союза и постричься под «полубокс». Вход в Кремль – через Спасскую башню. Калоши сдать часовому. При встрече на территории Кремля с членами Политбюро следует представляться: «Новоиспеченный Герой Социалистического Труда – Быков. Прибыл для увенчивания лаврами».

Прочитал Ваня приглашение – смотрим, что-то очень уж он засуетился. Часто и надолго из общежития стал отлучаться. Ну, думаем, или текст Гимна где-то в библиотеке зубрит, или самую лучшую парикмахерскую ищет. А ведь не говорит никому ничего – приказ фельдъегеря о соблюдении конфиденциальности выполняет. Но вот как-то приходит довольный и что-то завернутое в газетку под кроватку свою прячет. Подсмотрели. Калоши. Так и пошел в Кремль в назначенное время – с калошами подмышкой.

Федор Павлович молча встает – сигнал, что перекур окончен. Историю наградного похода досказываю уже на ходу.

– Что там было с Ваней Быковым у Спасской башни – тайна великая. А только домой он приплёлся глубокой ночью. Пьяный в дым и без калош. Вот после этой воспитательной акций комендантша мне и сказала: «Вы, Затируха, – мелкий политический провокатор. В СССР так не шутят!» Решила от меня избавиться и добилась моего перевода в бибиревскую общагу. Поближе к границам Москвы. Я, говорит, уверена, что ваш следующий переезд, гражданин Затируха, будет уже за 101-й километр.

Общее мнение: после организации ещё одного подобного глумления над высочайшими правительственными наградами родина поступит со мной еще более жёстко.

Выходим из курилки, снова взбираемся на фермы. Теперь – до обеда.

В начале перерыва на обед бригаду собрали в вагончике начальника участка. Всем ее членам, победителям социалистического соревнования, посвященного ХХV съезду КПСС, были торжественно вручены одинаковые электробритвы, самые дешевенькие из производимых в стране. А также обещаны сегодня, в день получки, еще и скромные денежные премии.

Прежде чем отпустить бригаду на обед, начальник участка спросил, кого Федор Павлович хочет оставить за бригадира на время своего отпуска.

– Затируху… Или Ведяшкина. Пусть бригада голосует.

– Беру самоотвод, – сразу сказал я. – Только два навыка, необходимых каждому советскому строителю, я развил в себе лучше, чем Коля Ведяшкин. Бегать на обед и проверять деньги, не отходя от кассы. Коля должен остаться за бригадира, тут и думать нечего.

Из-за награждения с обедом припозднились. В столовой метродепо «Калужская» стояли уже не тамошние работяги в черных промасленных спецовках, а конторский народ депо. Их меньше, они привыкли к простору, неспешному выбору блюд.

Витя Кудрявцев этого не учел и тут же получил увесистую оплеуху:

– Ну, куда вы лезете! Не успеете что ли! – зло сказала ему стоявшая перед ним у стойки самообслуживания дама, когда он, потянувшись за стаканом кефира, осквернил нечаянным прикосновением своих брезентовых штанов ее юбку. – Лезет!.. Вас вообще не должны были пускать в столовую!

С пролетариями, даже столичными, Витя всегда был готов к любому диспуту на привычном для сторон языке. Но вот свое владение нормативной лексикой оценивал очень скромно и перед конторскими служащими, своими и чужими, тушевался.

Перевожу разговор на себя:

– Должен вас поправить: пускать нас в столовую должны. Об этом у нашего треста есть письменная договоренность с вашим депо.

Отповеди не получилось. Оказывается, она знала об этой договоренности не хуже моего. Не сама ли её составляла или печатала.

– С двенадцати до двенадцати тридцати, – и еще раз брезгливо одернув свою юбку, будто про себя, но внятно добавила:

– Лимита бестолковая!

Даже вновь и вновь становясь победителями соцсоревнования, мы никогда не обижались на «лимитчиков». Да мы и сами себя так называли. Но вот ведь фонетические тонкости – «лимита» почему-то била хлыстом и болезненно задевала нас. Большой знаток родного языка придумал это убойное словцо.

Злость дамы была явно несоразмерна нашим проступкам перед работниками метродепо «Калужская». Хотелось указать ей на это.

Вежливо интересуюсь:

– А вы, сударыня, надо думать, из самых знатных московских фамилий происходите? Не боярынькой ли какой-нибудь в тридцать третьем колене будете?

Дама свой яд никакой показной вежливостью не разбавляла:

– Боярынька не боярынька, а коренная москвичка. В столовую прихожу в свое время, на головы другим людям не лезу, идиотских острот не сочиняю!

Взгляды и шепотки конторских красноречиво подтверждали: «Да, мы, коренные, все делаем как положено, а вот от бестолковой „лимиты“ в Москве уже проходу не стало».

– Коренная москвичка, ишь ты!.. – Витя, кажется, намерен был обострить противостояние «лимиты» и «коренных» у котла с рассольником, но я не дал разгореться пожару.

– Не принимай, Витя, близко к сердцу эти нападки. Некоторые товарищи просто еще не знакомы с последними работами ведущих советских социологов. А их исследования убедительно показывают: лимитчики нигде и ни в чем не уступают коренным жителям. Более того, их отличает особая сметка, особая ловкость в работе, особая восприимчивость к историческим указаниям партии и правительства. Поэтому они намного чаще других трудящихся становятся победителями социалистического соревнования и награждаются пепельницами, мыльницами и другими ценными подарками.

«Коренные» дружно хмыкнули. В запале я еще более повысил статус нашего брата:

– Если хорошенько разобраться, Рюрик тоже был лимитчиком…

С аппетитом уплетая жиденький деповский супец, Витя Кудрявцев суммировал свои столичные наблюдения:

– Говорят: «Коренной москвич» – как грудь в орденах показывают.

Я тоже категорически не принимал этого московского расизма:

– Когда «коренной» гордо заявляет: «Я – коренной москвич!», он должен сразу добавлять: «А ты – саранча залетная, которая прилетела в Москву только для того, чтобы обжирать нас». Иначе пафос первой части просто непонятен.

– Наверное, рассчитывают на сообразительность нашу, – предположил Витя. – Сами о второй части догадаемся.

Оказалось, не всегда рассчитывают.

– Рюрик педикулёзный… – негромко, но отчетливо сказала «боярынька», проходя мимо нашего стола на выход из столовой.

Облизывая ложку, Витя сказал:

– Ну, что такое Рюрик, – это я приблизительно знаю. А вот что такое «педикулёзный» Рюрик? Что-то венерическое?

– Хуже, Витя, – огорчил я его. – Педикулёз – это вшивость.

После обеда мы снова работали на ферме рядом.

Пока краном подавали очередной швеллер, Витя спросил:

– А чего ты, Алик, от бригадирства отказался? Большинство было бы за тебя…

– Не хочу никого обманывать, Витя. Не блестящая строительная карьера – настоящая цель моего приезда в Москву. Меня влекут более возвышенные занятия. Например, работа ночным сторожем. Одна из древнейших и почетнейших профессий. Она очень стимулирует творческие способности. Оставляет досуг для глубоких философских размышлений и многогранной общественной деятельности. Если когда-нибудь получу постоянную московскую прописку – сразу уйду в ночные сторожа.

– И с чего начнешь свою общественную деятельность?

– Наметки, с чего начать, есть. Можно начать, например, с бескомпромиссной борьбы за превращение Садового кольца действительно в кольцо садов. А то – одно название. Приезжает человек в Москву, идет к Садовому кольцу полакомиться яблоками и грушами, а что вместо этого получается? Вместо этого, отравленный выхлопными газами, он становится жертвой дорожно-транспортного происшествия с многочисленными сотрясениями и переломами. И хорошо ещё, если это произойдёт рядом с Институтом Склифосовского… А Коля Ведяшкин будет хорошим бригадиром, вот увидишь, Витя. По моим наблюдениям, природа лепит лучших бригадиров по единому шаблону: нос – картошкой, ладонь – лопата и угрюмости в лице – на три похоронных команды. Нос и ладони у Коли – что надо. Угрюмости вот пока маловато, но это дело наживное…

Переодевшись после работы в своей бытовке, всей бригадой вразвалочку отправляемся за получкой и премией. Контора СУ-203 рядом – на Старокалужском шоссе.

– Дни получки чем-то сродни самой весне. Правда, Вася? – спрашиваю у Васи Волка, добродушного увальня, приехавшего в столицу из глухой белорусской деревушки. – Ожидания, томления. К кассе идешь как на свидание. Получка – это праздник души и сердца. А все виды искусств почему-то стыдливо обходят эту тему. Чему и чему только не посвящают свои песни поэты и композиторы, а вот дням получки – ни одной не посвятили. А им не песни, им крупные музыкальные формы надо посвящать. В связи с этим, решил я, Вася, замахнуться на оперу. Хочу посоветоваться с тобой, известным почитателем оперного искусства, – правильно ли я расставляю в ней акценты?

– Давай-давай, Алик, сочиняй, – улыбаясь, одобрил мой замах Вася, заманить которого на оперу можно было только обещанием предоставить ему постоянную московскую прописку уже после ее увертюры.

– Рабочее название оперы: «От получки до получки». Четыре части. Часть первая – «Долги». Жалобно посвистывают свирельки и флейты. За кулисами слышен унизительный звон пустой стеклотары, которую сдает главный герой. Выйдя на сцену, он надрывным тенором пересчитывает медяки на ладони и тут же пытается убедить героиню не уходить от него, впереди – лучшие времена. Она горько плачет колоратурным сопрано… Часть вторая – «Аванс». Оркестр становится многоголосым, музыка – жизнеутверждающей. Главный герой уже не в одних трусах, героиня уже не стремится каждый раз убежать от него на другой конец сцены… Часть третья, кульминация оперы – «Ура – получка!»

– Правильно расставляешь акценты, Алик. Правильно! – одобрил Вася название кульминации оперы.

– Разом ударяет вся оркестровая медь. Хор славит героя. Он сорит деньгами. Героиня, прижимая к пышной груди подаренную им зубную щетку, заливается счастливой соловушкой… Четвертая часть пока условно названа мной так: «Похмелье». Я понимаю, Вася, как это грубое слово режет слух такого тонкого ценителя бельканто, как ты. Но это, повторю, только рабочее название. Итак, четвертая часть. Жалобно стонет одинокая скрипка. Героиня, уходя к баритону, в своей душераздирающей заключительной арии прощает герою всё-всё, даже те три рубля, которые он занял у нее в первой части, да так и не вернул. Герой, беря самые верхние нотки, снимает с себя купленные в получку выходные штаны и несет их за сцену – продавать на барахолке Тишинского рынка… Вася, ты позволишь мне дать главному персонажу оперы твое звонкое имя? Тебя будут петь первые тенора страны. Представляешь афишу у Большого театра: «Действующие лица и исполнители: Вася Волк, сварщик четвертого разряда, – Народный артист СССР Иван Козловский». Согласен?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14