Ален де Боттон.

Курс любви



скачать книгу бесплатно

Однако, если то особое препятствие для благого суждения и было удалено, то другого вида голод, как представляется, занял его место. Тяга к компании, возможно, не менее сильна или безответственна в своих последствиях, нежели был когда-то половой мотив. Провести пятьдесят два воскресенья подряд в полном одиночестве – такое может обратить в хаос жизнь даже самого благоразумного человека. Одиночество способно вызвать бесполезную спешку в выборе потенциального супруга или супруги, подавить сомнения или двойственность чувств на их счет. Успех любых отношений должно определять не просто по тому, сколько счастлива пара от пребывания вместе, а по тому, насколько каждого из влюбленных тревожит перспектива оказаться вообще вне этих отношений.


Он делает Кирстен предложение с такой уверенностью и определенностью, поскольку считает себя на самом деле довольно прямодушным человеком, готовым к совместному проживанию: еще один коварный побочный результат очень долгой жизни в одиночку. Одиночество, как правило, приводит к созданию у человека ошибочного образа самого себя как абсолютно нормального. Склонность Рабиха одержимо наводить порядок, когда он ощущает внутри себя хаос, его привычка использовать работу, дабы оградить себя от собственных треволнений, трудность, с какой он выражает то, что у него на уме, когда ему тревожно, свою ярость, когда не может отыскать любимую футболку, – все эти странности тщательно укрыты до тех пор, пока рядом нет никого, кто видит его со стороны, не говоря уж о том, что создает беспорядок, требует сесть за стол и съесть свой обед, скептически отзывается о его привычке чистить телевизионный пульт или просит объяснить, с чего это он беснуется. В отсутствие свидетелей Рабих способен действовать под властью милостивой иллюзии, что он вполне может не оказаться особой обузой для того, кто рядом, – с подходящим человеком, конечно.


Через несколько столетий уровень самопознания, считающийся в нашем собственном веке необходимым для вступления в брак, возможно, сочтут озадачивающим, если не откровенно варварским. К тому времени шаблонный вопрос, не осуждающий, а проясняющий положение дел (а потому приемлемый даже на первом свидании), отвечать на который будет каждый человек, как ожидается, терпимо, добродушно и безо всякой обиды, сведется к нескольким простым словам: «Ну и в чем выражается твое безумие?»


Кирстен рассказывает Рабиху, что подростком была несчастной, чувствовала, что не в силах установить связь с другими людьми. Ей даже довелось пройти через стадию причинения вреда самой себе. Она расчесывала руки до крови – и лишь в этом находила утешение. Рабиха трогает ее признание, только дело идет еще дальше: беды Кирстен еще больше влекут его к ней. Она становится подходящим кандидатом в жены, поскольку он инстинктивно недоверчив к людям, у которых все всегда идет хорошо. Среди других, веселых и общительных, ему одиноко и неловко. Ему претят люди беспечные. В прошлом он называл определенных женщин, к которым ходил на свидания, «скучными», хотя любой другой мог бы великодушнее и точнее называть их «полезными».

Считая, что рост и глубина личности достигаются прежде всего с помощью шишек и оплеух судьбы, Рабих хочет, чтобы его собственная печаль находила отклик в характере его суженой. Его, таким образом, с самого начала не слишком трогает, что временами Кирстен уходит в себя, что ее бывает трудно понять или что она склонна казаться чрезвычайно надменной и обиженной, когда у них случались размолвки. Он тешится смутным желанием помочь ей, не понимая, однако, что помощь может оказаться сущим испытанием для тех, кто больше всего в ней нуждается. Ее ущербные стороны он расценивает самым очевидным и самым лирическим способом – как возможность для себя сыграть полезную роль.


Мы уверены, что ищем в любви счастье, однако на самом деле нам нужны знакомая близость и участие. Мы стараемся – в рамках наших взрослых отношений – воссоздать те самые чувства, какие так хорошо познали в детстве, а они редко ограничивались лишь нежностью и заботой. Любовь, которую большинство из нас вкусили в раннем возрасте, приходила рука об руку с другими, более разрушительными чувствами: желанием помочь какому-либо отбившемуся от рук взрослому, ощущением, что ты лишен ласки одного из родителей или страшишься его или ее гнева, а то еще и отсутствием доверия к взрослым, чтобы высказать вслух наши более хитроумные детские желания.

Насколько же тогда логично, что мы, уже сами будучи взрослыми, позволяем себе отвергать определенных кандидатов не потому, что они «не те», а потому, что они чуточку «чересчур правильны» (в том смысле, что кажутся несколько излишне уравновешенными, зрелыми, понимающими и надежными), при том что у себя в душе мы признаем, что подобная правильность нам чужда и нами не заслужена. Мы гонимся за другими, более возбуждающими партнерами не из-за веры, что жизнь с ними будет более гармоничной, а из-за подсознательного чувства, что они будут обнадеживающе предсказуемы, разочаровывая нас.


Он предлагает ей выйти за него замуж, чтобы вырваться из власти мыслей о постоянных отношениях, слишком долго сковывающих его душу. Он изнурен мелодрамой ценой в семнадцать лет жизни и душевными порывами, ведущими в никуда. Ему тридцать два, и он рвется к иным испытаниям. Нет ничего ни циничного, ни бессердечного в том, что Рабих, пылая огромной любовью к Кирстен, в то же время надеется, что брак может окончательно положить конец болезненному владычеству любви над его жизнью.

Что до Кирстен, то достаточно сказать (ведь мы главным образом будем блуждать в разуме Рабиха), что нам не следует недооценивать привлекательности для той, кто часто и болезненно сомневался во многом, и не в последнюю очередь в себе самой, предложения выйти замуж от человека, явно доброго и интересного, который, по-видимому, недвусмысленно и решительно убежден, что она ему подходит.

Дождливым ноябрьским утром их сочетает браком чиновник в розовом зале регистрационной палаты Инвенесса в присутствии ее матери, его отца и мачехи и восьми их друзей. Они зачитывают предоставленный правительством Шотландии свод обязательств, обещая любить и заботиться друг о друге, быть терпеливыми и проявлять участие, будут доверять и прощать и останутся лучшими друзьями и верными спутниками по жизни до самой смерти. Не склонное к назидательности (или, вероятно, просто нечетко понимающее, как быть таковым) правительство не предлагает никаких детальных разборов супружеских обязательств, хотя и одарило молодоженов сведениями по поводу налоговых льгот, положенных тем, кто добавляет изоляционные работы к строительству своих первых домов. После церемонии участники свадебного торжества перешли в ресторан по соседству отобедать, а попозже вечером того же дня новоиспеченные муж и жена с удобством устроились в небольшой гостинице возле Сен-Жермена в Париже.


Супружество: обнадеживающая, щедрая, бесконечно добрая игра, за которую принимаются два человека, которые пока не знают, кто они или кем может оказаться избранник, сами связывающие себя на будущее, которого они не в силах представить и возможности познать которое они старательно избегают.

Отныне и во веки веков…

Недоразумения

В Городе Любви жена-шотландка и ее ближневосточный муж наведываются к мертвым на кладбище Пер-Лашез. Безуспешно ищут они косточки Жана де Брюноффа[16]16
  Жан де Брюнофф – французский литератор и иллюстратор (1899–1937), известен как автор книжек про слоненка Бабара.


[Закрыть]
и заканчивают тем, что съедают на пару крок-месье[17]17
  Крок-месье – парижский сэндвич из поджаренного хлеба с ветчиной и сыром.


[Закрыть]
на холмике над Эдит Пиаф. Вернувшись в номер, они стягивают с кровати, как выражается Кирстен, «уделанное» покрывало, расстилают полотенце и (на бумажных тарелках, пользуясь пластиковыми вилками) едят приготовленного лобстера из Бретани, который привлек их внимание в витрине закусочной на рю дю Шерше-Миди. Напротив их гостиницы модный детский бутик торгует втридорога вязаными жакетами и джинсовыми полукомбинезонами. Однажды днем, пока Рабих отмокает в ванне, Кирстен сбегбет туда и возвращается с Добби, маленьким пушистым чудищем с одним рогом и тремя намеренно несхожими глазами, которое (по прошествии шести лет) станет любимицей их дочери. По возвращении в Шотландию они принимаются за поиски квартиры. Рабих, как он утверждает шутя, женился на богатой женщине, что верно только в сравнении с его собственным финансовым состоянием. Она уже владелица маленькой квартирки, рабочий стаж у нее на четыре года больше, чем у него, и он не прерывался восемью месяцами безработицы. У него хватает денег, чтоб платить за некое подобие чулана для метел, замечает она (добрая). То, что им подходит, они находят на первом этаже дома на Мерчистон-авеню. Продавец – сухонькая престарелая вдова, год назад потерявшая мужа, два ее сына живут теперь в Канаде. Она сама недомогает. Семейными фотографиями времен, когда «мальчики были молодыми», заставлены темно-коричневые полки, которые Рабих сразу начинает приспосабливать под телевизор. Он отдирает обои и перекрашивает ярко-оранжевые кухонные шкафчики в более благородный цвет.

– Вы вдвоем немного напоминаете мне, какими мы с Эрни были в свое время, – говорит престарелая леди, а Кирстен отвечает:

– Благодарю, – и кладет руки на ее плечи.

Когда-то старушка была членом магистрата, ныне же у нее в позвоночнике растет неоперабельная опухоль, и хозяйка перебирается в приют для престарелых на другом конце города. Они договариваются о пристойной цене: старушка не выжимает молодую пару, как могла бы. Приходит день, и они подписывают договор, пока Кирстен устремляется в спальню сделать нужные замеры, престарелая леди удерживает ненадолго Рабиха поразительно сильной, хоть и костлявой рукой. «Будьте добры к ней, постарайтесь, – говорит она, – даже если вы будете считать, что она не права». Спустя полгода они узнают, что хозяйка скончалась. Они добрались до точки, где, строго говоря, их история (всегда легкая) должна бы и завершиться. Романтическое испытание осталось позади. С этой поры жизнь обретет ровный ритм, однообразный до такой степени, что им зачастую будет трудно установить время какого-либо конкретного события, такими похожими окажутся прожитые годы. Однако их история далеко не окончена: просто отныне (и вовеки веков) придется дольше выстаивать в потоке и пользоваться ситом с более мелкими ячейками, чтобы вылавливать интересные крупицы.

Однажды субботним утром, несколько недель спустя после переезда в новую квартиру, Рабих с Кирстен едут в ИКЕА на окраине города, чтобы купить кое-какие рюмки и стаканы. Полки со стеклом тянутся на два ряда, являя многообразие форм и стилей. На прошлых выходных в новом магазине на Куин-стрит они быстро нашли лампу, от которой оба пришли в восторг: с деревянным основанием и фарфоровым абажуром. Сейчас все будет легко. Вскоре после того, как Кирстен оказалась в закоулках отдела домашней посуды, она решила, что надо купить набор в «сказочном» стиле: маленькие сужающиеся книзу стаканчики с двумя пятнышками (переливающимися синим и пурпурным) по бокам, а потом сразу домой. Одно из качеств, какое больше всего ее муж обожает в ней, это ее решительность. Однако Рабиху быстро становится очевидным: если что и стоит покупать, так только более крупные стаканы, неукрашенные, с прямыми стенками, в стиле «божественная простота», которые действительно сочетаются с кухонным столом.


Романтика – это философия интуитивного согласия. Когда есть подлинная любовь, нет необходимости натужно выражать что-либо в речи или письменно. Когда двое подходят друг другу, просто существует – наконец-то! – чудесное взаимное чувство, что оба они видят мир в точности одинаково.


– На самом деле тебе понравятся эти. Вот увидишь, как только мы приедем домой, распакуем и поставим рядом с тарелками. Они просто… красивее, – говорит Кирстен, которая умеет быть твердой, когда нужно. Простые стаканы вызывают у нее ассоциации со школьными столовыми и тюрьмами.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, только не могу не думать, что эти будут выглядеть чище и свежее, – отвечает Рабих, которого раздражает все вычурное.

– Ну, мы же не можем стоять тут и целый день спорить, – урезонивает его Кирстен, натягивая рукава джемпера на пальцы.

– Определенно нет, – соглашается Рабих.

– Так давай попросту сойдемся на «сказочных», и дело с концом, – ворчит Кирстен.

– Похоже, продолжать спорить безумие, но я искренне считаю, что, если поддамся, нас ждет катастрофа.

– Ну, тут дело такое, я права, нутром чую.

– Аналогично, – парирует Рабих.

Оба в равной степени понимают: было бы пустой тратой времени стоять у полок в ИКЕА и ссориться по поводу такой мелочи, как выбор стаканов (когда жизнь так коротка и ее подлинные проявления так значительны), все более раздражаясь и вызывая растущий интерес у других покупателей, они продолжают стоять у полок магазина и долго спорят о стаканах. После двадцати минут препирательств с взаимными обвинениями друг друга в глупости они оставляют надежды на покупку и направляются к парковке. По пути к авто Кирстен бросает на ходу, что намерена весь остаток дней пить из собственной пригоршни. На всем обратном пути домой они, не разговаривая, смотрят прямо перед собой, молчание в машине лишь изредка нарушается щелканьем приборных указателей. Добби, путешествующий с ними, сидит обескураженный на заднем сиденье. Они серьезные люди. Кирстен в настоящее время работает над проектом под названием «Методы материально-технического снабжения предприятий сферы услуг городских районов», с которой в следующем месяце отправится в Данди для презентации перед аудиторией местных государственных служащих. Рабих меж тем уже автор тезисов о «Тектонике пространства в работах Кристофера Александера»[18]18
  Кристофер Александер – архитектор и дизайнер, создатель более 200 архитектурных проектов в разных частях мира. Автор и активный практик «языка шаблонов» в архитектуре.


[Закрыть]
. И все же между ними возникает поразительное количество недоразумений. К примеру, какая температура идеальна для спальни? Кирстен убеждена, что ей необходимо много свежего воздуха, чтоб на следующий день голова была ясной и сил хватало. Для нее пусть лучше в комнате будет холодновато (если что, она лишний джемпер наденет или пижаму утепленную), чем душно. Окно должно всегда оставаться открытым. Однако детство Рабих провел в Бейруте, где зимы были суровыми и к злым порывам ветра относились очень серьезно (даже во время войны в его семье заботились об отсутствии сквозняков). Он чувствует себя безопасно, уютно и вообще роскошно, когда ставни опущены, шторы плотно задернуты и оконные стекла изнутри запотели. Или что сказать еще об одном пункте разногласий: за сколько следует выходить вместе из дома поужинать в ресторане (по особому поводу)? Кирстен считает: лучше все делать заранее. Например, заказано на восемь, до «Оригано» примерно три мили, обычно добираться совсем недолго, но… что, если будет пробка на круговой развязке, как было в прошлый раз (когда они отправились повидаться с Джеймсом и Майри)?.. В любом случае ничего страшного, если они приедут чуть пораньше. Можно будет выпить в соседнем баре или даже прогуляться в парке: времени до назначенного срока будет полно. Так что лучше заказать такси и отправиться в ресторан в семь. А Рабих считает: заказано на восемь, значит, мы можем приехать в ресторан в восемь пятнадцать или восемь двадцать. У меня на работе пять длинных электронных писем, с которыми надо разобраться, и мне не до веселья, если голова работой забита. К тому времени дороги все равно будут свободны, а такси всегда приезжают рано. Машину надо заказывать на восемь. Или вот еще: какой стратегии лучше всего придерживаться, рассказывая что-то на вполне шикарном приеме в Музее Шотландии, куда их пригласил клиент, на которого Рабиху нужно произвести впечатление? Рабих уверен, что тут действуют три правила: во-первых, определиться на месте; затем познакомить основных участников и обозначить их проблемы, прежде чем кратко и откровенно высказаться самому (после чего вежливость требует уступить очередь кому-либо другому – в идеале руководителю компании, который терпеливо ждет в сторонке). Кирстен, напротив, придерживается мнения, что привлекательнее начинать рассказ откуда-то с середины, а потом возвращаться к началу. Таким образом, по ее ощущению, аудитория полнее улавливает причины поступков действующих лиц. Детали придают местный колорит. Не каждый хочет бросаться вскачь сломя голову. А потом, если первый рассказ, по-видимому, воспринят хорошо, почему бы не протащить второй? Если бы их слушателей (стоящих рядом со стендом гигантского стегозавра, чьи кости были найдены в карьере около Глазго в конце девятнадцатого века) попросили высказать свое мнение, те, наверное, не выразили бы особых возражений против обоих подходов и подтвердили: оба могли бы отлично сработать. Зато сами Кирстен и Рабих, раздраженно возобновившие спор по пути к фойе, различия воспринимают куда более критически и придают им более личный характер. Думают каждый про себя: как они могут понимать что-либо – мир, самих себя, своего партнера, – если они всегда на разных полюсах, всегда такие упертые? Однако что и в самом деле добавляет огня, так это новая мысль, возникающая всякий раз, когда скачет напряжение: как можно выносить это всю жизнь?


Мы допускаем сложности в различных областях, касающихся жизни: международной торговле, иммиграции, онкологии, а потому готовимся к появлению разногласий и терпеливо ждем разрешения… Но вот дело доходит до отношений – и мы склонны положиться на презумпцию свободы, которая, в свою очередь, разжигает в нас стойкое отвращение к затяжным переговорам. Нам привычно думать, что странно в самом деле посвящать два дня саммиту по уходу за ванной комнатой, и уж само собой абсурдно нанимать профессионального посредника, чтобы помочь нам определить время, когда следует выйти из дома на званый ужин.


«Я женился на сумасшедшей», – думает он, испытывая одновременно страх и жалость к себе, пока их такси на скорости мчится по пустынным окраинным улицам. Его супруга (не менее обеспокоенная) сидит, забившись в угол подальше от него, насколько только позволяет заднее сиденье такси. В воображении Рабиха нет места для такого вида супружеского раздора, в какой он в настоящее время оказался втянут. Он теоретически подготовлен к несогласию, диалогу и компромиссу, но не к такому идиотизму. Никогда он не читал и не слышал о таких бурных перепалках по столь пустяковому поводу. Мысль, что Кирстен будет капризничать и отстраняться от него, возможно, до второго блюда, лишь добавляла волнения. Он глянул на невозмутимого шофера: афганец, судя по пластиковому флажку на приборной панели. Что должен он подумать о такой перебранке между двумя людьми, не знающими ни бедности, ни племенного геноцида, с какими ему приходится сражаться? Рабих, в его собственных глазах, человек очень добрый, которому, к сожалению, не доставало испытания для доказательства своей доброты. Ему было бы намного легче отдать кровь раненому ребенку в Бадахшане[19]19
  Бадахшан – провинция на северо-востоке Афганистана.


[Закрыть]
или принести воду семейству в Кандагаре[20]20
  Кандагар – Город в Южном Афганистане, второй по численности населения в стране.


[Закрыть]
, чем, склонившись, шепнуть «прости» своей жене.


У каждого свое видение гармонии. Разом будут выставлены дураками те, кто слишком обращает внимание на хруст, с каким возлюбленный ест хлопья, или на то, сколько времени после даты выхода в свет нужно хранить журналы. Нетрудно обидеть человека, привыкшего складывать тарелки в определенном порядке или точно знающего, насколько быстро надо возвращать сливочное масло в холодильник после завтрака. Когда трения, будящие в нас дьявола, лишены лоска, мы оказываемся в милости у тех, кто вполне мог бы назвать наши заботы мелочными и странными. И тут мы можем вовсе сорваться и усомниться в том, что наши недовольства вообще стоит спокойно разъяснять нашим раздраженным собеседникам.


В действительности в браке Рабиха и Кирстен перепалки из-за «ничего» редки. Мелочи – это на самом деле большие проблемы, которым в свое время не уделили необходимого внимания. Ежедневные споры супругов – это болтающиеся нити, которые держатся на основательных различиях в их личностях.

Изучай Рабих повнимательнее свои желания и разочарования, он мог бы (в том, что касается температуры воздуха) объяснить, укрывшись пуховым одеялом: «Когда ты говоришь, что хочешь окно оставить открытым посреди зимы, это пугает и огорчает меня – скорее эмоционально, нежели физически. Мне так кажется, что речь идет о будущем, в котором будет растоптано все, что мне дорого. Это напоминает мне о своего рода садистском стоицизме и неунывающей отваге в тебе, от чего я, как правило, бегу. На каком-то подсознательном уровне я испытываю боязнь, что на самом деле тебе хочется вовсе не свежего воздуха, а выпихнуть меня в это окно, как ты умеешь, – очаровательно, но грубо, чувственно, пугающе». И будь Кирстен подобным образом внимательна в анализе своей позиции по поводу пунктуальности, она могла бы обратиться с собственной трогательной речью к Рабиху (и шоферу-афганцу) по пути в ресторан: «Моя настойчивость в том, чтобы выходить раньше из дома, это просто проявление страха. В хаотичном мире, полном неожиданностей, этот способ помогает мне прогнать тревогу и ощущение невыразимого ужаса. Мне необходимо быть на месте вовремя точно так же, как некоторым необходима власть, чтобы чувствовать себя в безопасности. Может быть, в этом мало смысла, но мне это важно еще и по той причине, что все детство я прожила в ожидании отца, который так и не вернулся. И это мой единственный, пусть и слегка безумный, способ оставаться в своем уме». Если бы их потребности были выражены словесно и каждый из супругов осознал бы источник страхов другого, могли быть найдены компромиссы. Рабих бы согласился отправиться в «Оригано» вскоре после шести тридцати, а Кристен могла бы установить кондиционер в спальне.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17