Алексей Резник.

Стеклянная любовь. Книга 1



скачать книгу бесплатно

Глава 3

Возле машины, там, где образовалась небольшая очередь за квасом, раздался дикий протяжный вопль Хаймангулова. И Богатуров, и Задира – оба, едва не подпрыгнули от неожиданности и, повернувшись к грузовику, увидели блаженно и недоверчиво, подозрительно широко, улыбавшегося Юру с наполовину опустевшим ковшиком в правой руке.

– …Етит твою мать, Васильич!! – продолжал восторженно и, Слава мог бы поклясться, если бы не недавно происшедший между ними разговор, что – нетрезво, реветь Хаймангулов. – Ну, удружил, ну, удружил!! – и теперь уже точно – пьяно захохотав, Юра поднял ковшик, запрокинул голову и большими булькающими глотками допил его вторую половину.

Отдав ковшик понимающе улыбавшемуся бригадиру Музюкину со словами:

– Только – много этого «кваса» не пей, а особенно бригаде не давай! – развеселившийся Юра нетвердой походкой пошагал к недоуменно смотревшим на него философам.

– Брага это, Славка, брага, а не квас сроду! И-э-э-х-х, раскодировали, сволочи!! – Юра бешено захохотал, согнувшись пополам, не в силах справиться с приступом пьяного веселья.

– Юра-а – да как же так ты неосторожно-то!.. – полный неподдельного сочувствия голос Богатурова прозвучал резким диссонансом на фоне поднявшегося всеобщего смеха.

Не смеялся еще один только Васильич, озадаченно чесавший лысоватое темя и в тупом недоумении глядевший на злополучную флягу. А Слава не понял – почему так огорчился за Хаймангулова, даже не просто огорчился, а – испугался, как будто на его глазах только что произошла какая-то непоправимая беда. И в отличие от остальных, он не притронулся к браге, и вторая половина дня прошла для него под сильным негативным впечатлением непоправимости неприятности, происшедшей с незадачливым скульптором. Возможно, что сюда еще примешалось легкое, не совсем объяснимое, беспокойство, связанное с неожиданной просьбой его научного руководителя, заведующего кафедрой «Неординарной философии» кандидата философских наук Владимира Николаевича Боброва.

Вечером, правда, Слава выпил «от души» водки под маринованные грибочки и копченую колбасу, вместе с водкой привезенные Олегом. Палаточный лагерь практикантов был разбит в тенистом березовом колке, незаметно спускавшемся по пологому склону к глубокому извилистому оврагу, сырое дно которого поросло непроходимыми зарослями различных видов мелких кустарников и, в свою очередь не менее незаметно, чем березовый колок, полого спускалось к берегу великой евразийской реки, через несколько тысяч километров от этого места впадавшей в Северный Ледовитый Океан. Большая полосатая палатка волонтеров, грубого, но надежного отечественного производства предусмотрительно была установлена Хаймангуловым и двумя студентами-философами с самого края лагеря, дабы звуки теоретически очень даже возможных пьянок не тревожили ночной сон несовершеннолетних археологов-практикантов. Вот пьянка и состоялась, причем именинник пригласил отпраздновать знаменательную дату трех наиболее «продвинутых» практиканток.

Вечер получился замечательным и запоминающимся.

Посреди палатки приглашенные девчонки расстелили более или менее чистую клеенчатую скатерку, аккуратно разложили по тарелкам имевшуюся в наличии закуску, в высоком пластмассовом стаканчике точно посреди клеенки установили новую парафиновую свечу – то есть, как могли, создали некое подобие домашнего уюта. Поначалу немного мешали комары, но после двух-трех стопок водки, на них перестали обращать внимание. Алкогольная эйфория, идеально совместившаяся с неверным светом периодически мигавшей свечи, превратила банальные внутренности брезентовой палатки в древний языческий храм, чей таинственный мрак слабо разгонялся огнями масляных светильников, и их неверные оранжевые блики придавали обыкновенным подвыпившим студенткам истфака некоторое сходство с жрицами этого самого храма – храма древнегреческой богини любви и красоты Афродиты, как начал надеяться любивший творчески и образно мыслить захмелевший Богатуров.

Через какое-то время ему начало серьезно казаться, что он пламенно влюбился в высокую полноватую Люсю, с самого начала посиделок почему-то явно удивленно таращившую на него слегка выпученные от природы, как будто вечно изумленные красоте и загадочности земного мира, большие воловьи глаза, на блестящей поверхности которых пламя свечи отражалось двумя дрожащими золотистыми точками. Славе льстило внимание Люси, а глаза ее казались очень красивыми. Он говорил ей какие-то комплименты – длинные и не совсем понятные из-за характерного философского уклона, периодически нащупывал в полумраке ее теплую кисть, обтянутую нежной девичьей кожей, сначала настороженно напрягавшуюся, а затем безвольно обмякавшую при его прикосновении. Вскоре она как-то незаметно оказалась совсем рядом с ним, и он, никого уже не стесняясь, нежно и крепко обнимал охмелевшую Люсю за плечи, иногда спорадически тесно прижимая ее к себе, и в такие моменты она тихо бессмысленно смеялась, ничуть не противясь его объятиям.

Беспрестанно пьяно хохотал и буровил всякую ахинею Юрка Хаймангулов, что-то «особенное» все пытался объяснить Славе опьяневший сильнее остальных Задира. Потом Славе стало плохо, как-то не помня – как, они вместе с Люсей очутились под кронами берез, ласкаемые объятиями теплой, как парное молоко, июльской ночи. Они долго и жадно целовались, причем Слава постоянно клятвенно обещал ей, что не бросит ее ни при каких обстоятельствах и не «соблазнят его никакие красавицы!» и «пусть все в лагере говорят, что глаза у Люськи, как у коровы, для меня твои глаза – глаза богини красоты!» Но, кажется, после этих Славиных слов, Люся обиделась, вырвалась из его насильственных пьяных объятий и убежала спать в свою палатку. Слава зло сплюнул ей вслед и почти сразу уснул здесь же под березами, благо, что ночь, как уже указывалось выше, выдалась теплой, словно парное молоко.

Перед тем, как отключиться, Славе бросилась в глаза крохотная золотая точка, стремительно летевшая среди многочисленных звезд по земной орбите. «Оса!», – смутно подумалось Славе, и он уснул крепким пьяным сном, совершенно бескорыстно предоставив всю свою кровь в распоряжение полчищ вечно голодных комаров. И снился ему до самого раннего июльского рассвета, пока он не проснулся от холода выступившей обильной росы, удивительный сон.

Словно бы девушка неземной красоты манила его пальчиком за собой в густую светло-зеленую чащу сказочного леса, навстречу настоящим волшебным тайнам и чудесам, поджидавшим их там на каждом шагу. Они видели зеленоволосую русалку, лежавшую на толстой ветви древнего дуба, и с этой русалкой Славина красавица приветливо поздоровалась, как с родной сестрой, а русалка так же приветливо ответила ей, и еще задорно крикнула: «Где ты взяла такого симпатичного мальчика?!», на что властительница прекрасного Славиного сна ответила смеясь: «Места знать надо!». И симпатичная русалка кокетливо подмигнула Славе обоими огромными серо-зелеными глазами, и, откинув напрочь закрывавшие верхнюю часть ее туловища роскошные ярко-зеленые волосы, она показала Славе свои высокие упругие девичьи груди с большими розовыми сосками, и у Славы во сне захватило дух от восторга. Но сразу он услышал, напоминавший тонкий хрустальный звон, голосок: «Э-э-й! Не увлекайся, дружок – а не то я буду ревновать!»

Славе немедленно сделалось стыдно за себя, и в следующий миг он уже твердо знал, что не может быть ничего прекраснее густых золотых кудрей, миндалевидных сапфировых глаз и аккуратных рубиновых губок на нежном и свежем, как взбитые сливки лице его проводницы по Лесу Сказок. «Скоро наступит ночь, и до ее наступления нам нужно обязательно успеть добежать до моего домика!», – тревожным голосом сообщила она, и они вновь быстро побежали сквозь чащу, и Слава испытывал вполне реальный страх не успеть до наступления ночи добраться до спасительного домика…

…Он проснулся, разбуженный холодом росы и радостным пением птиц, приветствующих рассвет, и первое, что он испытал, не считая обязательной похмельной головной боли, острое сожаление, что приснившаяся ему красавица именно всего лишь приснилась, и наяву Славе никогда ее не увидеть. Он с отвращением вспомнил Люську и – себя с нею, свои пьяные комплименты и мерзкие лобзания под березами.

Смахнув с себя распухших от крови темно-красных комаров, Богатуров с трудом встал и кое-как добрел до родной палатки – благо они с Люськой далеко не смогли уйти ночью. Палатка оказалась открытой нараспашку, на внутренней поверхности ее брезентового полога переваривали кровь несколько сот счастливых комаров, а поперек – вкривь и вкось валялись, что-то тревожно приговаривая во сне две тесно переплетенные пары. Слава долго с неприятным удивлением смотрел на них и, в конце-концов, грубо растолкал Задиру:

– А?! Что?! – спросонья он сразу ничего не понял.

– Водка осталась, Олег?

– Нет – всю вчера выжрали!

– Слушай – а что ты мне вчера все про Боброва-то хотел рассказать «особенное»?!

– Филолог этот – Морозов, с которым они договор о сотрудничестве заключили, пропал!

– Как понять – пропал?! – опешил Слава.

– Ой, Славка, не знаю я! Дай поспать! Езжай быстрей к Боброву – он тебе все объяснит!

Глава 4

Головной рейдер одного из нескольких основных Пайкидских Флотов «Золотой Шершень», хорошо известный в свое время касте высших жрецов Шумера, Аккада, а также – верховным иерархам таинственной цивилизации тольтеков, некогда бесследно исчезнувшей под непроницаемым зеленым пологом джунглей Юкатана и оставившим в память о себе грядущим поколениям пустые белокаменные города, продолжал разведывательный орбитальный полет над Землей в самом опасном для себя режиме, при котором за его полетом с огромным изумлением наблюдали операторы космических станций слежения всех земных государств, обладавших подобными станциями. Но вынужденный тесно контактировать с очередной донорской ойкуменой «Золотой Шершень» был обречен существовать и функционировать в рамках физических характеристик данной ойкумены до самого завершения запланированной донорской подпитки. Правда какие-либо серьезные опасности пайкидскому рейдеру-гиганту не угрожали, да и, в силу неизмеримого технологического превосходства Кочевого Конгломерата над человеческой цивилизацией, не могли угрожать в принципе. Защитные системы рейдера способны были легко отразить любые земные средства нападения с колоссальным ущербом для последних.

Слава Богатуров перед тем, как отключиться в пьяном сне, видел «Золотой Шершень» на высоте ста двадцати километров прямо над собой. С борта «Золотого Шершня» увидели и даже разглядели во всех мельчайших чертах лицо засыпающего Славы, и, более того, пьяная рожа его немедленно была увеличена в размерах и тщательно изучалась потом в течении нескольких часов. Косвенным следствием этого изучения явился красивый фантастический сон, всю ночь напролет снившийся Славе.

Славу с высоты ста двадцати километров увидела девушка фантастической неземной красоты. Внешность девушки полностью соответствовала хозяйке Славиных сказочных сонных грез, каковой она на самом деле и являлась. Хотя, если постараться не погрешить против истины, то следует уточнить, что наяву девушка выглядела гораздо эффектнее своей дублерши, способной проникать в сновидения попадаемых под луч стационарного рейдерского анимаскопа (душещупа людей).

На борту «Золотого Шершня» девушка имела статус Принцессы и была окружена подобающим этому титулу почетом. К ней обращались не иначе, как «Принцесса Силлинга», чем постоянно ввергали девушку в бескрайнее море печали. Но внешне она старалась не выдавать сокровенных эмоций, так как считала ниже своего достоинства быть искренней и открытой перед окружавшими ее Пайкидами, к которым не испытывала никаких теплых чувств. Многие годы ей искусно удавалось вводить палачей своего родного народа и своих стражей в заблуждение относительно истинного к ним своего отношения. Возможно, что это удавалось благодаря достижению Хозяином «Золотого Шершня» критического, в пайкидских представлениях, возраста и утрате им, в связи с неизбежными возрастными изменениями, ряда определенных качеств и прежде всего таких, как: мудрая проницательность, обостренное и безошибочное ощущение приближающейся опасности, способность делать абсолютно верные выводы на основании разрозненных косвенных данных, беспорядочно рассыпанных на необъятном фоне стремительно разбухающей глобальной проблемы. Хозяин «Золотого Шершня» состарился, расслабился и влюбился в представительницу принципиально чуждой себе гуманоидной расы, наивно полагая, что она не сможет не ответить ему взаимностью.

Ее настоящее имя было не Силлинга, и даже не Яросвитка – ее звали Снежаной, такое имя ей дали сразу после рождения ее родители – простая советская супружеская чета, а не могущественные и почитаемые древнеславянские бог и богиня. Она страшно тосковала по отцу и матери, вызывала их образы каждую ночь во сне и на протяжении многих лет заточения на борту ни на секунду не теряла надежды когда-нибудь увидеть их вновь. Искусно замаскировавшаяся под пайкидскую Принцессу и юную древнеславянскую славянскую фею с божественной внешностью и добрым человеческим сердцем, безмерно страдала, лишенная возможности общения с людьми…

…Она увидела густые кроны берез под лунным светом, и сердце ее защемило сладкой ностальгической болью. Серебристая дорожка, пробежавшая по черной поверхности широкой полноводной реки, высокие обрывистые берега, разрытые могильные курганы и сотни неприкаянных теней, бесцельно скитавшихся вокруг. «Скоро их заберут Пайкиды!», – с горькой убежденностью подумала Принцесса о неприкаянных диких душах людей бронзового века, заблудившихся в собственном посмертии.

Затем, предварительно увеличив изображение до максимума, она перевела окуляры вновь на купы березового колка и увидела спящего прямо на траве под березой юношу. Снежана увеличила изображение до максимума и долго, с нарастающим приятным удивлением, рассматривала черты Славиного лица, смутно напомнившего ей кого-то очень знакомого и родного. Какого-то знакомого, славного многими ратными подвигами, витязя из далеких дохристианских времен…

…«Может быть он, правда, тот самый витязь, который сможет помочь мне уничтожить проклятого и мерзкого Рагомаста! Он спасет маму и папу, а также поможет Дедушке отстоять Сказочную Русь!..», – с надеждой подумала она, не отрывая зачарованного взгляда от окуляров.

Принцесса занимала большие апартаменты в жилом отсеке рейдера, роскошно обставленные в странном полувосточном, полуславянском, видимо, скорее всего – в том самом стиле, который принято называть «звериным скифским». В целом, очевидно, печать звериности апартаментам Принцессы придавал античеловеческий, чисто пайкидский антураж, навязчиво выпирающий наружу изо всех хитросплетений ярких причудливых узоров, украшавших настенные и потолочные панно апартаментов. Черные с золотом шторы из тяжелой ткани закрывали проходы, соединявшие собой анфилады комнат и зал. Почти в каждом углу стояли скульптуры, изображавшие почти полностью непонятных, крайне причудливо выглядевших существ. Рядом со статуями в огромных вазах красовались букеты невиданных цветов, пугавших Снежану своей зловещей потусторонней красотой. Снежана обладала завидным мужеством, и стойко переносила все неимоверные тяготы своего существования среди чуждой и антипатичной ей обстановки. Выжить и не сойти с ума ей помогала вера в конечное освобождение из ужасного плена, который обещал вскоре сделаться гораздо невообразимее ужасней…

…Десять дней назад ее впервые, так сказать, удостоил чести личным визитом сам Рагомаст, достигший к этому времени возможности приобретать более или менее приемлемую для человеческого восприятия материальную форму. Принцесса сидела и завтракала, когда в столовой бесшумно и неожиданно раздвинулись черно-золотистые шторы, и он явился в виде мужчины трехметрового роста, страшной внешности и неопределенного возраста, одетый, к тому же, в нелепую темно-багровую хламиду. Но увидев в глазах девушки выражение отвращения и ужаса, Рагомаст немедленно дематериализовался и исчез, чтобы подготовиться к следующему, более удачному перевоплощению.

Древняя старуха-служанка, чье дальнейшее старение и неизбежный молекулярный распад остановил Верховный Пайкид несколько сот лет назад, объяснила Снежане, что визит Хозяина был не случаен – свадьбы осталось ждать не особенно долго. И будет приурочена свадьба к ближайшему Празднику, когда сотни тысяч людей будут похищены с Земли в качестве пайкидских доноров через открывшееся Кармическое Окно. Это будет уже четвертая и последняя Праздничная Ночь Кочевого Конгломерата на беззащитной, вкусной и питательной Земле перед их отправлением в совсем иную Вечность. Может быть, они бы и остались здесь еще на много лет, но как поняла Снежана из регулярно навязываемых ей телепатических бесед-откровений Рагомаста, за плечами Пайкидов выстроилась целая очередь из других, не менее могущественных, чем сами Пайкиды, ойкумен-хищников, вынырнувших из бесконечно далеких Бездн, привлеченные аппетитным запахом горячей солоноватой человеческой крови, безответственно просочившимся сквозь образовавшуюся трещину в защитной кармической прослойке капсулы Земного Мира.

Следующими, как сообщил Рагомаст, стоят некие Субирайты, но донорский код им передадут Пайкиды лишь после своего насыщения. И если это произойдет, земному сообществу останется существовать совсем-совсем недолго. Но Рагомаст не договаривал своей будущей жене нечто многозначительное, какую-то очень важную информацию – она это остро чувствовала, и поэтому ощущала насущную потребность знать все то, чего не договаривал Рагомаст. Но, вместе с тем, она была почему-то уверена, что Хозяин «Золотого Шершня» нуждается в ней больше, чем она в нем, и рано или поздно поведает ей нужную информацию во всем объеме.

До начала четвертой Праздничной Ночи оставалось чуть менее полугода по земному хроноисчислению, и в ту ночь, когда Снежана увидела при помощи анимаскопа пьяного Славу Богатурова, в ее хорошенькой головке зародился более или менее четкий план возможного спасения…

Глава 5

Андрея Витальевича Шлодгауэра переизбрали на очередной срок (Иван Карпович Тарасов так и не сумевший победить своего недуга, был с почетом отправлен на пенсию – соответствующая торжественная процедура прошла прямо в банкетном зале той самой психиатрической клиники, в которой бедняга-мэр столь долго, упорно и мучительно боролся за обретение разума), но с условием, чтобы он более или менее юридически оправданным способом сменил фамилию на не такой режущий слух городского общественного мнения славянский либо хотя бы псевдославянский вариант. Официально фамилию он сменил примерно в те же календарные сроки, когда Кулибашево переименовали в Рабаул.

Андрей Витальевич взял девичью фамилию жены, и фамилия мэра Рабаула стала теперь не Шлодгауэр, а – Одинцов. И мэр Одинцов жестоко ругался с руководством инициативной группы по переименованию города, вполне аргументировано мотивируя полной идентичностью нового названия города с названием крупнейшей военно-морской и военно-воздушной базой милитаристической Японии на севере Новой Гвинеи в годы второй мировой войны.

«А вот кто такой маршал авиации Рабаулов, герой вьетнамской (!) войны, якобы, родившийся и незаметно выросший в Кулибашево, я, товарищи инициаторы – не знаю!! По-моему, это – политически вредный, непродуманный и во всех отношениях крайне неэтичный шаг!», – такими словами Андрей Витальевич выразил свое отношение к акции грубого, насильственного, совсем неадекватного переименования родного города. Только-только, казалось бы, сгладились страшные ощущения, долго не заживавшими рубцами, покрывавшими чувствительную душу мэра после полетов в ночном небе Кулибашево тех жутких чудовищ – Черных Шалей, вылетевших прямиком из Ада, как вновь над городом начали собираться грозные призраки грядущих бедствий, и первым из них явилось злосчастное переименование городского названия.

«Быть этому месту пусту!», – едва не сказал он вслух решительно и зло на том памятном заседании городской администрации, но смолчал, лишь молча и ненавистно посмотрев на «рабаульщиков», ухитрившихся вдохновить своей бредовой идеей некоторых высокопоставленных московских чиновников, против воли которых Андрей Витальевич оказался бессилен.

Между прочим в связи с переизбранием его на очередной срок городским головой, из Москвы пришла поздравительная телеграмма от генерала Панцырева, на бланке которой в числе прочего Андрей Витальевич прочитал и такие строки: «…надеюсь, что под Вашим руководством город без труда выстоит перед лицом любой беды!..». «Типун Вам на язык, Сергей Семенович!», – негромко воскликнул после прочтения телеграммы Одинцов и символически три раза сплюнул через левое плечо.

А в то самое чудесное июльское утро, когда студент четвертого курса философского факультета рабаульского университета Вячеслав Богатуров проснулся с глубокого похмелья среди росистой травы с разбитым тревожным сердцем, мэр Рабаула приехал на работу тоже очень рано, поднятый с постели ни свет, ни заря мощной пружиной безошибочного дурного предчувствия. В здании городской администрации не было никого, кроме ночных вахтеров и техничек. Дежурный по администрации молча подал Андрею Вальтеровичу плотный увесистый конверт с московским штампом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17