Алексей Резник.

Стеклянная любовь. Книга 2



скачать книгу бесплатно

Часть первая

Глава 1

В двенадцать часов последнего дня старого года Слава Богатуров думал о девяноста двух рублях, имевшихся у него в качестве единственного капитала накануне встречи Нового года, и мысли молодого человека никак не представлялось возможным отнести к категории приятных. Единственным светлым проблеском в предновогоднем настроении Славы можно было считать естественное чувство удовлетворения, появившееся полчаса назад благодаря удачной сдаче последнего экзамена зимней сессии. Но радостный блеск в глазах лучшего студента курса Богатурова стремительно тускнел с каждой минутой, неумолимо приближавшей уходивший в историческое небытие год к роковому мгновению – нулю часам, к полному нулю и дефициту настоящего времени для Старого Года.

Из-за фактического отсутствия денег, перспектива достойно встретить самый большой праздник в году Славе совершенно не светила. Девяносто два рубля никак не могли сотворить чуда, и поэтому, немного помаявшись возле дверей аудитории, где для остальных одногруппников продолжался сданный уже им экзамен, он спустился в столовую и мучимый острым сосущим чувством голода истратил почти всю сумму на стакан чая с сахаром и три довольно черствых беляша.

Дожевывая последний кусок, Слава тоскливо смотрел сквозь стеклянную стену столовой, украшенной налепленными на нее аляповатыми снежинками, вырезанными из разноцветной бумаги. За стеной этой тихо падал с неба крупный нежно-белый пушистый снег, и Богатуров неожиданно поймал себя на мысли, что невольно начал завидовать хорошо одетым, нагруженным авоськами с продуктами людям, шагавшим по разным направлениям мимо университетской столовой. Ни одной унылой физиономии не мелькнуло перед тоскливым взглядом Славы, и он поспешил отвернуться от стеклянной стены, уткнувшись в освободившуюся от беляшей фарфоровую тарелку, где осталось несколько неаппетитных крошек и пара пятен канцерогенного жира.

Всеобъемлющая трансцендентальная тоска разлилась по необъятным далям широкой Славиной души, словно закатная заря по вечернему небу: со страшным в своей полной обнаженности от наслоений сладкой самоуспокоительной лжи откровением, немедленно перешедшим в мучительную боль, ему представился милый образ сказочной властительницы его больных снов. Неимоверным усилием воли Слава заставил себя не думать о несуществующем предмете своей несчастной фантастической любви и сосредоточиться на вполне реальном настоящем, отдающим, правда, если положить руку на сердце, тоже откровенной сумасшедшинкой и чертовщиной в связи со скорым предстоящим «экспериментом» на кафедре у Боброва.

За соседним столиком о чем-то таинственно и оживленно шушукались три симпатичные девчонки – первокурсницы факультета германо-романской филологии, гремевшего по всему университету половой и морально-волевой распущенностью своих студенток. Умный Слава с некоторой надеждой начал магнетизировать романо-германских филологинь глазами, но те лениво скользнув из под густо накрашенных ресниц оценивающими блудливыми взглядами по видавшему виды Славиному пиджаку, недорогому свитерку под пиджаком и потрескавшимся ботинкам, сиротливо выглядывавшим из под стола, больше не обращали на него внимания, целиком углубившись в непрекращавшееся таинственное шушуканье.

«У-у, балаболки!», – без особой злобы, но с сильной досадой подумал Слава и принялся разглядывать очередь студентов, выстроившуюся вдоль раздаточных прилавков, надеясь увидеть там кого-нибудь из хороших знакомых.

Знакомых оказалось много – как хороших, так и плохих, но все они страдали общим, объединяющим их в единый несчастный коллектив, недугом – хроническим финансовым запором. Во всяком случае, именно так, не без толики желчи, подумал о них Вячеслав Богатуров и в порыве внезапно прилетевшего негодования на «всех и на вся» подскочил со стула и стремительно пошел прочь из столовой, кожей спины под засалившимся пиджаком и выцветшим свитером остро чувствуя направленные ему вслед насмешливые взгляды трех беспутных, а может быть даже и – распутных, студенток факультета романо-германской филологии.

Медленно поднимаясь по лестнице и мрачно глядя на потрескавшиеся носки ботинок, Богатуров постепенно включал всю мощь могучего интеллекта на решение единственной и первостепенной задачи: где можно срочно достать денег?!?! Интеллект, разумеется, работал вхолостую, и Слава, не глядя по сторонам, с лицом, мрачным и сосредоточенным, зомбированной походкой продолжал подниматься по университетским лестницам до тех пор, пока на площадке между третьим и четвертым этажами, его не хлопнул по плечу одногруппник, Андрюха Малышев – тридцатилетний бородатый мужик родом из далекой лесной деревни, бывший рабфаковец, каким-то чудом сумевший продержаться на философском факультете три с половиной года, с истинно обезьяньей ловкостью, словно с ветки на ветки, совершая головокружительные прыжки с предыдущей сессии на последующую – благополучно перелетая, тем самым, через пропасть, казалось бы, неминуемого отчисления и каждые полгода вызывая искреннее изумление по этому поводу у преподавателей и одногруппников. Видимо, Андрюху в самых сложных экзаменационных пертурбациях всегда выручала широкая подкупающая улыбка и – добрый характер типичного русского крестьянина, прущий наружу буквально с каждой, неуклюже, но добротно и основательно, построенной фразой ответа-монолога на вопросы, поставленные в экзаменационном билете. Студенты, особенно те, что жили с ним в одном общежитском блоке (в это число входил и Вячеслав Богатуров), любили неизменно денежного, щедрого, хлебосольного Андрюху, чьи богатые деревенские родственники регулярно снабжали его салом, мороженым мясом, домашним сыром, копченой рыбой, банками с вареньем и четвертными бутылями, до самого горлышка наполненными различными ягодными настойками. И в блоке, где жил бывший рабфаковец Малышев, почти никогда не поселялись хроническое недоедание и упадочное настроение.

Шесть дней назад Андрюху увезли на «скорой помощи» в первую муниципальную больницу города с подозрением на «сотрясение головного мозга средней тяжести»(где-то в какой-то рабочей «общаге» на чьем-то дне рождения кто-то ударил Андрюху пустой бутылкой из под портвейна по голове, и далее, в ходе завязавшейся потасовки, кумиру всех голодных студентов философского факультета вдребезги разбили очки, сместили коленную чашечку на правой ноге и понаделали предательских трещин в нескольких ребрах), и предполагалось, что там он задержится, к всеобщему унынию, как минимум недели на три. И, само собой, что при виде Андрюхи, из глотки голодного и несчастного Славы невольно вырвался первобытный вопль восторга, гулким эхом далеких неолитических времен заметавшийся по лестничным переходам и коридорам корпуса философского факультета.

– Ты что орешь так, Славян?! – широко обрадованно улыбался и близоруко щурился на друга Андрюха. – Случилось что ли что у тебя?

– Да тебя просто не ожидал увидеть – говорили же, что не раньше середины января тебя выпишут, а тут ты – как Христос явился, честное слово!! – взахлеб говорил Богатуров, крепко пожимая широкую мозолистую ладонь своего неожиданного спасителя (в чем он не сомневался ни секунды). – Перед Новым Годом и без «копья» остался – представляешь?! Я, честно говоря, Андрюха… – он несколько растерянно и смущенно умолк.

– О чем разговор, Славян?! У меня две «штуки» остался в «заначке», так что – живем! – Малышев еще раз хлопнул Богатурова по плечу крепкой крестьянской рукой. – Неужели ты полагал, что я останусь в больнице слушать стоны и хрип тяжело больных соседей по палате, и брошу верного друга на произвол жестокой безденежной судьбы в Новогоднюю ночь?! Нет ничего страшнее, чем оказаться без копейки денег накануне ночи с тридцать первого декабря на первое января, особенно такому талантливому человеку, как ты, Славка! Пойдем сначала в столовую, а уже там, на сытый желудок и подумаем хорошенько – что нам предпринять дальше! Надеюсь – ты не возражаешь против моего плана?

– Ничуть, дружище! – и Славка счастливо рассмеялся, прыгая через две ступеньки вниз по лестнице вслед за Малышевым, немного тревожно вслушиваясь в отзвуки своего недавнего радостного вопля, эхо от которого, хотя и заметно слабее, но, тем не менее, по прежнему продолжало служить противоестественным акустическим оформлением лестничных пролетов факультетского здания…

Глава 2

Эхо несдержанного, а, главное – неосторожного, дурного вопля Славы Богатурова оказалось услышанным и в других местах, в частности – под разлапистыми темными кронами, среди густых переплетений стволов и ветвей, в толще слабого зеленоватого полумрака и одуряющего хвойного аромата одного из оккупированных Пайкидами районов Сказочной Руси. Район или, если точнее, Ярус являлся приграничным – совсем рядом начинались Вечность, Мрак и Пустота. Поэтому здесь Пайкиды создали Большое Кармическое Окно, способное принимать тысячу доноров в секунду. И именно здесь стояли, готовые к массовой переброске, отборные части охотников за донорами. От Мира Идиотов или Солнечной Земли, а конкретно – от Рабаула, их отделяла совсем-совсем тонкая перегородка. Одна из Хрустальных Боярынь невольно вздрогнула, услышав прозвучавшее эхо, и испугалась, что кто-нибудь из проницательных и жестоких командиров заметит, как она вздрогнула и обязательно сумеет сделать по этому поводу неизбежно верные выводы.

Эхо крика Славы Богатурова вызвало во всем Ярусе долго не утихавший, мелодичный перезвон – от самых серых картонных низов до ослепительно сияющей осколками окаменевшей радуги верхушки.

Трое рабочих, добывавших густую прозрачную смолу из глубокого смоляного колодца при помощи нехитрого приспособления, немедленно бросили тяжелое и нудное занятие и, неподвижно замерев, принялись прислушиваться к доносившемуся сразу со всех сторон звону. Прикрепленный за ними колодец располагался на крохотной полянке, окруженной почти непроходимыми хвойными зарослями, образующими непроницаемый полог над полянкой и колодцем. Неподалеку от полянки соединенный с нею потайной тропой на массивных сваях возвышался огромный бревенчатый барак под двускатной крышей, где ночевали две сотни рабочих, и куда всем им необходимо было возвращаться за полчаса до отбоя на обязательную перекличку. В случае опоздания к её началу следовало только одно наказание – расстрел металлическими шариками из рогаток, с последующим сбросом получавшихся обломков вниз – на Истинное кладбище к страшно злым и всегда голодным сторожевым оранжевым медведям.

– Звенит не в ухе? – нарочито индифферентно спросил бригадир тройки, наклонив голову к правому плечу.

– Нет, Ян! – твердо не согласился с бригадиром один из рабочих. – Это звенит в лесу – начинается Праздник. Точно. Скоро нужно будет ждать новичков!

– Ведьма в хрустальной карете по дороге из лунного света снова отправится на охоту за дураками! – мрачно процедил сквозь зубы второй рабочий.

– Вроде нас с вами! – усмехнулся человек, некогда бывший директором фабрики ёлочных игрушек Яном Шустеровичем Вальбергом, клоня большую лысоватую голову еще ниже к правому плечу.

Рабочие промолчали, так как бригадиру им ответить совершенно было нечего – в свое время они оказались именно такими похотливыми дураками, и который уже год продолжали расплачиваться за свои дурость и похоть. Причем нравственные муки, как обычно случается в подобных ситуациях, не шли ни в какое сравнение с физическими страданиями, сопряженными с нечеловеческими условиями труда на овощных плантациях и в смоляных рудниках. И особенно тяжело на душе у пленников Страны Окаменевшей Мерзости (таковым было одно из ее многочисленных, популярных среди пленников, названий) становилось в канун Новогодней ночи – в очередную годовщину их появления здесь. Но ничьи душевные страдания, одолевающие узников этого ужасного плена, не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось в душе Яна Шустеровича Вальберга – истинного виновника того, что все его настоящие товарищи по несчастью делят с ним несчастье исключительно по его вине.

Глава 3

Декан философского факультета доктор философских наук, профессор Гуйманн Павел Назарович с дико озадаченным выражением на хитроумном лице отложил в сторону длинную докладную записку старосты выпускного курса о регулярных фактах законспирированного распития жигулевского пива студентами-пятикурсниками во время чтения лекций ведущими преподавателями факультета. Гуйманна столь сильно озадачило, разумеется, не содержание фискальной докладной – одного из ведущих философов города крайне напугал и заинтриговал недавно раздавшийся за стенами деканата вопль, различными вариациями продолжавший свое хиреющее существование уже в течение пяти минут и никак не утихавший вопреки всем законам акустической физики. Так и не дождавшись, когда же он, наконец, окончательно утихнет, декан расслабленно откинулся на спинку рабочего кресла и нажал кнопку вызова на аппарате селекторной связи. В кабинет моментально влетела неказистая, хотя и молоденькая, секретарша:

– Звали, Павел Назарович? – задала она глупейший из наиболее возможно глупых в данной ситуации вопрос.

Павел Назарович посмотрел на секретаршу с выражением, вполне соответствующим заданному ею вопросу. Характерным движением поправив дужку очков на переносице, он строго спросил:

– Вы слышали, Зоя?!

– Что, Павел Назарович?!

– Кто-то сейчас кричал в коридоре – какой-нибудь опившийся пива пятикурсник?!

– Да, Павел Назарович – слышала! Очень хорошо слышала – я еще так напугалась! Наверное, действительно, это какой-то пьяный пятикурсник! Многие из них в последнее время совсем обнаглели, совсем распоясались!..

– Сейчас, я Вас спрашиваю, кто продолжает кричать?! Вы слышите, Зоя?!

– Мне кажется, Павел Назарович, – робко пролепетала секретарша, – это – эхо…

Гуйманн молчал примерно с полминуты, внимательно разглядывал маленькую глупую секретаршу и спросил по истечении молчаливой паузы:

– Вы издеваетесь надо мной, Зоя?!

– Нет, я – совершенно серьезно, Павел Назарович! – в голосе Зои прозвучали чуть-чуть обиженные нотки. – Это случается уже третий раз только за последние две недели! Официально – третий раз, но были еще сигналы и кроме этих случаев!

– Потрудитесь выражаться яснее! Какой третий раз, и – какие сигналы?

– Третий раз за две недели в коридорах нашего факультета застревает эхо! – терпеливо объяснила Зоя. – Я полагала почему-то, что Вас должны были об этом известить в первую очередь. Все об этом давно уже знают – заведующий «Кафедрой неординарной философии» Владимир Николаевич Бобров, кажется, даже решил начать писать монографию на эту тему и, по слухам, что-то уже успел написать.

Гуйманн нахмурил лоб, якобы, что-то припоминая, и будто бы довольно быстро припомнил:

– Бобров, он же, правда, э-э-э… начал осуществлять шесть месяцев назад какой-то совместный проект совместно с этим, с пропавшим сумасшедшим… с Морозовым… с филологом. Не помню названия проекта дословно…

– «Разум без границ»! – с готовностью подсказала секретарша.

– Вот-вот! – с горькой иронией проговорил декан философского факультета. – Разве может быть разум без границ? Может, точнее нужно было назвать этот проект как-то по-другому, например – «Сумасшествие в квадрате», а? Как вы считаете, Зоя?

Зоя пожала плечами и смущенно улыбнулась.

– Собственно, спасибо, Зоя – Вы мне не нужны больше! – сказал Павел Назарович и, взявшись двумя пальцами за края фигурной пепельницы из цветного чешского стекла, нервно крутнул ее вокруг оси по поверхности полированного стола.

Зоя неслышно исчезла, а тяжелая пепельница из чешского стекла не хуже настоящей юлы, с грохотом продолжала крутиться по полированному дереву, приковывая к себе взгляд декана, чьи мысли сейчас, однако, целиком были посвящены тем загадочным исследованиям, на которые в последние месяцы был брошен весь научно-творческий потенциал «Кафедры неординарной философии». Возможно, что первое практическое следствие этих откровенно сумасшедших, по глубокому убеждению Гуйманна, исследований, только что растаяло в воздухе факультетских коридоров. Эхо всегда должно звучать нормально, как ему положено по законам физики, а не так, как это почему-то стало происходить внутри помещения вверенного ему факультета.

Ученый Совет университета, по мнению Гуйманна, принял достаточно легкомысленное решение, утвердив проект «Разум без границ» в качестве официальной превалирующей научно-исследовательской темы «Кафедры неординарной философии». Единственным членом Ученого Совета университета, проголосовавшим против данного проекта, оказался он, доктор философских наук Павел Назарович Гуйманн, декан философского факультета. Но ему не вняли, и после долгих колебаний, примерно месяц назад, он написал подробное «личное мнение» в горотдел ФСБ, откуда до сих пор не получил ответа.

Самое плохое заключалось в том, что опасными идеями Боброва-Морозова поголовно увлеклись лучшие студенты факультета, откровенно отодвинувшие в сторону общепризнанные научные постулаты. Основным смысловым стержнем «Разума без границ» являлось утверждение аксиоматичного характера, однажды приснившееся Боброву, а может подсказанное ему Морозовым, буквально звучавшее следующим образом: «Не имеет права существовать ни секунды философская школа, чьи принципы, выраженные хотя бы в озвученных словесных формулировках, немедленно не воспроизводили бы в окружающем место их рождения пространстве, своих материальных отражений». Гуйманн, когда впервые услышал это, лишь беспомощно развел руками и покачал головой, качал, правда, довольно долго, сам того не сознавая, отдавая, таким образом, определенную степень уважения свежеродившемуся философскому принципу «доморощенного гения» Боброва.

Произошло достопамятное заседание Ученого Совета два месяца назад и в течение почти всего этого срока, кроме нескольких первых дней, у Гуйманна постоянно росли и накапливались в темных загашниках души резко отрицательные эмоции. Он не мог в них разобраться, как ни пытался. Беседы с Бобровым и регулярные посещения возглавляемой им кафедры не помогали восстановлению прежнего душевного спокойствия Павла Назаровича. Особенно этому не способствовали посещения «Кафедры неординарной философии», где на стенах чуть ли не каждый день появлялись все новые и новые пугающие необычностью форм и расцветок диаграммы и таблицы, а на лабораторных столах и в прозрачной толще дорогих импортных стеллажей одна за другой возникали объемные геометрические фигуры самых причудливых очертаний, изготовленные из одинаковых блестящих шариков, винтиков и крохотных пластмассовых треугольничков. Причем эти фигуры имели неоновую подсветку изнутри и иногда изучались сотрудниками кафедры даже по ночам (по ночам полнолуния), что особенно не нравилось Гуйманну.

Количество легкомысленно выглядевших шариков, винтиков и треугольничков, составлявших замысловатые фигуры ежедневно увеличивалось, и однажды Гуйманн сделал странное открытие: фигуры внутри стеллажей и на лабораторных столах, все, как одна, начали напоминать силуэты хвойных деревьев – пихт или елей. Через час после сделанного открытия он закрылся у себя в кабинете и, не стесняясь в выводах, написал на четырнадцати листах уже вышеупомянутое высококвалифицированное «личное мнение».

Наступил последний день в году – тридцать первое декабря, и Павел Назарович понял после только что состоявшегося короткого разговора с секретаршей Зоей, что копившиеся у него на душе в течении двух месяцев негативные эмоции достигли критической массы и могут вот-вот найти себе выход наружу в причудливой и неадекватной форме. Предновогоднего настроения не чувствовалось совсем, несмотря на украшавшие кабинет каскады сверкающего фольгового дождя, развешенного по стенам. Декан совсем было уже потерял присутствие духа, когда его служебный телефон разразился предпраздничной радостной трелью. Он нетерпеливо схватил трубку и почти исступленно крикнул в нее:

– Да-а-а!!!..

– Павел Назарович Гуйманн? – послышался в трубке приятный мужской голос.

– Совершенно верно! – подтвердил Гуйманн, в радостном предвкушении затаив дыхание.

– Мы внимательнейшим образом ознакомились с Вашим «личным мнением» и пришли к выводу, что Ваше беспокойство по поднятому вопросу вполне обоснованно, даже очень серьезно обоснованно и нам вместе с Вами необходимо срочно предпринять немедленные меры, невзирая на предпраздничный день!..



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19