Алексей Лопинцев.

Если вы хотите с ним поговорить… Новеллы



скачать книгу бесплатно

© Алексей Лопинцев, 2017


ISBN 978-5-4485-5961-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ритм жизни
(вместо предисловия)

Наши ценности высечены из камня, на камне, запечатлены на холсте, бумаге, льются нескончаемым синкопированным потоком из окон домов и автомобилей. Тактами исторического процесса вбиты в сознание. Всегда на языке у любого: «Вы попрали наши ценности», «А где же ценности?», «А как без ценностей?!». И тошнит каждого. И где-то в глубине психики пульсирует: «Всё ложь, ложь, ложь».

По лестницам вверх-вниз, вверх-вниз. Так проходит день за днём. Вокруг нас всё блестит, всё мерцает. Но огни остаются в тумане. Нет времени обернуться. Нет времени остановиться. Нет времени постоять, рассмотреть окружающее. Время догоняет в лифтах, машинах, метро. Куда бы ни бежали, оно нагоняет, и вот – на лице морщины, в волосах – седина. А еще не надышался. И хочется к морю. Туда – где жизнь. Но всё по лестницам, по лестницам. Чувствуешь себя деталью механизма. Функцией.

И только покачиваясь в вагоне поезда, смотришь сквозь пыльное стекло на седые виски и понимаешь, что всё могло быть иначе.

Сломленный, преданный собой человек. Ни дня не проживший.

Нет добра. Нет зла. Что морально здесь, аморально в другом месте. За что цепляться? Руки скользят по воздуху. Изнутри прилепился ужас существования. Он тщательно скрыт от посторонних глаз. Фальшивая улыбка, слова, движения. Так у каждого. Улицы полны фарфоровых кукол. Им бы счастья и удовольствий, но они не в состоянии насытиться, потому что пусты. Чем больше получают, тем больше хотят. И счастье, такое близкое, постоянно выскальзывает из их рук. Остановиться бы. Выйти из круга. Но нет времени постоять, поразмыслить. По лестницам вверх-вниз, вверх-вниз.

Жизнь – театр. Куклы, роли, декорации, постановки. Не успеваешь вспомнить, что было вчера, а на тебя наваливается новое. Новые ценности, новые герои, новые личности. Льётся нескончаемый синкопированный поток. И у тебя столько ролей, что уже не знаешь, где ты. Растворён в тумане жизни. Только ноги носят по лестницам, по лестницам. Чтобы не дай бог остановиться и заглянуть самому себе в глаза – зеркало исчезающей души.

Влажный холод стакана в руке. Пустой взгляд – в мерцающий бледный экран. Сотни друзей в ленте и ни одного настоящего. Тысячи блуждающих по закоулкам одиночеств. А ведь всё могло быть иначе. Но последняя песчинка уже падает. Времени ни на что не осталось.

Не думать! Бежать, задыхаясь, по лестницам! Заглатывать, пока можешь, счастье и удовольствия. Топтать чужие кости. Главное в мире – это «Я»: пустая фарфоровая кукла, в оправдание жестокости нафаршированная духовностью. Но она не знает пресыщения, чёрная пустота внутри неё. Где-то в глубине затихая, пульсирует психика: всё не твоё, всё – чужое.

Остановиться. Сорвать театральный костюм. Услышать биение сердца: «Нет системы, нет пути.

Есть только воля. Ни добрая, ни злая. Твоя».

Так было всегда…

Тихое кафе на перекрестке. Мы часто бывали здесь зимними вечерами, когда в суетливом городе зажигались фонари, в нервной пробке застывал бесконечный поток автомобилей, а сотни людей, укрывая воротниками и шарфами замерзшие лица, разбегались из офисов и контор по домам. Этот звенящий до боли мир светился мириадами огней по ту сторону огромного квадрата окна, возле которого мы обычно пили кофе с чуть обжигающим ирландским виски. Мы всегда выключали лампу над столиком и в легком полумраке, подернутом сигаретным дымом, безотрывно смотрели друг на друга. У нас было мало времени, и мы ценили его, поэтому, перебросившись парой никчемных фраз, вроде «Как прошел день?» или «Сегодня совсем холодно», замолкали, улавливая во взглядах, оттенках улыбок, движениях рук мысли, чувства и переживания друг друга. Слова нам были ни к чему.

Почти каждый вечер там играл джаз. Одна и та же подборка исполнителей. Как только дело доходило до «Осени в Нью-Йорке» – запись Фицджеральд и Армстронга – она начинала покачивать головой в такт музыке и едва слышно подпевать. В эти минуты я любовался колыханием ее волос, движением губ, сжимал некрепко ее руки, отчего она меняла взгляд с немного капризного на удивленный и вопрошающий, словно говоривший: «Почему ты еще здесь, а не со мной в Нью-Йорке?!». И я шел вслед за ней прочь от холода за окном. Песня вела нас по бедным и фешенебельным районам, мимо небоскребов и двухэтажных домов с высокими парадными лестницами. Мы целовали друг друга на скамейке в Центральном парке и примерялись, где бы мы купили квартиру, будь у нас деньги. Она неизменно выбирала Манхэттен, а я полушутя предлагал осесть в Гарлеме. Мечтатели с пустыми карманами. Осень в Нью-Йорке… приносит обещания новой любви… часто смешанной с болью…

Каждую нашу встречу я прощался с ней. За тот час с небольшим, что был в нашем распоряжении, я старался напитаться ею, надышаться, а мое сердце изнывало от невыносимой тоски. Конечно, она понимала. Она чутко ловила каждое изменение моего взгляда, и немного приподнимала тонкую бровь, спрашивая молча: «Что случилось?». В ответ я застенчиво улыбался, мотал головой и шептал: «Просто смотрю на тебя». Конечно, я врал. Новая любовь… смешанная с болью.

В ящике моего стола лежали ключи от ее квартиры. Но я никак не мог вырваться из привычного круговорота бытия: нудная работа, семья, школы, детские сады, загородные поездки по выходным, и деньги-деньги-деньги – их всегда не хватало. Кто-то может и позавидовал бы такой жизни, но я задыхался в ней. И только она, сидя за столиком напротив, давала мне надежду, что все может измениться и я, наконец, буду жить той жизнью, которой действительно хочу жить. Она часто повторяла, что затянувшая меня реальность вовсе не моя; рисовала другую – до остроты привлекательную, где я становился то писателем, то философом, то музыкантом, а она моей верной спутницей и счастливой звездой. Мне оставалось только соглашаться на это в надежде на какое-то фантастическое событие, которое вот-вот произойдет, и мы будем счастливы, прожив эту жизнь вместе так, как захочется нам.

Она стала для меня сакральным смыслом, за который мне хотелось погибнуть в сражении с миром, тоскливо мерцающим за окном, или прийти в него со своей Нагорной проповедью. И я цеплялся за этот смысл каждую нашу встречу, мечтая, что в одну из ночей мы уснем под одним одеялом, а утром проснемся, сварим кофе и будем рассуждать об иллюзиях и правде. Больше всего я боялся ее потерять. Поэтому с нетерпением ждал каждой встречи, сходил с ума, когда она уезжала куда-нибудь в отпуск, или я – в очередную командировку.

Когда наше время истекало, она ловила такси на холодной улице, я махал ей вслед и брел несколько кварталов домой. Любовь, смешанная с болью… Она все понимала и тоже надеялась на чудо, которое постоянно откладывалось. Так и не было полуночного звонка в дверь, не было меня на пороге, пустой оставалась ее спальня. Иногда она срывалась, злилась, но никогда мне ничего не говорила, оставляя страдания на своей подушке. Конечно, я знал об этом. Ведь чувствовал ее, будь она в моих объятиях или в другой стране. Как и она чувствовала. Наша боль, смешанная с любовью… пронзительной, оставляющей незаживающие годами раны… Мы много раз хотели остановиться. Пытались строить каждый свое счастье. Но наши души настолько сплелись, что мы уже не различали, где моя, а где ее. У нас не было сил их разорвать, иначе нам стало бы невыносимо жить в этом обжигающем холодом мире. И мы возвращались, и возвращались в это тихое уютное кафе, где был джаз и ирландский виски.

Даже сейчас, когда наши волосы тронула седина, мы боимся потерять друг друга. Мы встаем из-за столика, оставляя почти нетронутым кофе. Я, как и раньше, помогаю тебе надеть пальто, и мы вместе молча выходим на одну из нью-йоркских улиц, направляясь к Центральному парку. Как и прежде, мы больше молчим, чувствуя все, что нам нужно. А ближе к ночи возвращаемся домой, ложимся под одно одеяло, чтобы проснуться утром, сварить кофе и бесконечно смотреть друг на друга, понимая, что так было всегда.

Январь 2015 г.

Мальчик без лица

Отделение онкологии было заперто с тех пор, как в третий корпус больницы, где оно располагалось, влетела ракета. Это случилось год назад – в самом начале войны. Врачей и пациентов тогда эвакуировали, а входы в здание с зияющей в центре фасада дырой в три этажа, похожей на безобразный рот с обнажёнными клыкастыми лестницами, перекрыли до лучших времён. Из уцелевшего корпуса хирургии в приёмный покой онкологии ещё на днях можно было попасть только через общий коридор, отделённый дверью с большим стеклом. Но недавно из соображений безопасности – здание разрушалось – и её защёлкнули на замок да подпёрли истёртым дерматиновым креслом.

Однако за той дверью кто-то был. Мелькнувшую за матовым от пыли стеклом человеческую тень мальчик лет десяти разглядел, как только оказался в пустом гулком едва освещённом коридоре. С больничной койки он встал несколько дней назад, и обычно здесь заканчивались его исследования лестниц и переходов клиники. Пока тень оставалась за дверью, она была для него безопасна – он панически боялся чужих – поэтому мальчик принялся играть в классики на кафельных квадратах пола, считая каждый прыжок шепотом. Тень шевельнулась. Мальчик на мгновение замер, но любопытство возобладало. Он шажками, едва прихрамывая, стараясь не шлепать босыми ногами, приблизился к двери, взобрался коленями на скрипучее кресло и лбом уткнулся в стекло, чтобы получше разглядеть незнакомца.

Им оказался старик в инвалидной коляске. Он сидел напротив окна, покрытого паутиной трещин, и глядел то ли на дымный после утренней бомбёжки город, то ли на низкое мутно-серое небо с набегавшими к дождю облаками. Мальчик постучал по алюминиевой раме двери. Незнакомец как будто ждал этого и, крутанув узкие колёса, развернулся. Секунду они изучали друг друга. Даже сквозь пыльное стекло лицо старика выглядело светлым и чистым, несмотря на потрёпанную бороду и небрежные спадающие на лоб седые волосы. Незнакомец потянулся к ручке и тут же щелчок замка эхом пролетел по коридору, натужно заскрипела пружина, завыл сквозняк.

Мальчик вздрогнул и вцепился в спинку кресла. Его глаза заметались, крик подкатил к его горлу. Он всегда кричал, если незнакомые люди подходили к нему слишком близко, особенно если те не носили белых халатов. Но во взгляде старика было что-то успокаивающее, горела какая-то искорка, блеску которой можно доверять. Мальчик разжал руки и спустился на пол. Старик улыбнулся, прищурившись, и живо заговорил густым голосом:

– Всё-таки правду говорят: если ты нуждаешься в помощи, Всевышний обязательно тебе её пошлёт, только наберись терпения. Заходите, молодой человек. Отсюда открывается замечательный вид.

Мальчик глянул в окно. Конечно, за ним не было ничего нового – только прокопчённые скелеты домов. Мальчик переступил порог. Дверь захлопнулась. Но на этот раз он не вздрогнул.

– Вы из этого отделения? – спросил он, старательно выговаривая слова – из-за тугой повязки, закрывавшей почти всё лицо, ему трудно было открывать рот.

– Нет-нет, – ответил незнакомец с наигранной строгостью, – я искал жену. Она лечилась здесь. Но сейчас тут пусто, а я заблудился. Никак не могу найти выход. Знаешь, на этой коляске очень трудно перебираться с этажа на этаж. Раньше были лифты, теперь приходится работать руками. Выбился из сил.

– Я могу проводить вас к моему врачу. Он вам поможет. Он хороший человек.

– Ни в коем случае! Понимаешь, мне нужно срочно выбраться отсюда. Я слышал, ты всё тут знаешь. Поможешь?

– Вы слышали обо мне!?

– Конечно. Такие старики как я о многих слышали и знают. Так, поможешь?

Мальчик пожал плечами. Старик с лёгкостью притянул его за руку почти вплотную к себе и заговорщецки зашептал:

– Мне очень нужно найти свою жену. Без тебя мне не выбраться.

– Но я не знаю, куда отсюда увезли людей.

– Я покажу.

Мальчик сначала мелко, затем всё уверенней закивал, словно внутри него сошлись в битве противоречия и в конце концов победило то, что во взрослой жизни признаётся за храбрость.

– Как твоя нога? Ты можешь идти? – спросил старик.

– Да. Она зажила и почти не болит.

– А твоё лицо…, – старик покачал головой, – Всевышний покарает их, будь уверен.

Мальчик не ответил. Он давно не смотрел на себя в зеркало.

– Нам туда, – сказал старик и указал на длинный коридор онкологии, заканчивающийся кромешной темнотой, – поторопись, молодой человек. У меня мало времени.

Мальчик взялся за рукоятки коляски и покатил её в ускользающую тьму. Он был уверен, что миновав все больничные палаты и кабинеты отделения онкологии, двери которых были открыты настежь, из-за чего ветер свободно метал из угла в угол редкие обрывки бумаг, они уткнутся в разрушенную лестницу, после чего старик попросит увезти его в терапию, где он немедленно ляжет в свою постель и затребует доктора. Но коридор всё не заканчивался. Он то извивался змеёй, то нырял в темноту, то вновь озарялся мутным светом из распахнутых комнат, где застыл беспорядок, напоминавший о панике, надрывно ревущей сирене, едком дыме, в котором врачи и медсёстры выносили на руках людей, многие из которых тогда погибли. Чем дальше продвигались мальчик и старик, тем более ветхими казались стены. Толстый слой тёмно-зелёной краски, а затем и штукатурка отпадали лоскутами, тут же превращаясь в пыль, облачка которой подхватывал и уносил с собой сквозивший отовсюду ветер. Кафель пола, усеянный трещинами, местами отбитый, глухо постукивал под босыми ногами. Но вскоре и он стал исчезать, уступая тёплой густой темноте, разлившейся внизу.

– Что происходит? – тревожно спросил мальчик. Он остановился, озираясь.

– Это время всё стирает, – ответил старик, – тебе не о чем беспокоиться. Мы близко.

– Мы умерли? Мне многие здесь говорили, что так бывает, когда ты умираешь.

– Не совсем. Ты всё увидишь сам.

Мальчик пожал плечами и налёг на коляску. В свои годы он ясно осознавал, что больше не может ничего потерять, поэтому так легко доверился незнакомому старику, который уводил его всё дальше от безопасных лабиринтов больницы. Через несколько шагов темнота расступилась, обнажив перед ними дверь, покрытую слоями облупившейся эмали.

– Ну, что же ты остановился? – сказал старик, – идём.

– Туда нельзя. Нас убьют. Надо остаться в больнице. Здесь безопасно.

– Мальчик мой, доверившись раз, доверяй до конца! Я не подведу, хоть тебе и кажется, что я вот-вот развалюсь.

Старик засмеялся. Мальчик ссутулился, словно набираясь сил перед решающим рывком, и толкнул коляску, зажмурившись. Когда дверь захлопнулась за их спинами, он огляделся. Они оказались на низком крыльце служебного входа в полуразрушенный взрывом ракеты третий корпус больницы. Клиника находилась на самой окраине города в живописном месте. В утреннем густом тумане за витиеватой чугунной оградой проглядывала платановая роща. Горожане называли её северным парком, хоть в ней не было ничего, кроме многовековых величественных деревьев, под кронами которых всегда царил полумрак, и сплетения вытоптанных с годами дорожек, усыпанных, как на кашмирских коврах, остроконечными листьями. Мальчик вдохнул полной грудью. Впервые за долгие месяцы он чувствовал влажную прохладу воздуха.

– Ну, вперёд же! – сказал старик, – ты же не хочешь, чтобы на нас свалилась какая-нибудь штуковина?

Где-то вдали ухнул взрыв. Они повернули головы в сторону города, где поднялся столб чёрного дыма.

– Почему они постоянно бомбят? Особенно ночью, – спросил мальчик, налегая на коляску, передние маленькие колёса которой увязали в мокрой от росы гравийной дорожке, ведущей к выходу, – ночами нас почти всегда уводят в подвал.

– Они хотят стереть эту страну с лица Земли.

– Зачем? Что мы им сделали?

– Они так хотят. А сделали мы что-то или нет – это второй вопрос.

У самых ворот мальчик резко остановился.

– А моих родителей они тоже хотели убить? Или чтобы я стал уродом, они тоже этого хотели?!

– Мальчик мой, жизни десяти, даже тысячи человек для войны ничего не стоят. Мы все потеряли кого-то. Мои соседи зарезали моих детей, мать, отца, внука, пока я был в отъезде, а жена лежала в больнице. Мы много лет прожили бок о бок. А потом по воле тех, кто развязал эту бойню, стали врагами, потому что принадлежали к разным нациям, по-разному молились одному Богу. Можешь себе представить? Даже мы с тобой, по их логике, должны сейчас накинуться друг на друга и рвать зубами от того, что мы разные. А знаешь, зачем они это делают?

– Зачем?

– Чтобы не посылать сюда своих солдат. Чтобы мы перебили друг друга сами, а они якобы принесут сюда мир, когда мы будем захлёбываться в крови. Поверь, ни твоя, ни моя жизни их не волнуют.

– Мне очень жаль ваших детей и родителей. А я хочу быть рядом со своими…

И сдерживаемые долгие месяцы слёзы наполнили глаза мальчика. Он захлюпал носом. Старик развернулся и взял его руку.

– Плачь. Плачь. Нечего сдерживаться. Слёзы очищают душу, – пробормотал он.

Мальчик уткнулся лицом в колени старика. Три месяца он терпел одну только боль, теперь она выходила из него, сотрясая тело в конвульсиях рыданий. А воспоминания, от которых его сознание яростно отбивалось, как чёрные призраки прошлого прорезались в памяти.

Он увидел себя в том просторном светлом универмаге. Отец и мать выбирали на полке электротоваров подарок – у него был десятый день рождения. Он указал на радиоприёмник, окаймлённый пластмассой цвета рубина, в то время о таком мечтал каждый мальчишка.

Потом был шумный весёлый парк, и захватывало дух на чёртовом колесе. В одной руке у него было мороженое, в другой – на коротком кожаном ремешке – новенький транзистор излучал джаз. Не какое-нибудь модное в то время техно, а настоящий би-боп – беспрерывные переливы саксофона, клавишных, перекаты барабанов, задумчивый, петляющий контрабас. Его родители щебетали о чём-то, смотрели на него, улыбались.

Музыка каждые полчаса прерывалась новостями. В эти минуты отец просил у него приёмник и подносил его динамиком к уху – в ярмарочной шумихе иначе слов разобрать было невозможно. Мальчик каждый раз подтягивался на цыпочках и тоже прислушивался. Но до него долетали только обрывки малопонятных фраз.

«…боевики организации „Патриотическая лига“ … если федеральное правительство не освободит лидера… перейдут к акциям прямого действия… в жилых кварталах…».

Отец каждый раз хмурился, говорил что-то тихо матери, она брала его руку, повторяя: «Не думай об этом, не думай». Мальчик понимал, что сообщения как-то связаны с работой отца – он был полицейским, но что так встревожило отца, понять не мог.

Тёплый вечер того дня они встретили, плавая втроём на лодке по пруду. Домой возвращались под низким мутно-серым небом. Вот-вот должен был пойти дождь. Так часто случалось в его день рождения. Когда они проходили мимо магазина, мама ахнула, глянув в витрину – там было выставлено модное платье. Она уговорила отца зайти. Мальчик остался с мороженым приплясывать под музыку, прерывавшуюся чёртовыми новостями.

«…выступая на сессии ООН по вопросу разрешения кризиса, президент подчеркнул, что федеральный центр не пойдёт ни на какие уступки сепаратистам…».

Но как только его родители скрылись за дверью, в ушах резануло от громкого хлопка. Земля, напрягшись пружиной, швырнула мальчика с тротуара на дорогу. Тысячи осколков стекла посекли лицо и руки, образовавшаяся вместо витрины дыра дыхнула на него пламенем. Он забарахтался на асфальте, пытаясь встать – от удара головой перед глазами всё плыло – закричал «мама», «папа», не понимая ещё, что их больше нет. Лицо горело от порезов и близкого беснующегося огня, а он всё кричал и кричал, корчась на дороге.

«…„Патриотическая лига“ выступила за проведение референдума по вопросу выхода из состава федерации и обретения независимости. Правительство готовится ввести в республику войска, чтобы стабилизировать ситуацию…».

А через несколько секунд по дороге пронёсся черный автомобиль. Из него без разбору строчили автоматы. Пули косили людей, разбегавшихся в панике от места взрыва. Отовсюду доносились вопли, стоны, истошные крики. Одна из пуль попала мальчику в ногу, и он тут же поник, раскинув руки, будто распятый на кресте.

Потом его миром стало переплетение полутёмных длинных коридоров и лестниц больницы, забитой в первые дни войны до отказа ранеными, которых нечем, да и некому было лечить. Они умирали каждый день. Их трупы сносили в морг, а когда он переполнялся, тела тех, кого не забрали родственники, вывозили на грузовике – иногда приезжали две, а то и три машины – за город, где сбрасывали в огромный ров и засыпали землёй. Больница постепенно пустела. В конце концов мальчик остался в большой комнате, заставленной койками, совершенно один. Раз в день к нему приходила медсестра, ставила обезболивающее и какие-то уколы, а один раз в неделю – единственный врач, улыбчивая женщина лет пятидесяти. Она с материнской заботой проверяла, как заживает рана от пули, и меняла повязки на сожжённом лице. Больше мальчик никого к себе не подпускал. Он терпел боль физическую, грызущую его ежеминутно, однако не в силах был справиться с болью душевной. И каждый день он всё дальше и дальше уходил из мира, казавшегося таким совершенным и обрушившегося на него со всей жестокостью. Война безобразным чавкающим ртом поглотила всё, что у него было, даже его лицо, изуродованное пламенем, превратив некогда излучающего радость существования ребёнка в сироту и калеку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное