Алексей Козлов.

Лихтенвальд из Сан-Репы. Том 1. В Нусекве



скачать книгу бесплатно

– Да-а? Ещё чище! Так говоришь, и никакой жалости? Христяне? – гаркнул Гитболан так, что в люстре зазвенели сосульки. – Иудео-христиане! Хорошо, давай, я почитаю сочинения этого человека, вечер велик, и надо занять его чем-нибудь полезным! Надеюсь, это не слезливые мемуары какой-нибудь зреющей прыщавой гимназистки! – сказал Гитболан, отмахнул чёрную чёлку со лба и с удовольствием уселся на кресло с двумя кожаными подлокотниками и с тиснёным вензелем над головой. Упорная гордая складка прочертила его лоб. Потом Гитболан посмотрел туда, куда указывал Кропоткин и взял со стола в руки две довольно объёмистые папки. Взвесил, какая больше весит. Потом со свистом открыл первую. Открыв её, он прочитал на заглавном листе, уже пожелтевшем аккуратный, начертанный круглым каллиграфическим почерком вензель «Лихтенвальд из Сан Репы».

Далее шёл текст, написанный разборчивым, убористым почерком. «Первое правило вежливости – умение разборчиво писать!» – с улыбкой подумал Гитболан.

Гитболан с преувеличенным интересом взял кипу листков разного размера и приступил к чтению незнакомого текста, сначала пропуская неинтересные для него куски, а потом всё подряд, с самого начала.

Его лицо стало каменным, а потом стальным.

Автор этого повествования, заинтересованный во внимании своего читателя, не допустит, чтобы столь интересный текст ускользнул от его глаз, и приводит его почти полностью, выбросив только смутные и не имеющие никакого отношения к основному разговору заметки, разбросанные то и дело на полях.

Гитболан же читал всё:

«Человек, окончательно свихнувшийся и пытающийся написать путеводитель по Сблызнову, должен знать, какую невыносимую ношу он берёт на себя, какую ответственность принимает на грудь. Гораздо легче описать амёбу, медузу или содержимое болотного бегемота, чем внутренности любимого города, являющегося, к сожалению, моей родиной. Хмурый и гордый сблызновец должен знать лишь то, что автором движет только любовь к родному так сказать краю, любовь во всех её проявлениях. Автор никоим образом не может быть обвинён в насмешке и очернительстве. Очернить абсолютно чёрное невозможно. Любимый город может спать! Спокойно! Мы начнём рассматривать его исторические руины с места обычно описываемого во всех поэтических дифирамбах…

«Я была молода, занималась воровством, грешила беспорядочными половыми отношениями. Прошли годы – я поверила в Бога. Это случилось после того, как я упорядочила половые отношения и поверила в Бога… После того, как я упорядочила Бога и поверила в беспорядочные половые отношения, я…»

– Там ведь нет такой фразы, шеф?! – осмелился нарушить уединение Гитболана Нерон.

– Тебе всегда было свойственно ответственное отношение к жизни, Нерон! – ответил великий полководец и философ и засмеялся, – Слушай лучше!

Глава 4. Лаурентия при лунном свете

«Если тебе, о любезнейший мой читатель – услада сердца моего, птенец гнезда Пидрова, мёд глаз моих – захочется попасть в древний и благословенный город Сблызнов, то сделать это, скажу тебе честно, совсем несложно.

Раз плюнуть и два растереть. Я не говорю о любовниках Фортуны, у которых проездные билеты в оба конца. Я говорю о бедняках, которым тоже можно туда попасть, хотя бы на карте. Им не нужно назад, потому что в Сан Репе у них один конец. Выбросьте из головы Европу с белыми скалами юга Англии, в которые бьётся дикая волна Ла Манша. Это не интересно! Скучная Европа. Затихшая Европа. Сломленная Европа. С грустью озираю я твои половинчатые умы, четвертованные души и твоё разъятое на мелкие кусочки тело. Провинция Обжимон де Облиманс во Франции вам тоже не очень нужна. Зачем вам пенистые холмы Обжимон де Облиманса, когда есть нечто покруче? Сразу разверните карту Сан Репы так, чтобы были видны названия и приступайте к делу! Сан Репа – вот что по-настоящему круто!

Для этого достаточно найти на карте Сан Репы Нусекву. Надеюсь, вы знаете, что это такое – большой жирный кружок с разбегающимися от него линиями железных и автомобильных дорог – он похож на жирного паука. Вот он! (В безусловном соседстве с Сан Репой, кстати, даже ближе, чем вы предполагаете, располагалась Друссия, столь похожая на Сан Репу, что Алексу иногда начинало казаться, что они близнецы и братья и в равной степени ценны для матери – истории). Стоит только отложить циркулем где-то около 500 миль в юго-восточном направлении, и тогда вы действительно попадёте пальцем в город Ж… пов, тьфу, в город Сблызнов, я всегда путаю эти расположенные на одной широте города – побратимы. Если вы бедны настолько, что у вас нет циркуля, воспользуйтесь линейкой! Вы попадёте-таки пальцем в город Сблызнов, столь же прославленный, сколь никому не известный. Влияние востока и юга сильно чувствуется в его довольно сильно изъеденном оспой лице. Это влияние ведётся, вероятно, с тех легендарных и мифических времён, когда на довольно пологих холмах смешались ошмётки арийских армий, орды черемис, хохляцкие курени и неописуемые ссыльнокаторжные выселки всех мастей и видов, принуждённые маятся в Сблызнове по причине его сугубой удалённости от всех столиц. Селились здесь и такие племена, о которых сказать что-либо вообще невозможно. Чинальдюги, к примеру! Или салотупы! Мясотёры наконец!

Приснопамятную историю Сблызнова приурочивают к недолгому правлению свирепого конунга Свинельда Йогурда Рыжего, чьи крутые ладьи как-то по ошибке причалили к глухому и дикому берегу, названному впоследствии Сан-Репой а в те времена называвшиеся Северной Лаурентией и не смогли от него оторваться.

Блаженная страна металла и опилок, в которой конунг всуе претерпел…

Кардинал Фалоцетис и отец Портфолио немотствовали всуе…

Свинельд Куцый, Дефолт Кряжий, Адъюлт Тёмный, Асрулл Квёлый и примкнувший к ним вертлявый Дауд Шварценклац сопровождали его во всех афёрах, но не уберегли. Он отправился в плавни караулить удачу, попал в засаду свайного народа и в камышах лишился носа и подбородка.

В дальнейшем он не оставил охоты к рискованным мероприятиям, хотя стал осмотрительнее.

Конунг не оставил по себе надёжной славы и по всей видимости не рассматривал территорию нынешнего Сблызнова как место, где хочется умереть на лоне природы, сочиняя басни. Вообще же мне тяжело говорить о людях, мечтающих отдать богу душу на лоне чего бы то ни было, лоно служит обычно другим целям. Так ли это, не так ли, но принято считать, что в то время был здесь склад награбленного добра. Всё имущество свирепого конунга хранилось тогда в двух покосившихся сараях, расположившихся буквой «Г» у излучины реки. Охранял их по свидетельству местных жителей один подслеповатый мужичонко, про которого ходили слухи, что у него на руках и ногах по шесть пальцев и в совокупности два члена. Конунг верил в чудеса и ожидал их от всего окружающего с неистовостью, достойной лучшего применения, поэтому, видать и приютил чудо природы.

Издалека взывала к нему нежная, прекрасная подруга Галлимундия, торопила оставить дикие брега и поспешить к ней, изнывающей и неосеменённой. Дуализм разрывал героическое сердце мужественного завоевателя, хотелось и того, и этого, пятого и десятого, как выбрать? Что делать? Нос конунга зажил и больше не болел. Конунг бросился в обратный путь и через восемь месяцев блужданий по нехоженным тропам Лаурентии сжимал свою тёплую подругу в горячих объятиях. Герцогиня кончила век трагически – она погибла, понюхав носки своего возлюбленного.

Её преждевременная смерть переменила нрав Конунга. Некоторое время по традиции, о которой он вычитал в «Смерти Короля Артура» Томаса Мелори, он носил траур и заливал своё горе желудёвой брагой, настоенной на столешнице. Ничто не вечно под луной. Через год его мозги проветрились, а траур испарился. Он снова вдел голову в стремя и сломя голову орлом полетел в Лаурентию.

Покрутился конунг здесь несколько месяцев, обтяпал кое-какие мелкие грязные делишки, оставившие только горький след в его утончённой душе, головы порубал, да и отправился дальше вверх по реке Свые, оставив нескольким приречным ворам странные воспоминания, которые между тем регулярно переливались из поколение в поколение, пока не стёрлись наконец совсем.

По не совсем проверенным сведениям, Лаурентию удостоил своим визитом также небезызвестный Эдвард Слюнявый, но в чём он подвизался здесь, осталось тайной, покрытой семью печатями забвения.

И вот венец исторической науки – греческий детерминист Фаллоссос в своих инкунабулах упомянул блаженную Лаурентию. Это первое, достоверно подтверждённое упоминание славного государства:

«В стороне от известных нам больших дорог лежит огромная, никчёмная и совершенно неизведанная территория, по сообщению послов, слабо населённая, известная дурным нравом своих начальников, а также умственной и моральной слабостью населения. Люди там добры, но необычайно жестоки и алчны. Хитры её мутные сыны. Земля там богата всем, но добыть и особенно сохранить ничего невозможно! Всё есть, но неизвестно где. Попытки завести отношения с теми землями успехов не принесли. Население разношёрстное донельзя, склонное к прозябанию в неге. Денежной системы не обнаружено».

Вот и всё.

Так проходили века, не сопровождавшиеся ни наказанием нечестивых, ни воздаянием праведников.

Укоренённость жителей Северной Лаурентии, населивших в то благословенное время в мановение ока вышеозначенные территории, была сомнительна. Территория была проходным двором народов и проходящие здесь народы, понюхав здешнего пороха и покопавшись в приречных кизяках, долго в Лаурентии не задерживались. Они уходили дальше вверх по реке, ибо сами не могли поверить в то, что смогут зацепиться за такое райское местечко. Уходили, не оставляя по себе никаких заметных следов, если не считать таковыми пепел костров и свалки тряпья вдоль дорог. Сюда казали нос и индийские раджи и вежливые китайские императоры, японские самураи и персидские шейхи. Всем их хотелось воочию увидеть Великую Срединную равнину. Понюхав воздух и осмотревшись, они быстро покидали равнину и возвращались на родину, а о своих визитах мало чего и кому рассказывали.

Были времена, когда жидкое здешнее население вовсе покидало по каким-то причинам обжитые территории и растворялось без остатка в плоских равнинных пространствах. Оно всегда снималось с места сразу, уходило быстро, как будто по пятам за ним гнались черти. Сразу же появлялись пасквилянты. Тогда здесь быстро разводились болотные кабаны, мелкие олени, совы и вёрткие нутрии и поля зарастали египетским камышом и папирусом.

Но проходило время, зарастали старые раны и на место выбывших поселенцев являлись другие искатели счастья, совершенно непохожие на прежних жителей, совершенно равнодушные к судьбе своих предшественников. Они совершенно не интересовались историей и ради внутреннего спокойствия быстро сравнивали памятники иных времён с землёй. Были здесь индийские племена, африканские, жили китайцы, сея мелкий рис и техническое толокно.

Такой круговорот происходил столетиями и никого не удивлял. Никто не помнил ни о своих предшественниках и не лелеял надежду на памятливость неблагодарных потомков. И потомки никогда не обманывали надежды предков. Все находили такой порядок вещей вполне естественным и нормальным. Здесь не было ни великих героев, ни отпетых негодяев, все персонажи Сан Реповской истории являлись миру точно подёрнутые болотной дымкой привидения – ни лиц не разобрать, ни лысину понюхать. Кишмиш какой-то. На время всё оживилось и пошло колесом в момент крещения, постигнувшего население, как удар грома с ясного неба. Пошли в народ праведники. Понесли рынды. Некоторых встречали хлебом-солью, некоторым отрубили головы. Вторых было гораздо больше. Первыми самыми стойкими к нравам местного населения и неблагоприятным погодным условиям оказались несколько представителей славного ордена «Сибаритов – Отшельников Святого Патриаршиева Колена». И они должны быть поименованы нами персонально, ибо их вклад в культурное освоение дикого края поистине нельзя переоценить. Это были:

Невесть как сюда попавшая Береника Антропогенная,

Злобный кардинал Индульгенций,

мутный клирик Доност,

мудрый отец Кегебесий,

ушлый брат Клиронос,

дошлый звонарь Носоклир,

хитрый певчий Фалопыс,

быстрый инок Попочмок,

умелый каноник Удовар,

чуткий гностик Сыроплав

храбрый попик Сортиродыроделий Асмонский,

и славный Лука Бедрищев, прославившийся своим псевдонимом и афоризмами, в числе которых был, к примеру, такой:

«Хорошая канарейка – певчая канарейка (Птица)!

Лука Клещ»

Он был известен, как неистовый собиратель книжной мудрости и настоящий мужчина, о чём было известно всем женщинам в округе.

Там, в архиве Сблызновской физгармонии Лука Бедрищев изучал памятники гноища народного, памятуя об их неподспудной ценности. Он столь долго и столь ревностно дышал архивной пылью, что занемог и умер от чахотки, не доведя до конца начатое дело.

(Физгармонией же называлось здание, до войны приспособленное под дом бойскаутов, во время войны взорванное то ли своими убегавшими войсками, то ли – наступавшими неприятельскими. Во время этого наступления санрепцев и отступления тевтонов было взорвано всё, что осталось после предшествовавшего наступления тевтонов и отступления санрепцев. Если бы весы удачи колебались чаще и ещё несколько раз наступали бы то те, то эти, от города вряд ли бы вообще что-нибудь осталось. Судьба была милостива к Сблызнову, да простится мне этот неуместный комментарий).

Впрочем, и двух волн оказалось достаточно для того, чтобы обратить его в кучу безымянных руин, по которым сновали неунывные пятнистые крысы. После войны, до вселения в новое здание, здесь царила городская управа, возглавляемая облупром ГБСС).

Изобилие болтливых и набожных священников вконец растлило население, которое не было готово принять новые догмы на веру и по ночам спасалось в лесах, принося привычные языческие дары своим осквернённым, но не покорившимся всей этой фигне богам. Однако, завидуя безделию попов, защищать такое государство поголовно отказалось, и вторгшиеся на территорию Сан Лаурентии монголы не только не встречали достойного отпора, но порой принимались восторженно, а порой и просто хлебом-солью. Своё государство всё равно было гораздо хуже монголов. Такая двойственность, впрочем, не мешала воспитанию подрастающего поколения в строгом патриотическом духе.

Но и у монголов здесь были свои обломы. Так было в битве при Козлище, где на широких просторах Варнакских лугов две ужасающие армии решили померяться силами. На битву от противной, и я бы даже сказал, омерзительной стороны, вышел лучший боец войска монголов сотник Сырбездыр, направляясь к пригорюнившемуся Ивашке Мотне, который наяривал над своим томагавком, готовясь к неминучей битве. Иван, хоть и «зашёлся от страху невиданного», но видимости не показал. Наоборот: расправил плечи широкие, повёл головой бедовой, да как гаркнет голосом громоподобным: «Ждал я тебя, Дырявый Сыр! Ах, ты, кус плешивого дерьма, ах ты малайская обезьяна с погнутым древком, ах ты лох монгольской, ах тычмо болотное, ах ты гниль подзаборная, питюк дутый, птичка дохлая, грязь целебная,…,…

…,…!!!!!!

Я тебя,…

…! … ты! Чмо!!!!! О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!!!!

И победил, во всяком случае, победил по докладу Складоевской летописи, в чью объективность мы привыкли верить.

Власть показала своё отношение к обывателям, и в момент беды истошные призывы княжеских клакеров проявить высокие патриотические чувства не нашли никакого отклика у порядком озлобленных небрежением и произволом колонов. В партизаны, воевать за такое государство никто не пошёл. При приближении монголов все разбежались и таились по лесным чащобам. Монголы, однако, оказались существами в высшей степени алчными и жестокими, их двухвековое правление сопровождалось беспрерывными грабежами и бесчинствами, к которым присоединялись бесчинства собственных, обалдевших от куража и безделья, князей. К тому же они полагали, что новая религия, дрессировавшая смердов в духе покорности всему высокопоставленному, им выгодна и, вопреки ожиданиям населения, попов поддерживали повсеместно. Когда же их освободили от всех налогов, и даже позволили присваивать землю вокруг монастырей, славяне огорчились. Население убавилось настолько, что когда последний в длинной династии Раскосолидов хан собрал дружину и подошёл к Нусекве, дабы взыскать давно не взысканные недоимки, на его пути встретилось только несколько бесплодных старух, один сумасшедший актёр-калик и орды крыс, безраздельно господствующих в ветшающих постройках. Удивился завоеватель нерадению местных воротил, и выговаривал им, что люд надо пестовать, а не изводить. Потом хан Чемумчиш обложил снова эти земли налогами и матом, назначил мытарей-баскаков из числа местных доносчиков, расставил редкие заставы по извилистым границам, но не рассчитал силы, надорвался в бесплодных походах и блужданиях по степи и скоро канул в историческую Лету.

К XVII сложилось основное родоплеменное расселение. На территории будущей империи жили вяличи, курвичи, кривичи, фаличи, гробичи, минетичи, и пархатичи на выселках и кое-где по балкам и болотам. Подушные списки давали цифру не менее сорока миллионов посконных душ, считая тех, кто заложил самого себя в ломбарде. По камышам от власти скрывалось ещё не менее десяти миллионов не пригодных к переписи и потому отпетых крамольников.

Да, человеческая история, как её не понукай, всегда имеет дело только с тем человеческим материалом, с каким имеет дело. Тут уж никуда не деться. Крутой этнический замес, произошедший на брегах довольно быстрой и извилистой реки Ж… повки, о которой местные историки спорят, выявляя, появилось ли это название от деревни Шиповки, расположенной на его брегах или от одной из частей человеческого тела, не мог не поражать исследователей своим результатом: скопище людей, населивших округу, дало миру тип, по достоинству названным Zbliznum Zhlobus, жлоб сблызновский, о чём есть неоднократные и настойчивые упоминания у Данте, как оказалось великого любителя Сан Реповских диковинок. Дант, изнемогая от скуки, организовал экспедицию. Гомосап – человек Санрепейский был найден в отвалах гранитного карьера, навеки подтвердив выводы учёных и иже с ними.

Когда Сблызнов ещё гукал в своей младенческой Средневековой постели, тот же Дант откуда-то прознал про волшебные племена тарабарских степей, и даже отложил надолго свою бессмертную «Комедию», полагая большим благом изучение этнографических особенностей приснопамятных поселений. Длительное время хромоногий Дант прозябал в свите князя Торгхольма Дюжего. Здесь он сочинял производственные гимны, пока не сбежал в деревянной повозке в Степную Пульчу, чтобы потом вынырнуть в Гамбурге советником какого-то князька. Торгхольм, сам почитавший себя бардом, постоянно насмехался над углублённым в себя иностранцем, который ко всем своим недостаткам, ещё и совсем не знал тугого лаурентского языка, несмотря на что не просто лез во все разговоры со своими гвельфами и гибеллинами, но и даже осмеливался поучать горделивого князя. Ничего не вышло у великого знатока загробного мира, ничего не получилось. Великие умы, как это замечено, осекаются на малом. Они могут понимать строение вселенной и пути целых народов, но пасуют перед тьмой одного единственного маленького человеческого сердца. Они видят сквозь века титанов, но не понимают элементарной хитрости провинциальных ничтожеств.

С тех пор, как Дарвин впервые обследовал Сблызновских аборигенов, что привело к появлению его знаменитого труда «Кабалистический Пинцет или Происхождение видов», никто не счёл нужным почтить этот город своим присутствием, дабы вторично взглянуть на этих незабываемых существ. Когда это произойдёт снова, теория Дарвина будет опровергнута попами.

Описать типаж коренного жителя нетрудно только на первый взгляд. При его примитивном строении его вид ускользает от описания, как бывает с неприметным преступником, которого видели все, но опознать которого не берётся никто. Как правило, сблызновец имел довольно мясистый и мало оформленный нос, низкий лоб с сильно выдвинутыми надбровными дугами, маленькие сверлящие глазки, пышные, похожие на усы брови, рот до ушей, сзади череп был сильно скошен, но украшен мощным волосяным валиком на затылке. Волосы имел прямые и толстые, ввиду чего расчёсывание их было практически невозможным. Тело в зрелом возрасте ширококостное, сильно развитое в тазовой области. Член маленький, но толстый и гибкий. Самки отличались приземистым ростом, визгливыми неровными голосами и донельзя прибитым или наоборот, напористым и наглым характером. Они славились требовательностью и уверенностью в своём интеллектуальном превосходстве над представителями другого пола и тому же с младых ногтей обучали дочерей. Дочери, как губки вбирали в себя древнюю материнскую науку и к моменту половой зрелости были похожи на своих матерей как две капли навоза. Детей в семьях производилось довольно много, то ли по причине доброго характера и длинной, полуполярной ночи, то ли по причине чрезвычайной смертности от междоусобных войн, государственного произвола, а также – грязи и болезней. Как-то так сразу и навсегда сложилось, что жизнь отдельного члена общины никогда ничего не стоила, и похороны были делом вполне обычным, даже чем-то приятным. Многие коренные жители, уставшие от такой жизни, ловили себя на том, что они завидуют ушедшим и жалеют оставшихся.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11