Алексей Жак.

Край снов. Сборник. Рассказы и пьеса



скачать книгу бесплатно

© Алексей Жак, 2016


ISBN 978-5-4483-4982-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сокровенное

Поздней осенью особенно хорошо вспоминать чудесные летние погожие дни. Вечерний сумрак за стеклом кажется разбавленным, а в комнате уже темно. Густым наваристым оттенком стелется чернь по углам. Уже не остры, округлы режущие кромки стыков стен, лишь от оконной рамы внутрь рассеивается не свет – какая-то серая, тягучая масса.

За столом чистым, блестящим, с гладкой поверхностью удобно сидеть. Свет от лампы падает узко, прямым желтым конусом. И совсем не разбивает витающей в воздухе неясности.

Желтые шары под самым карнизом по ту сторону давно отцвели. Одинокий, изуродованный, топорщащийся голыми ветвями куст, родившийся первоначально ивовым деревцом, стал впоследствии безобразным, бесформенным существом без роду племени от нескончаемых подрезов по весне. Много лет назад срезали его ствол. Кому мешал? А живучее деревцо дало рост в иных местах и со временем разрослось в кустистое осьмиручное древо, без определенного отчетливого ствола, но с множеством длинных, гнущихся, но не ломающихся ветвей.

Этот ивовый куст перед окном закрывал кое-как обзор из комнаты на земляной вал, на овраг, заросший доверху кленами, молодыми дубами, ясенями. Сейчас все вокруг голо, пусто. А тогда, в разгар лета овраг благоухал, зеленая шелковистая шапка колыхалась над ним под дуновенье ветра.

В этом овраге играли дети. Соорудили качели – на крепкие дубовые ветви прочно привязали пару длинных пеньковых веревок, на концы которых узлы побольше. На них надели через прорези на боках дощечку для сидения. Играли дотемна, в индейцев. В войну. А вечером, пахучим летним вечером, когда откроешь окно настежь, вдохнешь всей грудью и едва не задохнешься. Так густ аромат листы, цветов, травы, будто пьешь нектар, липкий как кисель. Таким вечером задувало в комнату от оврага гарью, едким, горьким дымком. Это дети жгли костер.

С наступлением сумерек листва тускнела, зеленый покров терял свою зрелую сочность, чернел. А небо, синее-пресинее становилось вначале бесцветным, затем лиловым с красно-фиолетовым мазком за лесом у горизонта, а затем страшно черным. Если бы не луна желтой лодочкой качающаяся близко и россыпь крупнозернистых ярких огней звезд.

И тут случалось нашествие скопищ мошкары, комаров. Дым спасал от болезненных укусов. Паразиты избегали огня или гибли. В костер шло все: высохшие ветки, щепки, кора деревьев, мусорная бумага, картон из-под тары.… До самых верхушек деревьев взметались языки пламени, пожирая бумагу, хлопья которой устремлялись ввысь. Хворост трещал, крупные ветки чернели, обугливались, ломались, рассыпались золотыми угольками. Красные маски скакали по лицам детей. Темнота расступалась, образуя непроходимую стену за спиной, тени падали оземь, прихотливо кривляясь.

Прибегал кто-нибудь из жильцов, напуганный вероятностью пожара, наспех одетый.

Требовал прекратить шабаш. Дети стайками разлетались. В черноте, как глаза, распахивались грохотавшие рамы, вспыхивали огнем квадраты окон. Голоса звали, молили, грозили. Уже поздно. К полуночи все умолкало, только звучала далекая, приглушенная расстоянием, песня. А из оврага беспокоили шорохи. Кого? Кошачьи? Пьяного шатуна?


…Когда я был ребенком, то был дружен с одним мальчиком. Припоминается давнее лето, пионерлагерь. Зеленные ворота качаются церемонно на петлях.

– Птичка! – смеется перед воротами смешной карапуз, пальчиком водя в воздухе по контуру трафарета ласточки. А та, паря, смахивает раскрытым крылом заглавную букву «Л».

– Это – ласточка, – участливо объясняет воспитательница. – Таково название пионерлагеря.

– Почему?

– Ну, может быть, здесь живут ласточки, – предполагает молодая женщина. Но на небе ни одной ласточки.

Кругом зелено, красочно. И дико, не как в городе. Хотя все благоустроено и ухожено: подстрижено и полито.

Под аркой ворот с нависшим деревянным птичьим крылом персонал встречает ораву детей. Во главе представительный директор. У него в лагере собственный кабинет и масса хлопот. Четыре жилых корпуса ждут гостей, веранды распахнуты. Внутри прохладно, а ступени утопают в солнце. Поскрипывают половицы. Пахнет краской, струганой доской, как на новоселье. Кровати пружинистые, безукоризненно устланные конвертиком. Подушки взбиты и установлены на попа острием вверх.

– Обедать! Обедать! – порхает мимо спален воспитательница. Балетное па: вытянутый мысок, юбка колышком, ладошки хлоп-хлоп.

Столовая озарена: белый рассыпчатый свет струится сквозь тюль занавесей. Погружена в звон посуды, в гомон детских голосов. Длинный, как коридор, обеденный зал разделен колоннами на три части. Столы без скатертей, полированные лаком и солнечным светом, отражают дымящиеся тарелки и голые локти детей. Из палисадника в окна и двери вместе с ветерком вползают запахи травы, скошенного сена. Смешиваются с паром от наваристого борща. Добавить сюда жареный картофель, тефтели в подливе, и тот, кто еще не сыт, сглотнет подступившую слюну, не сопротивляясь.

И вот, выплюнута последняя компотная косточка. По параллельным аллеям из щебня и плит дети идут на покой. Тихий час. Ступать нужно по-разному: большой шажок, маленький шажок. Чтобы не попасть ногой между плитами, где зелень выбивается клочьями. Если идти по главной аллее, то будешь ступать по асфальту. Но внимание отвлекут многочисленные столбы – осветительные мачты, – с обеих сторон спускающие свои изогнутые хоботы. Из репродукторов на столбах льется музыка. Есть такое место между ними, когда звук перестает утихать, или наоборот, всплывать. Тогда из-за стереоэффекта попадаешь на бесплатный концерт в консерваторию под открытым небом.

Кто-то из детей сбежит с дорожки, которая проложена по холму, вниз. Туда, где прошлым летом мелом была расчерчена футбольная площадка с настоящими металлическими воротами. Ныне там запущенная поляна с бело-желтыми и лиловыми вкраплениями одуванчиков и кашки. А подступы обросли бородой из подорожников и мать-и-мачехи. Дальше у ограды вольготно раскинулся щедрый малинник. В другом скрытом месте – орешник, незрелые плоды которого уже завтра сорвут, покусают и выбросят. А вот и виляющая лысая тропка в лес за ограду. Там краснеющая под завитым листком, вся в пупырышках, грациозная принцесса – лесная земляника…

Мальчик, с которым я подружился в этот приезд в пионерлагерь, лежал с открытыми глазами в своей постели у окна. Он думал. Он вспоминал, как мать поцеловала его в лоб, отодвинув челку вбок, чтобы не мешала. Поцелуй не понравился ему. Показалось, все обернулись. Одна девчонка, щуря один глаз от солнца, долго смотрела на него. У нее была длинная коса и роскошный бант. Родители держали ее за руку и разговаривали друг с другом, казалось, безразличные к происходящему.

– Мама, иди. Все будет хорошо, – сказал мальчик.

Мать смотрела на сына, будто не узнавала. Растерянно, устало. Тогда мальчик сам поцеловал ее, и снова сказал эти свои взрослые слова. Ее уколола догадка: ребенок возмужал, она больше не нужна ему. Но стоило автобусу раствориться вдали шоссе, она погрузилась в обыденные мысли. «Эти вечные очереди, нехватка времени. Мир сузился до размеров квартиры, работы, магазинов, сомнительных развлечений. Асфальт, кирпич, метро, плита, швейная машинка – все, что окружает жизнь».

Впрочем, и сын сразу забыл о матери. Он смотрел в окно автобуса и видел то, что никто, кроме него, не видел. Он по-своему страдал. Это страдание не было связано с матерью. Оно было глубоко личным, сродни одиночеству. Вот и теперь, лежа на постели у окна, он слушал шум ветра и трущихся листьев. Он думал, что мир устроен ненадежно, что все зыбко в нем, легко разрушимо. Он раскаивался, что согласился на эту поездку в лагерь. «Зачем?» думал он. Голова наливалась тяжестью от неразрешимого вопроса, который терзал, мучил его, требовал облегчающего ответа. Это продолжалось долго, и полной неожиданностью стал вдруг заливистый смех, от которого он проснулся.

Он силился понять, когда он уснул? А смех не стихал. Он доносился с веранды. В спальне колыхалось белое облако из постельного белья. Казалось, все дети пустились в этот снежный вихрь. Но мгновение спустя будто оборвалась струна, веселье замерло, а нота повисла в воздухе. На подоконнике сидела ласточка. Теплый комочек, собравший по бокам крылышки, острые как сабли.

– Смотрите! – кто-то не выдержал. Тишина сломалась, все замахали руками, закричали.

– Тише! Пожалуйста, тише! – зашипел кто-то.

Ласточка, кокетливо вильнув при взлете распушенным хвостом, взвилась в небо, где в глубокой синеве сразу пропала из вида. Мальчик поднялся, заправил постель с внезапной энергичностью и целеустремленностью. Что совсем не вязалось с его мрачной неподвижностью и отрешенностью раньше.

Он рассказал мне позже, что видел ее близко. Не так, как удаленные наблюдатели вокруг. Видел ее быстрый профиль, короткий пух шубки, бледную шелковистую грудку, цепкие лапки. Это было мгновение длиною в вечность. Так ему показалось. И это было прекрасно. Эта птаха, вся устремленная ввысь точеной фигуркой, такая изящная и красивая, открыла ему новый мир. Мир красоты, на который он не обращал внимания, просто не замечал. «Раз красота существует в малых формах, – думал он. – Значит, она есть и в большом. И ее должно быть много, сравнимо с размерами этого большого предмета. Если я не видел такой очевидной истины, то был просто глуп. Стоит сделать один шаг, как минуту назад, и откроется сокровенное».

И эта мысль уложилась в минуту, пока сидела в ожидании порыва ветра уставшая птица, оставившая после себя волну в детской спальне, потревоженный сон и проснувшуюся душу мальчика. Мальчика, с которым я был дружен, и который знал что-то, чего никто из нас, детей, не знал.

1987 г.

Правдивая сказка

По вечерам, когда в квартирах зажигали огни, весело вспыхивающие и озаряющие маленькие комнатки за занавесками из тюля, из иллюстрированной хлопчатобумажной ткани. Такие маленькие и квадратные, будто внутренности опорожненных спичечных коробков. Когда дома перемигивались друг с другом под звуки по-вечернему смягченных сирен и клаксонов, в одной московской квартире у детской кроватки с хорошенькой девочкой в пижаме со старым линяющим медвежонком из желтой искусственной шерсти присаживался всегда в одно время с постоянной, терпеливой последовательностью молодой еще человек. Безусый, с грустными, задумчивыми глазами и усталым видом – ее папа. И рассказывал дочке перед сном какую-нибудь сказку. Девочка куталась теплее в одеяльце, обнимала бледно-желтого, болезненного, выцветающего мишку, как живого – младшего братика или сестренку. И направляла свои светлые, немигающие глаза, такие же блестящие и круглые, как пуговки на игрушечной мордочке, на рот мужчины, будто оттуда вылетали не слова, а волшебные видения: феи, сказочные принцы, эльфы, лешие, русалки…

«Жили-были, нет, не так, жила-была…» – начинал сказку мужчина, и усталость отступала.– «Жила-была в одной дальней-предальней стране, за тридцатью морями, за тридцатью горами маленькая девочка. Была она такой маленькой, прямо крохотной, что вполне могла уместиться на ладошке, даже у ребенка. Росту в ней было несколько сантиметров, или чуть более одного английского дюйма, потому и назвали ее дюймовочкой. Жила она в тереме на опушке красивого леса, у ручья с прохладной и быстрой водой. И все любили ее: и звери, и птицы. Все живое приветливо встречало каждое утро ее пробуждение: солнечный лучик ласкал по утру ее щеку, коростель радостно стучал в лесу, деревья трясли листвой, словно бубенцами, трава шелестела и пела. Девочка умывалась у ручья, прозрачное течение казалось ей громоздящимися морскими волнами, вековой дуб с обнажившимися корнями, в переплетениях которых лежали желуди, представлялся могучим Атласом, подпирающим небо, так велики были окружавшие ее предметы. Дружили с ней зайчик-беляк, белочка-пушистик, мышка-норушка. Каждый из них приносил и угощал дюймовочку, чем мог: зайчик делился морковкой и капустой, белочка несла в своих лапках орешки, а мышка – зернышки пшеницы. Очень привязалась к ним девочка, не с кем, кроме друзей, было поделиться радостью и своим горем. А горе ее было великое: похитил родителей злой волшебник, унес в тридевятое царство, в тридевятое государство, заточил в башню замка, что стоит на высокой-превысокой горе, такой высокой, что тучи не умеют забраться выше. Спрашивала и зверей, и птиц, и зелену-траву, и деревья-великаны, и ручей-Вилюй девочка, но никто не помог ей, никто не знал, не ведал дорогу в царство злого волшебника, в его колдовские чертоги, запрятанные на краю света. Звери и птицы трепетали при одном упоминании о злом волшебнике, трава шевелила немыми устами, деревья клонили нечесаные космы, стыдясь своей немощи. От того так часто грустна была девочка, не радовали ее красные зори, не смешили проказы лесных питомцев. Заколдовал ее злой волшебник, превратив в маленькую и беззащитную, наворожил ей быть такой, пока не полюбит ее сказочный принц, пока не спасет она своей смелостью целый большой город, пока не вырастет на поле дивный цветок, какому и названья нет. И когда свершатся все эти чудеса, падут чары – станет дюймовочка девочкой обыкновенного человеческого роста, но необыкновенной красоты, родители обретут свободу, а сама она превратится в принцессу. Эх, если б знать дорогу.

Как часто бывает в сказках, случайно, совершенно случайно, залетела в лес мудрая, но болтливая сорока. Увидела она у ручья малютку, приземлилась на сук могучего дуба и завела беседу.

– Кто ты, девочка? – спросила птица.

– Все зовут меня дюймовочкой из-за маленького роста.

– Слышала я однажды от подружки, что в тридевятом царстве, в тридевятом государстве мучаются в заточении родители девочки, меньше которой не сыскать ребенка. Неужели эта девочка и есть ты?

Рассказала сорока, как дойти до этого самого царства-государства:

– Долга дорога туда, полна лишений и опасностей. За синими долами, за зеленными холмами, за лесом и за полем, что бескрайним океаном разлегся по земле, начинается подножие самой высокой горы мира, с трех сторон которой бездонная пропасть и бурлящая закипающая вода. Только с одной стороны можно подойти к замку на вершине, но никто из смертных еще не сумел преодолеть крутой склон, будь он хоть альпинист или геликоптер. Круглая, каменная и холодная башня с винтовой лестницей и темницей на верху заключила в себе несчастных, оплакивающих свою горькую участь. Бесконечно томиться им в сыром и затхлом каземате, если не придет им на выручку смелый до безрассудства человек и не спасет их.

– Я иду туда и немедленно, – сказала девочка и стала собираться в дорогу.

– Погоди, стой, – кричала ей вслед сорока.– Куда ты, глупая девчонка? Разве тебе тягаться со злым волшебником? Не справиться простому смертному с волшебной силой.

– Не боюсь я колдовства, – ответила девочка и – о, чудо! – будто выросла после этих слов. Зайчик сел на траву от удивления, белочка зааплодировала, а мышонок пискнул радостно. Не знала девочка, что злой волшебник облачился в сорочьи оперения и указал верное направление, но не с каверзной целью – просто стыдно стало его нечистой совести за свое бессердечие, решил он испытать девочку, предоставив шанс на спасение.

Множество дней и ночей шла девочка лесом, но когда окончился непроходимый лес, перед ней встало бескрайнее поле, и поняла она, что мучения ее бесконечны, как то поле, если даже после всех трудностей не видно конца странствий. Она вошла в высокий, достигающий высоты деревьев степной ковыль, разгребая руками, продиралась, как в джунглях, сквозь частые стебли и изранила свои красивые пальцы. Она ориентировалась на лучезарное солнце, помня сорочье напутствие: «Солнце на закате укажет тебе направление…» Но вот закончились заросли ковыля, начался клевер, запестрели рясы поповника, редко, но попадались толстые, крепкие, как бамбуковые жерди, стебли гигантского осота. Вокруг полно звону, писку, стрекотанья. Черной рыхлой раной огромных размеров предстала пашня. Не нашедши тропинки, девочка пошла по борозде, мягкой и жирной. Кончилась и пашня, земля захолмилась и вдали за рощицей в долине родился серебряный город. Странным показался этот великолепной архитектуры город – опустошенным, вымершим, безмолвным, хотя день был базарный, и врата в каменной стене, обступавшей город кольцом, широко распахнулись. «В чем дело?» спросила девочка мужичка у цепного моста на крепостной вал. Мужичок распрягал понурую тройку из дорогой кареты и в сердцах по-мужичьи ахнул: «А дела нету никакого вовсе!» Девочка расспросила подробнее, так как видела, что мужичок вообщем-то добрый, радушный, но чем-то огорчен, озабочен, а душа у дюймовочки была очень отзывчивая и не могла пропустить людское горе. «Экая беда приключилась у нас, – рассказывал кучер, – заявился к нам намедни разбойный малый Соловьян Соловеич и напужал весь честной народ тем, что сотрет с лица земли и город и всех, кто ни есть в граде том одним своим посвистом. А свист его, точнее батюшки его, известен в народе хорошо, вплоть до сложения о том баллад и песнопений всяких». «Что же никто не может справиться с хулиганом?» спросила девочка. «Никто, дочка», ответил мужичок. «Кто попробует, тот сразу же и оглохнет. Барабанные перепонки не выдержат», окончил компетентно. «Что же ему нужно, за что сердится на вас этот Соловьян-соловей?» «Требует, видишь ли, детка, антихрист, серебра и злата, сколько ни есть в казне и чтобы служили ему, как повелителю и царю-батюшке, все люди, от мала до велика. Вызвался образумить осоловевшего нахала наш храбрец-принц, но не пересвистать ему Соловьяна, в чем он мастер, в чем ему не откажешь, так в этом. Погубит его резонатор проклятый». «Неужели не найдется в вашем крае хоть один глухой, которому терять нечего». «Нет, не найдется», сказал коновяз, «в нашем городе дефективные не водятся, все как на подбор – и девки, и парни».

В это время вышел из ворот сам принц-красавец, но не весел был его вид – шел он на жестокую битву со злодеем. «Подожди, принц», сказала девочка, «я иду с тобой, вдвоем не так страшно бороться со злом. Когда друг рядом и смерть красна».

Глянул на девочку кучер-мужичок, и показалась она ему выше прежнего. А девочка взяла за руку принца, и смело повела его навстречу опасности, как будто им предстояла веселая вечеринка. Соловьян ожидал уже у рощицы на развилке дорог, увидав пустую кошму принца, рассвирепел он страшно и сказал:

– Берегись же, принц, моего гнева. Забыл народ, как умеют свистеть Соловьи. Как срываются листья с деревьев, и сами деревья с корнем из земли выворачиваются, как уносятся камни со скал в пропасть, как бури рушат леса и на море топят корабли, разбивая в щепки крепкие борта, стоит лишь искуснику всунуть два пальца в рот и хорошенько дунуть.

Испугался принц, но вида не подал, что боится. «Не боюсь я тебя, чучело», – говорит.

– Раз так, то приготовьтесь. Сейчас засвищу, – пугал Соловьян.

– Бросьте хулиганить, – вступилась девочка.– Вы – взрослый человек, а шалите как мальчишка. Только им позволительно ребячество, дурачество. Чем попрошайничать и обижать честных людей, шли бы работать и заработали бы сами тогда на всякие серебряные штучки-дрючки. Хотя бы в хор, какой, или в мелиорацию.

Опешил разбойник от таких речей малютки, не найдя что ответить на такую невиданную дерзость и храбрость.

– Не могу я работать, – наконец сказал он.– Не люблю и не хочу, лучше силой отберу. Пусть негры пашут.

– Как не стыдно, вы прямо расист. Не работайте, если не хотите, никто не заставляет, только не пеняйте в этом случае, что – бессеребряник.

– Черта-с-два, отыму, – не унимался Соловьян, и приготовился засвистеть.

– Ах, так, – рассердилась девочка и топнула ножкой в сафьяновом сапожке, но разбойник только засмеялся. Заплакала девочка от бессилья, от немощи добра перед злом, одна слеза упала на землю и впиталась в нее, а на том месте мгновенно произрос чудеснейший цветок такой красоты и нежнейшего, дивного запаха, что принц и разбойник остолбенели и позабыли о раздоре. Они смотрели на цветок, которому не было названья, не верили глазам своим от потрясения, а цветок распускался на высоком и стройном стебле с листьями зелено-пушистыми и соцветием из мягких полупрозрачных лепестков, раскрылся, как богемская ваза, наполненная сладчайшим нектаром. Упал на колени Соловьян-разбойник и сам заплакал от красоты и мирного чувства, которое влилось в него вместе с ароматной дымкой от бутона.

– Прости меня, прекрасная нимфа. Как горько ошибался я, и как, если б ты знала, раскаиваюсь теперь в содеянных злодеяниях. Нет мне прощения и оправдания. Пойду тотчас и обряжусь в грубую спартанскую одежду, нет, не так, в поповскую сутану, отныне место мне в церковной капелле…

Сказал так Соловьян, и действительно, ушел, порывая на себе волоса. Принц влюбился в девочку, сделал ей официальное предложение, и как только знакомый уже кучер привез в карете, запряженной бодрой тройкой, родителей дюймовочки, совершили обряд венчания, причем ярче всех выделялся в церкви новый служка с запоминающейся наружностью. Волшебник факсом выслал поздравление и гонорарное пожелание, которое волшебным образом в точности и исполнилось…»

– Папа, что же с девочкой-дюймовочкой? Она так и останется маленькой и никогда не вырастет? – спросила дочка в пижаме.– Ведь добрый волшебник обещал, что она будет большой и красивой.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2