Алексей Ивин.

Рецензистика. Том 2



скачать книгу бесплатно

© Алексей Ивин, 2016


ISBN 978-5-4483-1341-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

74. Светлана Викарий, «Вот моя деревня»

Не знаю. На любителя. Гуманизма мало. Светлана Викарий попала в неприятную историю из-за этой книги: прототипы себя узнали. Все-таки к слабым, обездоленным и неустроенным людям лучше бы проявить сострадание, привычное для русской литературы. Презрение к деревне явно сквозит в этой полудокументальной повести, а я деревню люблю.


Изображен ведь, в общем, депрессивный российский район – Калининградская область. Немецкий стиль хозяйствования там забыт или еще не внедрен, а русский утрачен, население бомжевато.


Светлана Викарий – моя сокурсница по Литературному институту. Характер задиристый.

Алексей ИВИН

75. Guimaraes Rosa

Я себя либо не понимаю, либо не люблю. Потому что до Гимараэнса Розы мне не должно быть дела. Мир, в котором он прожил (засушливые области Бразилии – сертан, а затем дипломатическая служба), мне совершенно чужд. И рассказы классика бразильской литературы вызывают не то, чтобы раздражение, а туго, через препятствия, преодоление или даже с отторжением, воспринимаются. Конечно, интуитивно-то я догадываюсь, в чем здесь дело, но чтоб меня не приняли за сумасшедшего, объяснять не стану.


Ведь вот после прочтения Габриеля Гарсия Маркеса, или Хорхе Луиса Борхеса, или даже Жоржи Амаду и в намерении нет что-либо об их прозе сказать или подумать: откладываешь книгу с твердым пониманием, что добавить нечего, разбираться не в чем, соревноваться с ними ты, возможно, и смог бы, но так, об этом и таким стилем – и пытаться не надо. Эти авторы бесспорны для меня, даже Амаду, скучноватый и многословный, или, может быть, далеко отстоят от актуальностей, которыми я опутан и занят. Но, видно, с Гимараэнсом Розой есть связь, насущная для меня самого, потому что о его книге («Рассказы», М., ИХЛ, 1980) захотелось написать.


Первое дело, что его герои чаще всего в пути. Пастухи, погонщики, бандиты, как некогда Одиссей, родину-то покинули, но отношение к ней не утратили, как та коза, которая привязана к колышку и объедает траву по окружности. Они отъезжают из дома, потому что в нем неблагополучие: постылая жена («Отрывки из биографии Лалино Салантиела…»), болезнь, голод, нужда, враг, которому следует отомстить. Автор в лирическом отступлении так прямо и признается (и это странно для дипломата), что любит бродяжить, ночевать под открытым небом и ни за что не нести ответственности. Возможно, что занятия литературой помогали ему уйти от забот и волнений социального порядка в мир, где легко дышится и светят звезды. Он явно романтизирован, этот мир, и любим, почти так же, как у раннего М. Горького, пока общественная занятость и социальный заказ не преобразили того из певца революции, вольности и анархии в унылого раба и труженика слова.

Дух вольности в латиноамериканской литературе посильнее, чем в русской, и в таких пестрых, ярких, кричащих красках изображен, что куда нашим прозаикам.


Гимараэнс Роза назовет вам каждое бразильское дерево, изобразит повадку любой птицы и животного (волы, ослы, лошади часто становятся персонажами), распишет путь, привал и источник, так что вы ушами, глазами и ноздрями ощутите окружающий мир. Поэзия «правды» и «красоты» вещественнее всего и прельщает даже богачей, скопидомов и аристократов, не то, что безземельных бедняков и бродяг. Роскошь флоры, фауны и вообще природы – оправдание жизни, ее нескончаемой радости. Так что, воспроизводя эту радость, Роза так же обстоятелен, как и Л. Н. Толстой, описывая, например, катанье на коньках или сенокос.


Но бывает (и тут два писателя расходятся), что дома жить невмоготу, в нем беда, проказа, нищета, позор, и тогда эта коза выдергивает колышек и сломя голову несется в дебри, подальше от цивилизации и такого социального устройства, которое само есть непреходящий ужас. И часто бразильский прозаик, рассказывая длинную историю, на диалектах, народных песнях и полном анимистическом пантеоне выстроенную, делает это, искусно оттягивая ужасную, трагедийную развязку. Жизнь потому и прекрасна, что ужас в конце ее. И этот ужас надо оттянуть, надо и там побывать, и туда заглянуть, и разговор быков послушать («Разговор быков»), потому что вот сейчас сонный возница свалится и колесо переедет ему шею. Сертан цветет и ликует, всё как всегда, и дорога не ухабистее прежней, но рассорились и разупорядочились быки в упряжке, – и кирдык: хоррор тут как тут, хозяин положения и царь природы задавлен, и быки, тотчас замирившись, продолжат путь под мирным небом. Чего им делить? Человек ведь – причина мировых катастроф и неурядиц, не быки.


Но и возница не виноват. Дома неблагополучно, в цивилизации: дома живет буйный сумасшедший, прокаженный, дьявол, враг, бандит, предатель, потому-то и в этой, располагающей к отдыху, блаженной поездке на восьмерке думающих быков (у каждого свой норов) беззаботника, стоит ему расслабиться, ждут смерть и ужас. Как сделать, чтобы в конце радости и живописного бытия нас не стерегла смерть – этим вопросом Г. Роза не задается (он ведь латиноамериканец, морализаторства избегает). Но что ужас – в конце, что он неотвратим, как рок в древнегреческой драме, и совсем зачеркивает счастливые, восторженные впечатления дня – это правда.


При таком незавидном раскладе Г. Роза обрекает своих героев на конечное, молчаливое мужество. Никаких таких особых моральных раскаяний отца Сергия, никаких попыток увильнуть от неизбежного исхода: если месть, то она совершится, даже отложенная на десятилетия («Час и черед Аугусто Матраги», «Поединок»), если расплата, то она не за горами, и не надо зажмуриваться, как какой-нибудь Иван Ильич. Моральный элемент в латиноамериканской литературе и вообще-то не силен. В прозе Гимараэнса Розы тоже действуют священники, и сам автор как будто добрый католик, но вот этих колебаний, мучений и диалектики души отчего-то нет, и это, разумеется, тоже традиция. Некоторые его сюжеты притчеобразно повторяют хемингуэевский безрадостный вывод: ты молодец, ты победитель, ты поймал здоровенную рыбину, ты здорово поработал, но, пока ее транспортировал, хищные акулы сожрали и растащили твое богатство. Твоя жизнь и силы растворились в необъятном море, победитель не получил ничего.


Ведь в чем юмор самого жизнеутверждающего рассказа в этом сборнике? Рассказ называется «Семерка Червей», это кличка старого уклончивого упрямого осла, который горазд отлынивать от работы. А юмор очень простой: займись сбережением своих ресурсов, сосредоточься и будь внимателен к внутренним и внешним воздействиям, и при переправе на бурной реке джигиты на сильных откормленных конях, здоровые и опытные пастухи и возчики, – все потонут, а ты выплывешь, цел и невредим, и вокруг тебя спасутся (нет, не многие, как сулят священники в проповедях, но двое беззаботных пьяниц уж точно). Вера здесь простая, она – в знании каждодневных обязанностей, в здравом смысле и мудрости.


Не хочу говорить об этом писателе академическим, наукообразным слогом. Возможно, потому, что и для него важны в слове изобразительность, краски и ядреная суть, а не мысль, и в этом он схож с Маркесом, у которого дожди льют годами и прекрасные Ремедиос летают на простынях. Некоторые герои Гимараэнса Розы не только нищие духом и совсем опростившиеся натуральные люди, но еще и душевно травмированные. В нашей бы новой русской литературе таких окрестили «бомжами» и описали с отвращением и натуралистически, но для бразильского автора они святы, правильны и безупречны. Он не презирает их за то, что в поведении, в привычках и интеллектуально они не выше своего же скота, за которым ухаживают. Гуманитарные ценности непреложны в человеке. Пастух – почтенное занятие; дипломат Г. Роза нигде не тщится доказывать, что в дипломатическом корпусе подобрались персоны предпочтительнее. Как-то само собой подразумевается, что общечеловеческие ценности коренятся в народе и в самых простодушных его представителях. Они колоритны, изображены с юмором, симпатией; автор любуется их отвагой, честностью; когда они клянутся, то клятву держат. Но и в этот святой и прекрасный мир проникли ужас, хаос и распад. Смерть и ее неизбежность изображены с таким напряжением и отчаянием, что самое поведение героев предстает как следствие некой душевной травмы. Не назовешь нормальным доброго семьянина, который бросил семью и поселился на воде (впрямую: построил лодку, как Ной, но явно, что ждал не конца света, а мира в душе, всю остальную жизнь курсируя по реке и отдыхая на островах). Как выбрать третий путь – не смерть и не сообщество людей, а свободу, абсолютную, полную и бессмертную («Третий берег реки»)? А вот именно выбрав его, этот способ жизни. Видно, в западной традиции с ее праведным индивидуализмом выбор по произволу и не требует никаких оправданий, он естествен. (В нашей отечественной жизни и литературе он преследовался бы полицией и требовал обоснования; у нас и цыган-то насильственно принуждают к оседлости, а право личности на свободное перемещение давно опять похерено).


Когда писатель не осуждает и не морализирует, это правильно. Человек без прописки – он не преступник, он лишь любит свободу и хочет радоваться. Говорят, Гимараэнс Роза написал и роман «Тропы большого сертана». Хорошо бы его прочесть, даже если он так же обстоятелен и малосюжетен, как рассказы. Закрутить сюжет жестоко и стремительно автор умеет («Поединок», «Заговоренный»), но прелесть его прозы в основательности, в богатейшем и красочном языке, в типажах, которые у нас были бы немыслимы даже как «чудики», в той суровости, честности и величии, которыми, должно быть, обладает бразильская природа – сельвы, сертаны, реки амазонского бассейна. Кинишко посмотреть нетрудно, но в книге встречаешься с автором, и если автор умен, талантлив, велик, мастер слова, то – и без цветной киносъемки – о бразильской жизни, нравах и людях получаешь полное представление. Гимаранэнс Роза, расширяя наш кругозор, изображает бразильцев очень хорошо: как они есть.

Алексей Ивин
(рецензия опубликована в ЖЛКиС)

76. Верт Уильямс
В. Уильямс, Ада Даллас: Роман. – М.: Радуга, 1989. – 336 с.

Безрадостная книга о всеобщей подлости. Меня призывают посочувствовать высокопоставленным мерзавцам, которые по трупам пришли к власти, а потом передрались между собой. Презрение к маленьким людям и неудачникам и восхищение любым успехом – это очень по-американски. Как проститутка захотела, чтобы о ней заговорили, и добилась своего – о`кей. Но что она дружелюбна и способна на самопожертвование – это неправда.

77. Алехо Карпентьер
Алехо Карпентьер, Век просвещения: Роман/ пер. с исп. Я. Лесюка. – М.: ИХЛ, 1968

Великая Французская революция на Антильских островах – вот тема романа. Сюжет строится вокруг судеб двоюродных брата и сестры Эстебана и Софии и разорившегося торговца, франкмасона, а потом якобинца и диктатора во французских владениях на Карибах Виктора Юга. Написано потрясающе хорошо, «плотно» (если читать не отрываясь), в духе латиноамериканской прозы – т.н. «магического реализма». Разница та, что Маркес изображает дикие неокультуренные страсти, пылкие нравы и могучую природу, а Карпентьер, с его хорошей пластикой, яркой изобразительностью и громадным лексиконом, предпочитает культуру и цивилизацию тех лет (конец ХУ111 – начало Х1Х века). Прерываться при чтении нельзя потому, что ритмика, синтаксис и лексические построения, буйство красок и языка и самая манера широкого описательства (а не сцен или психологии) завораживает при непрерывном воздействии. А отвлечетесь, текст покажется неактуальным и наукообразным, скучным.


А каков сам герой! Сперва масон и авантюрист, потом деятель Конвента и революционный генерал, диктатор Гваделупы, корсар, освободитель рабов и сам рабовладелец, организующий карательные экспедиции, – с таким не соскучишься, от такого не устанешь (и это понимает Софья, главная героиня). Алехо Карпентьер показывает нам, как, с какой мощью и азартом можно сочинять, если по-прежнему верить в силу слов, как верили просветители, энциклопедисты, прозаики до изобретения фототипии и видеоряда братьями Люмьер. Софья привлекательна и немного жалка – то и дело сдается на милость победителя, вояки и комманданте, мечется между потребностями комфорта и приключений, устроить же личное счастье не умеет и в конце концов гибнет, защищая Мадрид. Ни ей, ни Эстебану так и не удается преодолеть разрыв между книжной, просветительской культурой и дикой жизнью океана, джунглей, негров.


В этом смысле, в эмоциональном, роман разочаровывает, а побеждает в нем изощренная стилистика, эрудиция автора да идеи просветительства. Немало страниц посвящено гильотине и каперству. Вместе с автором посещаем практически все крупные острова архипелага, а также Гвиану, извлекаем много полезных сведений. Роман рассудочный, рациональный – так писал бы Вольтер, иллюстрируя идею. Возникают далековатые аллюзии и даже насмешки над Фиделем Кастро, Адольфом Гитлером и Иосифом Сталиным, просто потому, что автор, живя после них, обобщал уже и их опыт, но прямых сопоставлений нет.

Алексей ИВИН
(опубликовано в ЖЛКиС)

78. Altri tempi, другие времена
Бочков А. С. Вологодский нестяжатель Леденцов Христофор Семенович. – М.: Киммерийский центр, 2014. – (Императорское русское историческое общество). – 512 с.

Еще лет 15—20 назад по стране распространялся воистину дикий вой: «Хватит разбрасывать камни! От государства уже ничего не осталось. Пора укреплять историческую память и собирать Русь». Сейчас, похоже, тренд прямо противоположный: написаны широковещательные биографии Скобелева, военачальников, завоевателей и всех царских толстосумов, всех великих князей и даже, по-моему, А. Х. Бенкендорфа, А. С. Шишкова и Ф. В. Булгарина. Хорошо забытое старое стало опять великолепно новым, а все рутинеры – передовыми людьми своего времени. Люди, скомпрометировавшие себя доносами, расправами над революционерами, казнями и ссылками тех, кто боролся за социальные реформы в пользу рабочих, крестьян и нижних социальных слоев, – предстали ангелами в белоснежных одеждах. Тюремщики, реакционеры, царские министры, Победоносцев (Обедоносцев, Бедоносцев, Доносцев) и Леонтьев стали выразителями передовых чаяний охранительного ХХ1 века в России. А уж святителей и передовых священников хоть пруд пруди. Мы обрядились в старые одежды и щеголяем в них, как в новье. Оказывается, жирные и богатые – это и есть праведники.


Как сказал бы А. С. Бочков, «O tempora, o mores!» (он часто употребляет в своем повествовании латинизированные эпиграфы). Эта его книга – широкая компиляция всевозможных сведений об ученых, научных сообществах и предпринимателях 1842—1920 примерно годов. Автор активно собирает камни, а фигура вологодского богача и миллионщика Х. С. Леденцова – только повод широко обозреть, в цифрах и фактах, состояние дел в экономике, науке и изобретательстве. Причем в книге сквозит преклонение и пиетет перед этим благотворителем, нажившим большие капиталы на льноводстве: тот в 1907 году решительно все свое состояние (2 млн. рублей) завещал «Обществу содействия успехам опытных наук…», которое сам же и учредил. Вышло в результате, что он прямым или косвенным образом помог и Менделееву, и Циолковскому, и Можайскому, и Шухову, и многим другим, пока в 1918 году большевики Общество не расформировали.


«Ну, слава Богу за всё», – как говорят после трапезы религиозные старушки и монашки в монастырях на покое. Хорошо, что деньги посодействовали росту российского благополучия, потому что большинство-то высокопоставленных чиновников, в том числе из царского окружения, попросту расточали и проматывали деньги.


Но хочу поспорить с Бочковым на банальном, ненаучном уровне. Во-первых, «нестяжатель» оказывается как раз стяжателем: он присвоил прибавочную стоимость, отнял и стяжал труд вологодских и иных крестьян; он капиталист в чистом виде. А что пожертвовал на благотворительность огромные деньги – так он действовал в соответствии со своей натурой. Он у нас по гороскопу Лев, а богатый Лев склонен к широким жестам, щедрой расточительности и благотворительности. Богатый Козерог вам не даст ни гроша, потому что он обычно скуп, прижимист и всегда эгоист, а богатый Лев засыплет подарками, подношениями и аккредитивами. Он склонен красоваться, блистать, это его стиль поведения. В книге глухо сказано, что Леденцов не был особо религиозен, на церкви много не жертвовал, – следовательно, в отличие от других богачей, совесть у него была сравнительно чиста. Деньги – это власть и влияние, а щеголять на общественном поприще он любил. Даже детям не оставил больше необходимого (и действительно, в те годы был такой воспитательный метод: а зарабатывай-ка ты, сынок, сам, не боги горшки обжигают, торгуй папиросами).


У другого современного вологодского писателя и режиссера-документалиста А. К. Ехалова есть короткометражный фильм «Сокровища нестяжателей» – про хобби и полезные увлечения обычных вологодских баб и мужиков: вот те-то, занюханные, со странностями, простецы и чудики, которые собирают старинные замки и ухваты, коробы и пестери, ободья и дресву – те, пожалуй, действительно нестяжатели: юродствуют по-своему, по-русски в эпоху поголовного утилитаризма и культа денег, пытаются сбыть свой «товар» богатеньким иностранцам. Вот здесь, пожалуй, имеем авторский демократизм, народность и прославление русского нестяжательства. А меценат Леденцов (которого автор отчего-то именует «мыслителем», хотя в тексте цитируется только его завещание и больше никаких его мыслительных усилий не явлено) не подходит под это определение. Не получается икона из толстосума, уважаемый А. С. Бочков. И семейные условия у нового святого довольно обычные (отец тоже был местный богатей: «должен и сын героем стать, если отец герой»), и жена обыкновенна (четверых родила, двое близнецов умерли в детстве), и переезд из Вологды в Москву к родне, а также сотрудничество с другими богачами той эпохи, – нет во всем этом даже повода для создания иконы праведника. Так что Иов, который вначале роскошествовал, а потом валялся в язвах и лепре – тоже никак не соответствует типу. Ну, нравится иным нуворишам швыряться деньгами, – нет в этом ничего сверхъестественного и удивительного. Леденцов просто избрал достойный предмет для капиталовложений: Московский Университет и Московское Техническое училище, ученых, изобретателей, инженеров и техников; в науку верил человек, в то, что она возродит и обеспечит Россию довольством. В его случае, как и в случаях Нобеля, Сахарова, Солженицына, Бродского и других, есть момент самоотрицания: ты изобрел динамит (не без помощи русских, предостерегает Бочков), или ты создал водородную бомбу, стяжал славу, премии и вернулся на всех парусах в Россию, от петербургских каналов, поплутав, прибился к венецианским – во всех этих случаях есть некая внутренняя порча и самооговор: дожили до того, что себя отрицаем, – так давайте же учредим общество ко всеобщему благу; возможно, наши преемники, лауреаты наших премий будут лучше нас. Из динамита, бомбы, ГУЛАГа мы создали учреждения к общей пользе – ну что ж, бывают превращения куда занимательнее. Да вот хоть мы: мы же ныне, по многим параметрам, живем в реальности, параллельной Х1Х веку, – и ничего, как будто так и надо.


С одной стороны, если цитировать Евангелие, как часто поступает Бочков, эта книга не очень-то и нужна: богатые «уже имеют свою награду на земле» и «легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели богатому войти в царствие небесное». С другой стороны, в книге собран богатый статистический материал по истории науки и техники с 1842 по 1907 годы – роспись значимых событий по годам, а в приложениях опубликован статистический очерк по истории Вологды, когда купец Х.С.Леденцов был там городским головой (1893—1897 гг.; это издание, кстати, поддержано и Вологодским землячеством в Москве). Так что, с другой стороны, книга, конечно, полезная, насыщенная цифрами, фактами и документами. Но я – честно – не воспринимаю существа такого избирательного «воскрешения мертвых» и такой собирательской работы. Уж если извлекаете из небытия Леденцова, Гапона или Скабичевского, так тотчас же дополняйте свои изыскания книгами о Степняке-Кравчинскоми Вере Фигнер: тоже небезынтересные были люди. А то прогрессистов и революционеров замалчивают и изничтожают, а консерваторов и «купчину толстопузого» потянули на постамент. При социализме было с точностью до наоборот, и получился перекос. Запамятовали уже?

(рецензия опубликована в ж. «Москва», №6 за 2015 г.)


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное