Алексей Егоров.

Радио «Пустота» (сборник)



скачать книгу бесплатно

Сам же я воспринимал жизнь гораздо проще. Может, в силу своего недоразвитого интеллекта вся бытность, стоящая перед глазами, впитывалась мной в узкой специализации. Да и виделось мне все гораздо проще, чем было на самом деле. Любовь я расценивал как эгоизм, ну или на крайний случай – половое влечение. Желание всеобъемлюще обладать кем-то или чем-то частенько пробуждалось во мне, но так же быстро угасало. На корню. В громкие и шумные предприятия я не лез, с плохими мальчиками дел не имел. Учился средне, так, семь-восемь. Порой мне казалось, что вот если растет, к примеру, одуванчик, то он и есть одуванчик. Не цветок солнца, не роддом для парашютов и не желтенькое счастье. А одуванчик, и все! И не надо все усложнять, не надо всего этого словесного и мыслительного онанизма. К чему оно все? Это поэты и писатели, художники и философы так усложнили жизнь. Ища в холодном камне творческое начало, скульптор ваяет из него жизнь, вкладывает в кусок мрамора свою душу, а зачем? Чтобы казаться лучше или чтобы… Хотя, как мне казалось, все это только лишь для самореализации, и не более того. Каждому хочется счастья и, по моему мнению, стать кем-то в жизни. Это и есть самореализация, поиск себя как некой субстанции. Никто же не хочет быть никем. Пустым местом. Человека же за что-то надо уважать, ценить, любить. И где же, я вас спрашиваю, положительные человеческие качества как сегмент общества, как институт нашей жизни? И кто же после всего этого он, одуванчик? Растет себе запросто на лугу, тащится от солнечного света, самокопанием и самореализацией не увлечен. Просто растет, дурак он, что ли? Вот и я рос, учился общаться и рос.

– Дурачком растет, – констатировала мою сущность тетушка, разговаривая с мамой по телефону. Хотя сама так и продолжала встречаться с бараном, проводя с ним все ночи напролет за карточным столом.

А дальше…

– А дальше ты еще много что рассказывал, – расхохотавшись, просвистел он. – Не кажется ли тебе, что в твоей жизни пора что-то поменять?

– А вы что, Санта-Клаус? – поинтересовался я и собрался положить трубку на место.

– Я круче, – серьезно ответил он. – Встречаемся завтра в кафе, буду выполнять желания.

Я бросил трубку и посмотрел на часы. Над городом монотонно и радостно вставал новый день.

Глава четвертая
Греческая эйфория

На следующий день у меня выдался выходной, и мы встретились с ним в одном из уютных кафе, что опоясали многолюдный центр нашего города. Я пришел заранее, и мне пришлось коротать время, занимаясь рассматриванием влюбленных, праздно шатающихся вдоль витринных окон того места, где я устроился. Наконец он пришел. Галантного вида, уже немолодой и порядком выпивший. В сером осеннем пальто, тростью и улыбкой на миллион долларов. Вынул из потайного кармана початую бутылку красного вина и нагло, но шепотом, заявил:

– Вы божоле тридцать седьмого пьете?

– А что, – переспросил его я, – в этом знаменательном году делали хорошее вино?

Он улыбнулся и поморщился, как от кислой капусты.

– Это у нас на родине в это время не только вина, хорошей водки не делали.

А то только и делали, что сажали всех и вся по каторгам да по лагерям. И еще людей хороших делали, в смысле строгали. А там… – и он многозначительно вытянул это слово, давая понять, что точно уверен, где это самое «там» находится и что там творилось в знаменательный тридцать седьмой.

Я от вина не отказался. Тем более он разливал его из-под стола (он называл этот способ «студенческим») и постоянно озирался по сторонам, подливая мне и себе.

– Как это вы про женщин скорбно рассказывали в своих ночных передачках, – видимо, переходил к делу он.

– Отчего же скорбно, – смутился я, – возможно, немного иносказательно, а так, если в общих чертах…

– Правдоруб, значит?! – расхохотался он и снова подлил. – А кому она нужна, твоя эта правда? Ты так про баб говорил, что можно было подумать всякое такое.

– Что, к примеру?

– К примеру, – и он хитро прищурился, – к примеру, что у всех женщин только одно на уме. Обольстить нас, забеременеть и бросить.

– Как будто у вас в этом плане все гладко да сладко, – злобно пробурчал я, но он, к счастью, меня не услышал.

– А я одинок, – продолжил он, – и знаете, думаю, вы меня поймете. Свобода!!! Хотя я не сразу пришел к этому. Хотите, расскажу?

– А валяй, – пропел я, тем более божоле уже впиталось в корку головного мозга, и он заказал баночного пива. В перспективе завтрашнего похмелья я не сомневался ни капли и вряд ли вспомню мою встречу сегодня.

– Я встретил ее случайно – так же вы начинали свои рассказы в эфире?

– Ну да, – улыбнулся я.

– Так вот, хрена лысого, – озлобленно проскрипел он и глотнул свежего пива, – о ней я знал чуть ли не с рождения. Знаешь, как это бывает, родители порешили, и все. Но, я скажу тебе, она была совсем не дурнушка. Отец ее, грек, был директором колхоза «Светлый уть». Там кто-то первую букву спер, так и стали колхоз именовать.

– Грек? – недоумевал я.

– Точно тебе говорю, – он замотал головой в знак правдивости своего повествования. – Колхоз этот он выиграл в казино. В этой своей Греции. Приехал как-то один наш сельчанин, по совместительству держатель контрольного пакета акций этого самого «Уть», в Грецию. Надрался до поросячьего визга и в порыве страсти бросил на зеленое сукно рулетки все то, что осталось у него из самого дорогого сердцу. Документы на колхоз. Так сказать, пошел ва-банк. И просрал свою историческую родину.

Я сразу включил воображение. Передо мной открылся бескрайний пейзаж сельского безмолвия. Морозное ноябрьское утро. Сельчане собрались у клуба. Здесь все: и тетка Матрена с обосранным своим подойником, и дед Митяй со свистком, и Сенька плешивый, и Любка-пулеметчица. Короче, весь цвет сельской интеллигенции. Бомонд стыл в ожидании трансцендентного появления нового барина. Старый-то сгинул на чуждой земле Эллады. Пал, так сказать. О том здесь всякий и сожалел, и нет одновременно. На повестке дня остро стояло три извечных вопроса.

Во-первых, не закроет ли новый барин сельский пункт приемки цветного металла, так успешно снабжавший всех жителей настойкой боярышника (в обмен на провода из соседних сел и оргтехнику).

Во-вторых, не закроет ли новый барин дискотеку, ту, что так радовала молодежь по субботам, когда сюда съезжались из окрестных деревень все любители субботнего фитнеса. С изысканным угощением в отместку за украденные провода и оргтехнику.

Ну и в-третьих, начнет ли новый барин платить зарплату? И это ничего, что в селе никто и нигде не работает. Это же мелочи. А на мелочи, как водится, в нашей необъятной стране не принято обращать внимание.

Наконец из-за пригорка показался белоснежный лимузин. Хотя вряд ли лимузин проехал бы по этим дорогам. Скорее всего, это был бронетранспортер. Итак, из-за сопки, свирепо попукивая, показался белоснежный бронетранспортер. Сельчане ойкнули, но не разбежались. В воздухе повисла немая пауза, запахло лавровым листом. Хрюкнула свинья, все куры дружно снесли по яичку.

– Да совсем все было не так, – раздосадовался он и заказал водки, – просто суть в другом. Дело в том, что я поехал знакомиться с ее родителями в их семейный особняк. Невеста попросила преподнести ее родителям подарок. И знаешь, я начал бродить по бесконечным лабиринтам комнат и вдруг наткнулся на убогое и обшарпанное пианино. И тут меня осенило. Я его выкинул на помойку. Да, представь себе, в Греции тоже есть помойки. И поставил на его место белоснежный концертный рояль.

Я сразу представил продолжение этой истории. Конечно, это был не бронетранспортер. Это был белый рояль на резиновом ходу. И Грек приехал на нем. Он вообще был во всем белом. Даже мальчик-паж, одетый в лиловое (чтобы оттенить белоснежность происходящего), вел под уздцы белоснежного скакуна. Говорят, у скакуна все же имелось маленькое темненькое пятнышко на том самом месте, о котором не без придыхания любят шептаться девицы бальзаковского возраста. Но оно было успешно обесцвечено пергидролью и совершенно не давало повода для разговоров.

Грек умело спустился с рояля, аккуратно ступив на выигранную в честной игре землю. И начал сразу нравится сельчанам. Каждому выдал по десять евро одной бумажкой. Сельчане сразу же осерчали. Кто-то поумнее сказал из толпы:

– Почто нам эти бумажки? Вот ежели бы каждому по мешку сахара, табаку да дрожжей.

Электорат засуетился, загудел, пришел в волнение. Решено было так и сделать.

– И представь себе, – грустно продолжал он, – на следующее утро я поехал домой. А свадьбы так и не случилось. Дело в том, что это чертово пианино было для их семьи чуть ли не реликвией. Когда ее мать была беременна, и они жили впроголодь, вместо желания съесть чего-нибудь пакостного (как это бывает обычно с нормальными людьми во время токсикоза), она хотела музицировать. И папа залез в долги и на какой-то вшивой распродаже приобрел это самое пианино. Потом, конечно, они разбогатели, поднялись, как у нас говорят. Но пианин этот оставили на вечную память. У них даже традиция была: в день рождения дочери мама садилась именно за этот скрипучий и расстроенный инструмент и наяривала что-нибудь из Рахманинова. А тут я со своим дуализмом.


А тем временем моя версия происходящего шла своим чередом. На следующий же день Грек объявил все сельчанам следующее:

– Кто пожжет свой дом, получит два мешка сахара, две пачки дрожжей и табаку, сколько унесет.

Село Грек застраховал в Европе на великие тыщи, и теперь, когда в далекой Греции у растрепанного оливкового куста ждала его любимая беременная супруга, постоянно прикармливавшая своего, прошу заметить, тоже белоснежного кота маленькими грецкими орешками за то, чтобы он скрашивал ее обыденный быт чтением Гомера и игрой в шашки, он ждал встречи с родиной и, в случае быстрого уничтожения села, получения страховки и сбыточности мечт, получал практически все. Мечтой же его была покупка белоснежного рояля и для своей дражайшей греческой жены. Потому как приходилось коту лабать мурку на старом и потертом пианино. Все бы ничего, только лапки почти не доставали до педалей. Си-бемоль западал, а верхнее ля вовсе не строилось.

Селяне спорить и рассуждать не стали. Просто не умели. Сожгли «Светлый уть» в одну ночь. Тут же напились и передрались, ознаменовав успешную инаугурацию нового барина.

На следующий день Грек укатил на рояле за страховкой. Сельчане поплакали, да и пошли по домам. Да-да, я не ошибся. Пошли по домам. Деревню-то они сожгли соседнюю, «Верхние торчки». Тем более провода там уже все срезали, оргтехнику унесли. Да и жителей там, кроме бабки Куделихи, сто лет уже нет. Да и та обитает в подполе, думая, что немцы все еще стоят под Москвой. Слава богу, с сорок первого еще запаслась лапшой и тушенкой. Короче, не пропадет.

А Грек потом долго матерился (научили его сельчане великому и могучему) и в Россию больше не поехал. Разочаровался.


– А я с тех пор, – продолжал собеседник, подливая водки, – греческий салат на дух не переношу.

– Да, – сказал я.

– Да, – согласился он, – теперь к делу.

– Я даже забыл, для чего мы с вами тут собрались, – пьяным голосом проговорил я, так, будто прожевал корочку хлеба.

– Желание, – деловито пропел он, – у меня же есть одно мое желание.

– А валяй, – завелся я. Хотя сразу представил этого самого пресловутого Грека с женой и котом у белоснежного рояля. Грек поморщился и произнес: «Беги, мальчик». Кот поклонился и начал трынькать по клавишам. Жена ушла за белоснежной шалью.

– А нравишься ты мне, ведущий, – он уже явно поплыл, во всяком случае, язык у него постоянно вываливался изо рта, как у чау-чау.

– Я не по этой части, – попытался отмазаться я.

– Я хочу дать тебе много денег. Провести над тобой опыт, понимаешь меня.

– Нет, – сказал я и замахнул еще одну рюмку. Пониманию это не поспособствовало.

– Мне кажется, что при твоей фантазии ты найдешь им нужное применение. Денег будет столько, что тебе и не снилось. Очень много, вот столько, – и он попытался руками показать объем денежных средств, которыми он собирается осчастливить мою грешную персону в ближайшем будущем.

– А что так? – не унимался я.

– Ну смотри, ты же человеком себя не считаешь. Сам говорил, не я, что человека из тебя путного не вышло, несмотря на усердное воспитание. Так?

– Предположим, – не спешил соглашаться я.

– С женщинами у тебя швах, причем полный, так?

– Предположим, – все еще не спешил соглашаться я.

– И прибавим к этому тот твой разговор с соседом, помнишь, про деньги и путешествия?

– Короче, – еле выговаривая слова, прошипел я, – в чем суть?

– А короче у соседа, – рассмеялся он.

Я рассмеялся тоже.

– Короче, с завтрашнего дня ты богат. Я тебя поздравляю.

– Спасибо, – я принялся целовать его небритые щеки и жать его мужественные руки. – А в чем, собственно?

– Хочу доказать тебе, – разливая последнее содержимое божоле, произнес он, – что счастье не в деньгах и не в женщинах. Не в воспитании и тем более… хотя…

– А в чем? – тихо пропищал я и рассмеялся.

– Счастье? – он многозначительно выдохнул и выпил. – Увидишь. Твоя фантазия просто поразительна. Она тебе и в помощь, как говорится. Кстати, кто-нибудь рассказал тебе про твой кофе в дорогу?

– Это же просто, – уставшим голосом сказал я, – я это сам же и придумал. Раньше в каретах брызгали свежим кофе.

– И зачем же?

– Чтобы дерьмом не воняло.

– С завтрашнего дня, – нравоучительно вывел он, – обрызгаем вволю. Официант, а есть у вас коктейли позабористее?

Глава пятая
Лавочка судьбы

Вот так я и сидел на самом краю света. Свесил ножки в бездну и весело насвистывал незатейливую мелодию. Не боялся упасть, не надеялся взлететь. Просто сидел. Кто-то раз откровенно заявил мне, что Земля имеет форму чемодана. И за углом все мы встретимся рано или поздно, но…

Я все же нашел свой предел, мой, и только мой край света. Я приходил сюда в те именно минуты, когда мое тельце собиралось упокоиться. А случалось это всегда с великого и необъяснимого перепоя. В те моменты, когда обезвоженное тело умирало в маленькой, не согретой надеждой кроватке, душа прилетала сюда и болтала ножками. И всем было хорошо.

С такими мыслями я вышел из ступора. Я попытался открыть глаза. Но сразу не решился. Сначала попытался включить все ресурсы и попробовать вспомнить вчерашний день и… его.

Я отчетливо помнил нашу с ним беседу. Про немыслимые богатства и Грецию. Перед глазами плавал белый рояль, грек со своей женой и котом. Я отогнал это видение и пошарил правой рукой по тумбочке в поисках живительной влаги. Нашелся только утюг. Я аккуратно высосал из него все и наконец открыл песочные глаза, почему-то боясь узреть перед собой не иначе как самого черта. Но комната была пустынна. Мои вещи аккуратно лежали на стуле. Там же лежали две записки. Я не стал торопить события. Потихонечку встал и, шатаясь, доковылял да заветной раковины с водой. Открыл кран и, умывшись, начал жадно поглощать. Вода уходила в никуда и казалась чем-то выдуманным. Я поманил свою душу с облака, и она очень нехотя парашютировала в мое тельце. Тем более в холодильнике я обнаружил бутылочку холодного пива.

Язык ленивым зверем упал на дно. Зрачки сфокусировались, и я решил прочитать записки. Первая была от нее:

«Знаешь, я так устала что-то искать в тебе. Я так устала быть рядом с тобой. Возможно, ты не плохой человек. Но хороший человек – это не профессия. Вчера я еще раз посмотрела на твою пьяную рожицу. С меня хватит. И, как сказал Борис Николаевич, я ухожу!

Надолго?

Я не знаю!

Прости меня, все.

ВСЕ».

Я еще раз от глотнул пива и взял в руки другую записку, от него:

«Знаешь, уже в дверях встретил твою обворожительную пассию. По-моему, она дура. Как можно бросить новообретенного для мира олигарха. Кстати, о деньжищах. Под запиской ты найдешь карту. Таких карт в мире всего пять. Они бесконечные. Возможно, у них и есть дно, но оно порядком скрыто огромными суммами денег. Конечно, это не карта сокровищ. Это простая банковская карта. Обналичивать ее можешь в любом банке или банкомате. Расплачиваться в любом магазине. Теперь ты сказочно богат, дружище. Эксперимент начинается…

Удачи…

P.S. Кстати, в холодильнике тебя ждет холодная бутылочка пивка – презент».

Я приподнял записку и увидел небольшой прямоугольный кусок пластика с надписью «Гольд». Карта напоминала мою зарплатную, только была наряднее и на ощупь шершавая и приятная. Я сунул ее в задний карман джинсов и, накинув куртку, направился в мир. Первое, что пришло в голову, это Саня.

Саня работает слесарем-сантехником в уютно обустроенном подвале. Живет там же, как и по жизни, с двумя женщинами и кошкой. Одна у него постоянно дома, другая постоянно на работе. Вот он и дрейфует между ними, как ледокол «Красин». Не забывая перед этим принять позу раскаяния и вечной любви. Заправившись двумя литрами пива, он бывает не на шутку обворожителен.

Я тихонько поскреб в дверь, и он быстро открыл. Как всегда, в своей фирменной шапочке-петушке с надписью «Динамо» и желтого окраса телогрейке на голое тело. Само собой, в трусах.

– Привет, Санчо, король говна и пара, – грустно пропел я и, нагло отодвинув его в сторону, прошел в царство вантуза и разводного ключа.

– И вам не хворать, – отозвался он с нежностью. – Че приперся, опять твоя выперла?

– Сама ушла, – радостно прокричал я и растер уши, как это делают, когда холодно или стыдно до невозможности.

– А-а-а, – Саша пристально вгляделся в мое лицо и полез в холодильник за пивом, – кто-то вчера облился?

– Есть немного, – каялся я, уже впиваясь в горлышко его драгоценного подарка. – Как у тебя-то дела?

– Иц ис бьютифул, – комкано произнес Саня и улыбнулся.

– А че так?

– Моя вчера вещи мне собрала, а Аннэт меня принимать не собирается.

– А че так?

– А я как погляжу, у тебя после вчерашнего с великим и могучим прямо проблемы? – весело расхохотался он.

– Ну да, а че?

– Драчиче! – передразнил Саня. – А мне что теперь, на работе вечно обитать? Я же не ты со своим сказочным миром. То у тебя русалки, то дюймовочки…

– А может, мне жизненного пространства не хватает, чтобы развернуться, – пояснил я. – Или, как сказал великий, лично я за аскетизм, за умерщвление плоти для созревания души.

– Истории-то твои по ночам как?

– Нормальсончик, – подбодрил я Саню, похлопав его по мужественному плечу. – А ты откуда про истории знаешь, слушаешь?

Он подошел к холодильнику, пнул его, чтобы закрыть, и грустно добавил:

– Не знаю, кто-то рассказывал.

– Ага, – от нетерпения передразнил его я, – никто не слушает, а кто-то сказал. Странно!

– Странно, – повторил Саня, глядя в свою пустую бутылку. – Как там, кстати, твой АЖБ поживает?

– Да я еще до конца не придумал. Зато стихи хорошие вспомнил:

 
Ногами в живот куют настоящее,
И впору бы волком завыть,
Но звезды на небе такие блестящие,
Что не о чем и говорить…
 

– Ты тоску-то не нагоняй, а то денег все равно нет, – откорректировал наше настроение Саня.

И тут я вспомнил про карту. Весело похлопал себя по заднему карману и хитро пропел:

– Санек, прикрывай заведение, надевай штаны и…

– Есть предложение?

* * *

Вечером я уже пробовал направить свою жизнь в нужное русло. С Саней мы развалились в восемь, до эфира оставалось куча времени. Самое главное, что я выяснил в баре, так это то, что карта действительно работала. Сколько там было денег и кому и когда нужно будет возвращать потраченное, я не знал. Но мы порядком раздухарились, заказывая самое дорогое пиво и раков. Причем раков мы выбирали живых, давали им имена и карали либо миловали, деля их из огромного аквариума на грешников и не очень.

– А, Танька, – кричал на пятившегося рака Саня, – не дала мне, варить тебя будем в кипящем масле.

– Алексей Алексеевич, дорогой, – обращался я к одному из членистоногих с большими усищами, – изрядно вы подосрали мне по жизни. А что же вы думали, все без наказания останется? Хрена лысого!!!

– А вот и Анечка, – глумился Саня, вытаскивая из угла маленького рачка. – Думала и тут, на великом суде уйдешь и спрячешься. Я же тебя, суку, из тысяч сук отыщу и узнаю. Что глазенки свои вылупила? Нет, а ты послушай, послушай меня теперь. Думаешь, мне легко между тобой и ею выкручиваться? – при этом в другой руке он яростно тряс другого, более крупного рака. – А теперь вот познакомьтесь, – и он сближал их мордами друг к другу и напутствовал: – Пожалуйте друг друга и травмируйте теперь мозг друг другу, а не мне.

– А, Евгений Геннадьевич, – не унимался я, – а что козел делает среди милых рачков? Варить, срочно и с солью!!!

Девушка, официант, скромно стояла в стороне, наблюдая за нашей придурью. Когда я пнул Саню под столом, мол, хватит уже, человек ждет, она солидно улыбнулась и прокомментировала:

– Ничего-ничего, в прошлый раз здесь бухгалтерский отдел торгового центра, гуляя, своих сотрудников вылавливал, так даже дошло до отрывания лапок и желания лично присутствовать при опускании генерального менеджера в расплавленное масло. Хорошо, что мы котятами не торгуем. Вот бы была жесть!

– А причем тут котята? – не понял юмора Саня.

Я сразу представил себе Саню, заворачивающего маленького милого котенка в шаурму и кричащего на официантку:

– А эту зажарьте с корочкой, я с собой заберу…

На меня аквариум нагнал тоску, и я, отойдя в туалетную кабинку, уселся с ногами на унитаз и тихонечко набрал свою русалочку.

– Алло, – сухо отозвалась она.

– Привет, узнала?

– Ты?

– Валюсь, мне одиноко без тебя. Знаешь, я все это время думал только о тебе. Моя ушла сегодня. Теперь я твой. Ты все плаваешь?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6