Алексей Бородкин.

Предсказание Ньянкупонга



скачать книгу бесплатно

Тёрка совсем не изменилась. Нет, изменилась, конечно, пятнадцать лет прошло и это срок, но изменилась, как бы это сказать… в валютном эквиваленте: ткань костюма на порядок дороже (фасон всё тот же: деловая приталенная «тройка»), золотая брошь сменила на груди лакированную финтифлюшку. Я загляделась – на брошке завораживающе блестел камень.

– Рубин, – Тёрка перехватила мой взгляд, – три карата.

Я кивнула и сделала восхищённую физиономию: "Даёшь, мать!" Полагаю, на такую реакцию она и рассчитывала. Спросило благосклонно:

– Как у тебя?

Она распахнула шкаф позади рабочего стола, чем-то там загремела. У меня появилась секунда, чтобы осмотреться. "Неплохо устроилась. Можно сказать шикарно". Крупная могучая Тёрка уместно смотрелась в этом интерьере. "Ничего себе кабинетик, в футбол играть можно. – Я проскакала глазами по креслам-столам-диванам. – Мебель выбирала сама, подстать фигуре. Представляю, как матерились грузчики, таская эти мобеля".

Отец Тёрки (Тересы Ивановны Руис) был чистокровным испанцем. Он появился в Союзе в шестидесятых, как специалист в какой-то новой для страны области. Тогда было принято обмениваться специалистами. На кого выменяли чернявого Хуана не знаю, знаю только, что последствием этого обмена стал брак испанца с волоокой рязанской красавицей (тщедушный испанец был сражен габаритами русской дивы). От брака появилась дочка Тереса. Мать звала дочурку ласково – Тере, мы (подружки-одноклассницы) кликали её Тёркой. Заморское Тере-Пере не цеплялось за наши языки.

От матери Тереса унаследовала необъятных размеров телеса, от отца – чёрные волосы, смуглую кожу и южный вспыльчивый темперамент.

– Знаю, что дела идут паршиво, – Тёрка поставила передо мной бокал. – Я навела о тебе справки.

"Вот и отлично! – Я понюхала содержимое. – Нет нужды врать".

– Собственно, поэтому я тебя и выцепила. Тебе нужны деньги, мне нужны услуги.

Она отпила глоток, на бокале осталась помада. Я подумала, что ей всегда шел алый цвет. Чёрное и алое – классическое сочетание. Я тоже отхлебнула и мстительно подумала, что для Кармен она крупновата. "И это мягко сказано".

– Знаю, что ты сейчас свободна. – Тёрка положила на стол фотографию. – И это нам на руку.

– Нам?

– Нам, Анюта, нам. Ты же не станешь отказываться от… – она написала на листочке сумму, я посчитала нули и подумала, что с Тёркой можно согласиться. По крайней мере, в этом вопросе. Глупо отказываться от таких денег.

– Так вот, – продолжила она, – это мой муж Валя. – Ноготь постучал по фотографической физиономии. – Я хочу, чтобы ты за ним присмотрела.

– В каком смысле?

В дверь кабинета поскреблись, и в щёлку протиснулся мужчина. "Протиснулся" можно сказать только фигурально, ибо в дверях стоял крупный высокий молодой мужчина. Самец. Я почему-то подумала о молодом благородном олене, что бежит по лесу, оглашая окрестности трубным гласом. "Он бежал и сильные рога, задевали тучи-облака. – Песню про лесного оленя помните? – И казалось будто бы над ним, становилась небо голубым".

– Прошу прощения, – пророкотал мужчина. – Тереса Ивановна, срочное дело…

Тёрка нахмурилась, молодой человек оборвал фразу на полуслове.

– Меня нет, – коротко скомандовала начальница. – Ещё двадцать шесть минут.

Ни для кого.

Дверь немедленно затворилась. "Какая точность!" – изумилась я и спросила:

– Коллега?

– Секретарь. – Тёрка сделала ещё глоток. – Исполнителен. Обходителен. Глуп.

Последнее свойство мне показалось сомнительным (для мужчины), и я уточнила, зачем тогда держать такого секретаря?

Она посмотрела на меня сверху вниз.

– Не приходится выгибать шею, когда целуешь.

"Ага! – подумала я. – Кармен есть, и Хосе нарисовался. Классика жанра, как же без Хосе?"

– А что муж? – я кивнула на фотографию. – Валя?

– У него… – Тёрка задумалась. Сделала жест, обрисовывая в воздухе окружность. – Как бы тебе объяснить… – Я посоветовала начать с начала, и она согласилась: – Валентин очень неплохой мужик. Мы давно в браке, и я до сих пор люблю его… во всяком случае, когда он меня не расстраивает. Он умный. Психотерапевт по специальности. Имеет клинику… частный кабинет, в центре, около Манежной. Практика небольшая… Его клиенты весьма состоятельные люди.

"Пипец! – мысленно присвистнула я. – Где находится очередь за такими мужьями? И кто в ней крайний? Вы, мадам? Тогда я за вами!" Видимо мысли отразились на моём лице, и Тёрка посоветовала подкатать губу: "В этом яблочке сидит червяк, подруга! Не всё то золото, что блестит".

– Дело в том, что Валя работает с призраками.

– С покойниками? – уточнила я.

Тёрка скривилась и попросила не быть дурой.

– Есть люди, которые видят призраков. С такими пациентами и работает Валентин.

Это несколько меняло дело, однако, не слишком. "Мало ли кто чего видит? – решила я. – Лишь бы деньги платили. В конце концов, футбол или призраки, это личное дело каждого. Дядя Боря из второй квартиры до самой смерти с радиоприёмником разговаривал. Что характерно, в режиме диалога: сядет, бывало, на табуреточку, включит приёмник – и понеслась! Вопросы задаёт, ответы слушает, хохочет. Мне, говорит, с диктором интереснее беседовать, чем с вами с долбо… Он (диктор) человек интеллигентный, начитанный, не то, что вы".

Оказалось, что один из пациентов (посоветовавшись с загробным миром) предсказал Валентину скорую смерть. Скорую и скоропостижную. Что-то в стиле отравления сильнодействующим ядом, или ножом по горлу. Как пел Высоцкий: "Балкон бы, что ли сверху или автобус пополам". На психотерапевта это призрачное откровение подействовало угнетающе: он отдалился от жены, стал молчалив и замкнут. Убрал в доме все зеркала, сказав, что это окна в иной мир и от них тоже исходит угроза. Логика такая, что смертельный удар можно получить не только от человека, но и от призрака.

Мне Тёрка предлагала проследить за мужем, но не в банальном полицейском смысле этого слова, а… творчески:

– С огоньком. – Она нарисовала пальцем замысловатую спиральку. – Войти к нему в доверие, подружиться.

– Может быть, стать пациенткой? – предложила я.

Тёрка ответила, что этот вариант она рассматривала и решила оставить на крайний случай. Как запасной: "Сфера скользкая, неизвестно, как всё обернётся".

– Ты стройная, глазастая, одеваешься стильно, с тобою есть о чём поговорить. Ты вообще в его вкусе, Анька. Познакомьтесь… сходите, я не знаю… в театр, в ресторан, посидите вечерок, послушайте музыку, потанцуйте…

На столе образовалась пачечка денег в палец толщиной – на "текущие расходы".

Тёрка сказала, что в четверг, то есть завтра, у Валентина плэнеры. Это лучший способ познакомиться ненавязчиво и естественно.

– Он ходит в картинную галерею, подолгу сидит перед каждой картиной, выискивает призраков.

"О-о-о! – подумала я. – Гонорар-то придётся отрабатывать сполна. Какие тут глазки и танцы с бубнами, тут бригаду из психушки нужно держать у подъезда".


Сложнее всего, оказалось, подобрать одежду. Я должна была понравиться Валентину – это как минимум, – и не отпугнуть его. «Фиолетовое полупальто и синяя блузка? – я стояла перед зеркалом целый час, но так и не выбрала „боевого оперения“. – Интересно, как шизики относятся к фиолетовому цвету?» Считается, что фиолетовый цвет – цвет художников и поэтов, а все они немножко… того.

Мои опасения оказались напрасны. Контакт с клиентом произошел легко и непринуждённо. Я купила билет, прошла на выставку. Цокот каблуков о паркет взлетал к высоким потолкам и растекался эхом, как волна. Стрелки показывали четверть одиннадцатого – тихий час для старушек смотрительниц и охранников супермаркетов – блаженное время. Валентина нашла без труда, он сидел перед Иваном Грозным, убивающим своего сына. Один в целом зале. В соседней комнате бродил затерявшийся китаец, но он не мог доставить хлопот. Я неслышно подошла и остановилась чуть позади Валентина. Вгляделась в картину. Через пять минут созерцания мне стало казаться, что полотно втягивает меня внутрь, что я попала в невидимый водоворот, и он пытается протянуть меня сквозь узкое горлышко невидимой воронки. Переломав, при этом, все кости и разодрав в клочья плоть. Почти физически я чувствовала боль Ивана Грозного.

– Великий художник, – произнёс Валентин, не поворачивая головы. Обращался он явно ко мне. – Репин. Ему удалось удивительно тонко передать эмоции Иванов.

– Иванов?

– Сына тоже звали Иваном.

Валентин встал, протянул мне руку, представился. Ладонь его была мягкой и безвольной, как у плюшевого мишки. Я ответила, что меня зовут Анна, и что я… на мгновение я замешкалась, так как совсем не подготовила "легенды". Брякнула первое, что пришло в голову: искусствовед. Он рассмеялся и сказал, что этого не может быть.

– Искусствоведы вашего поколения учат картины по учебникам. Они не пытаются их чувствовать. – Валентин улыбался светло и грустно. – А вы её почувствовали, я это видел. – И признался: – Я наблюдал за вами. Вы отражались в оконном стекле.

Он заглянул мне в глаза, и я почувствовала, что наступает важный момент. Или я заарканю его немедленно, или нет.

Полагаю, опытный ковбой за мгновение до броска лассо уже чувствует, как оно полетит – удачно или нет, – и охватит ли на шею быка. Внутренний голос мне подсказал, что я своё лассо бросила верно – Валя будет моим.

Я рассказала про воронку, и про "чувство постороннего" – этот термин я вычитала вчера в Википедии.

– А где? – Валентин заинтересовался. – В каком месте на картине? Вы ведь рассматривали картину как бы частями?

Я потупилась, сказала, что не успела разобраться.

– Вот тут, слева от фигур, – Валентин указал жестом место, – смотрите внимательнее, вглядывайтесь в драпировку. Пройдите взглядом вдоль тени… прямо по её контуру от самого низа, а потом расфокусируйте взгляд. Смотрите сквозь полотно, за границы пространства.

Я послушно скосилась, следуя инструкциям. Естественно ничего не рассмотрела, кроме багрового тумана – в глазах началась резь.

– Вижу! – соврала с томным придыханием. – Лицо. Лицо?

Он кивнул. Потом посмотрел на часы, охнул, сказал, что ему пора бежать и вышел из зала. Осталась только я, два Ивана, старушка-смотрительница и китаец – он всё ещё жужжал в соседнем зале, как назойливая муха.


Контакт состоялся, и это хорошо. С другой стороны, думала я, мы не познакомились. Рукопожатие и обмен именами нельзя считать знакомством – просто формальная вежливость. И это плохо.

Я просчитывала следующий шаг. "Позвонить Тёрке? Спросить совета?" – этого мне не хотелось, душа (у меня душа поэта) и проснувшееся чутьё ищейки требовали самостоятельности. "И не нужно бояться совершить ошибку. Милая добрая оплошность всегда украшает женщину". Решила, что возьму машину и прослежу за "клиентом" от его клиники. "Изучу его распорядок дня, плюс увижу кто пользуется его услугами".

На следующее утро я заняла наблюдательную позицию. Из переулка прекрасно просматривалась серая стальная дверь, под круглым козырьком, маленький ухоженный газон, украшенный кустами барбариса и машина Валентина.

В шестнадцать тридцать доктор вышел из клиники и сел в машину. До этого времени ни один клиент не обеспокоил психотерапевта своими душевными проблемами. Мне это показалось странным. "Хотя?.. – я завела двигатель. – Это гриппом и насморком болеют массово. Психические заболевания – дело тонкое". И ещё я задумалась (на краткую секундочку), передаются ли психические заболевания половым путём?

Слежка переходила в активную фазу – фазу преследования. Попетляв через центр мы выехали в старый город: узкие улицы, кирпичные дома времён Петра, доски фасадов, покрытые серой патиной, кованые заборы (затейливые финтифлюшки, ромашки, листики). "Хотелось же мастерам, – пришла мысль, – тратить силы на такие безделушки?"

По пути Валентин заехал в супермаркет, вышел с пакетом продуктов – это я заключила по длинному французскому батону и пучку зелени, что выглядывали из пакета на Свет Божий.

У одноэтажного синего дома Валентин остановился. Я проехала немного дальше и тоже остановилась. Более всего, дом напоминал каменный барак – длинным своим приземистым видом и ровным рядом маленьких узких окошечек-бойниц. "Или конюшню", – такая появилась ассоциация. Над домом кто-то укрепил деревянный восьмиконечный крест. Это произошло очень давно: от времени и ветра крест покосился, почти коснувшись крыши длинной перекладиной. "Может быть, здесь кельи монахов? Были…"

Валентин закрыл машину, взял пакет и вошел в парадное. Высокая деревянная дверь скрипнула и захлопнулась со звуком "Ум-па-бы". "Дубовая", – решила я и в который раз за сегодняшний день задумалась, что мне теперь делать? Ждать? Следить из машины? Войти следом? Шпионского образования катастрофически не хватало.

Пока я ломала голову, пятое от угла окно распахнулось, Валентин – вне сомнений это был он – раздвинул шторы. До меня донеслась фраза о пользе свежего воздуха и необходимости проветривать помещение. Говорил Валентин странным тоном: во-первых, нарочито громко, так, что я без труда расслышала фразу, а во-вторых, с менторскими интонациями в голосе. Так разговаривают опытные врачи с пациентами-подростками. Если те, вдруг, решат, что стали слишком взрослыми, чтобы слушаться чьих-либо советов.

Я развернула машину, припарковалась на другой стороне улицы. Отсюда было видно парадное и распахнутое окно. Ждать пришлось недолго, минут через двадцать Валентин вышел, резко, с визгом шин развернулся и уехал. Моя рука потянулась к замку зажигания, однако не повернула ключа. Почему? Не знаю, считайте это чутьём. Той самой женской проницательностью, что не поддаётся психоанализу.

Когда Валентин входил дом, он был в приподнятом настроении (кажется, мурлыкал под нос песенку), а вышел, как бы это сказать… подавленным. "Подавленный" – это слово часто повторяла Тёрка.

Я включила аварийную сигнализацию (на всякий случай), закрыла машину и направилась к дому. "Скажу, что… что машина сломалась, что я забыла телефон и что мне требуется помощь. Попрошу позвонить – вполне правдоподобная байка".

В парадном пахло сыростью, кислыми помидорами и чем-то ещё… этот запах было сложно идентифицировать. Полагаю, так пахнет в фамильных склепах – чем-то дремучим. "Идеальное место для убийства, – подумала я. – Потрясающие декорации и освещение, – лампочка под потолком покачивалась на шнуре. – Обстановка соответствует".

Половицы скрипели и прогибались под ногами. Я шла вдоль ряда дверей, прикидывая какая из них "моя". К счастью, на каждое окно приходилась ровно половина двери.

На мой стук откликнулась старушка, отворила дверь и вопросительно умилилась всем своим морщинистым лицом. Хотелось бы сказать, что она была мила, только это стало бы ложью. Старушка не была милой, хотя и очень старалась – улыбалась и искрилась выцветшими глазами. Её портила большая родинка на подбородке (дававшая "почву" трём элегантно изогнувшимся волосинкам), и значительный недостаток зубов. Из-за этой своей особенности старушка пикантно пришепётывала.

Поздоровавшись, я спросила можно ли позвонить, и простецки развела руками – мол, извините, что причиняю неудобства, но все мы люди, все человеки, и неприятности случаются у каждого – так уверяет Библия.

Старушка показала на телефонный аппарат в углу комнаты и спросила, хочу ли я чаю? "Гости так редко заглядывают ко мне, милочка, и я так рада поболтать на светские темы". Я ответила на приглашение нейтральным: "И-э-э…", и это мычание старуха приняла за твёрдое modus vivendi (согласие, лат.). Она прошла на кухню (маленький закуток отделённый ширмой и комодом от остального пространства), спросила, возвысив голос:

– Что ныне творится в свете, дорогая моя? – Загремела посудой. – Какие дела там творятся?

"Принц Чарльз и королева здоровы, – мысленно ответила я. – Передают горячий и пламенный пионерский привет!"

На языке вертелся вопрос, какой именно свет она имеет в виду? Этот? Или тот? "Иными словами: верхний или нижний?" Однако спрашивать было неловко, и я промолчала. Сделала вид, что занята телефоном.

"Позвоню на мобильный. – Я подняла трубку. – Пусть определится номер". Не понимаю почему, но это единственное разумное действо пришло мне в голову. Главное было моментально дать отбой, лишь только тявкнет в сумочке мой телефон.

В кухне зашумела вода, чиркнула спичка. На стуле, не распакованный, лежал пакет с продуктами (я заметила его только теперь). Старушка вынесла чайный сервиз, стала протирать чашки полотенцем сомнительной чистоты. Я отвернулась, чтобы не видеть, как одна рухлядь пачкает другую, стала рассматривать обои. Сине-серые пятна складывался в какой-то странный, подсознательно знакомый рисунок. "Где-то я это видела". Ромбы-прямоугольники медленно поплыли перед глазами, как танцующие арлекины. "Репин, – подсказала память, – Ваня Грозный привёл в исполнение…"

"Что я здесь делаю? Зачем я припёрлась, дурында? Что надеялась обнаружить?" От мысли, что липкую чашку придётся подносить ко рту, сделалось дурно. Бочком я пробралась к двери и, не попрощавшись, выскочила наружу.

– Заходите как-нибудь, милочка! – неслось вослед.

"Ещё чего!" Я глубоко вздохнула и прислонилась к стене. Сумрачный коридор казался теперь райским местом, почти кущами. Опасность миновала, однако колени противно дрожали.

Дверь напротив – обычная стальная дверь, душевного мышиного оттенка – распахнулась, в коридор вышла женщина. Обычная наша советская тётка. У меня камень с души упал, захотелось возопить, подобно герою Семёна Фарады из "Чародеев": "Люди! Здесь есть люди!"

Очевидно, мой эмоциональный порыв отразился на лице – женщина удивлённо оглядела меня с ног до головы, и принялась запирать замки, заслонившись крепкой спиною. Замков было много.

– Скажите… – произнесла я, не зная толком, о чём хочу спросить. – А…

– Вы к Лидии Степановне? – помогла тётка. – Так померла она.

– Давно?

– Года два уж.

– Понятно.

"С кем же я тогда беседовала?" – повис незаданный вопрос.

Я ещё раз поблагодарила тётку, и мы медленно пошли по коридору. Как две закадычные подруги. Я соврала, что двоюродная племянница старушки, что ныне проездом в городе (Из Москвы в Ялту) и вот: "Решила зайти. Повидаться. Проведать любимую родственницу". Тётка язвительно отметила, что милочка не больно-то спешила! Я покорно склонила голову, мол, ваша правда – не успели.

– А за квартирой кто-нибудь смотрит? – спросила я.

– А кому оно надо? – вопросом ответила тётка. – За чем там смотреть? Вода перекрыта, газ выключен. Кошка была, так и она сдохла… следом за старухой. Нет, – тётка зыркнула на меня проницательно, – никто сюда не заглядывает. Ты первая за два года.

На улице я обернулась, посмотрела внимательно. Таинственное окно было закрыто и занавески плотно задёрнуты. И всё же, могу в этом поклясться, за занавесками кто-то стоял. И держал на руках кошку.

"Я сошла с ума! – пронеслась шальная мыслишка. – Какая досада".

Часы показывали половину шестого.

"Если Валентин трудоголик, – думала я, – он вернулся в лечебницу. И я смогу с ним поговорить". Идея казалась правильной. Во-первых, мне теперь есть, что рассказать психотерапевту. Во-вторых, уже пора пойти на сближение. Ресторан, танцы, музыка, так, кажется, хотела Тёрка? Так и будет.

В глубине души я надеялась, что Валентин уехал. В этом случае можно будет взмахнуть рукой: я выполнила дневную норму! И со спокойной совестью отправиться домой, в свою уютную двухкомнатную квартирку. Поужинать, почитать журнал о жизни богатых и красивых и заснуть сном праведника. Слишком много получилось впечатлений для одного дня.

Могла ли я тогда подозревать, что приключения только начинаются? Что этот день ещё в самом разгаре и окончится он далеко за полночь.


Валентин оказался на рабочем месте – если кабинет психотерапевта можно считать рабочим местом.

Я осмотрелась. Определение "плюшевый" более всего подходило этому местечку. Тёплые тона, мягкие формы, неяркий свет. Обычно на стенах висят дипломы и всяческие грамоты (это я знаю по фильмам), в этой клинике ничего подобного не было. Только у входной двери блестела бронзовая табличка: "Валентин Сергеевич Кугель. Врач-психотерапевт".

– Здравствуйте, доктор, – я протянула руку.

– Валентин, – поправил он, пожимая мою ладонь. – Мы же сегодня познакомились.

Я кивнула, и сказала, что у меня проблемы. "Э… небольшие". Моя подруга порекомендовала психотерапевта. Конкретно – доктора Кугеля, как прекрасного специалиста и хорошего человека. И вообще…

Пока я говорила, Валентин рассматривал пылинки на своём столе. Их было немного – две или три штуки.

– У меня особая специфика, – заметил доктор, когда я закончила петь ему дифирамбы.

– Боюсь, что я, – румянец выступил на моих щеках, – именно по вашей специфике.

Он погладил карандашом усы, сказал, что лучше бы записаться на приём, оформить карточку и бумаги. Сделать, как заведено в его практике.

– Лечение, естественно, проходит анонимно, – он поднял на меня свои красивые мудрые глаза. – Даже я не знаю настоящих имён пациентов.

– Секретарь уже ушла, – сказала я с лёгким нажимом. – А мне очень нужна помощь.

– Это правда, – кивнул он. – Я говорю о секретаре. Она ушла. – Валентин всё ещё сомневался. – И вы хотите…

– Хочу! – инициативно согласилась я. – Очень!

Он сложил кончики пальцев, задумался и предложил начать с теста Люшера.

– Это несложное задание. Вам нужно выбирать цвета.

На столе он разложил разноцветные квадратики, попросил выбрать самый приятный. Когда я сделала выбор, доктор убрал этот квадратик, и предложил выбрать опять. Так продолжалось, пока на столе остался только один квадрат – жёлтый. Я не люблю этот цвет.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2