Алексей Борисов.

Глубокое погружение



скачать книгу бесплатно

Глубокое погружение

– Здравствуйте! Здесь нужен учитель французского языка?

– Да. Проходите!

Вчера, уходя, уже в дверях Коля сказал:

– Кстати, ты теперь все равно целыми днями дурака валяешь. У меня есть на примете адресок – там одна навороченная телка по сокровищницам мировой культуры тоскует. Сходи, порепетиторствуй, мужик у нее башляет, в накладе не останешься, – так что в это жилище я ступила, глазея по сторонам, как в Эрмитаже. И было, ради чего: от самого порога – сплошной ампир с массивными вкраплениями позднего рококо и раннего барокко – аж в глазах рябит! Можно представить, какова же будет моя будущая ученица! Судя по интерьеру, хозяин этих апартаментов мог позволить себе приобрести лучший экземпляр женской нарезки в радиусе нескольких парсеков…

Но действительность превосходила все ожидания: навстречу мне выступала настоящая Афродита, рождающаяся из пены жемчужного пеньюара – мадам явно относилась к той категории наших соотечественников, у которых утро завершается после файф-о-клока. Ослепительно правильное лицо античной скульптуры, плавные волны густых волос, осино-тонкая талия, роскошные бедра, превращающие всю ее фигуру в бесподобное подобие минойской амфоры… И невероятно пышный бюст, откровенно семафорящий сквозь полупрозрачную ткань блюдцами околососковых венцов цвета засахаренной вишни: «Не подходи! Получишь комплекс собственной неполноценности!»

– Присаживайтесь, пожалуйста! – у нее оказался грудной, переливчатый голос. – Вы ведь преподавательница? Видите ли, мой муж не позволяет мне работать, а, чтобы я окончательно не деградировала, решил занять меня изучением чего-нибудь полезного, ха-ха! Например, иностранного языка. Мол, тогда не будет стыдно прошвырнуться со мной за границу… И заодно утилизовать в качестве персональной переводчицы, – легкая усмешка пробежала по ее устам. – Садитесь же! – я невольно поймала себя на том, что стою перед своей будущей ученицей истуканом, не в силах поверить в то, что природа может позволить себе израсходовать столько своего великолепия лишь на одно лишь свое творение. – Давайте же начнем! – призывал ее переливчатый голос, и я, теряясь и роняя на стол конспекты, залепетала:

– Французский язык отличается от русского…

Так начались наши занятия. Я приходила к ней с утра, раскладывала на столе учебники и словари и начинала долдонить урок. Она же сидела в своем прелестном утреннем неглиже отстранено, расслабленно, глядя отсутствующим взором куда-то в окно, иногда рассеяно повторяя за мной чужеземные звуки и слова, иногда просто виновато улыбаясь в ответ на мою фразу и бормоча что-нибудь вроде: «Извините, я не расслышала. Просто немного задумалась», – и на этом все мои педагогические потуги наглухо клинило. Она буквально наполняла пространство вокруг себя парадоксальной смесью эротизма и сонно-величавой апатии. Стоило мне поднять глаза, и я плыла в мареве излучаемого ею гипнотического, чувственного тепла. Я не смела даже попросить ее быть внимательнее и пугливо утыкалась обратно в учебник, бормоча лингвистическое занудство.

Не скажу, чтобы я была большой энтузиасткой педагогики.

Во всяком случае, безболезненно пережила тот факт, что после института не удалось устроиться в школу по специальности. Но фиаско всех моих попыток преподавать этой женщине, обучить, передать ей знания или просто хоть как-то привлечь ее внимание к тому, что я ей говорю, все более выводило меня из себя. Временами мне даже приходила мысль, не страдает ли моя удивительная подопечная начальной формой какого-нибудь умственного расстройства; в ее летаргической отстраненности от всего на свете была загадка, которую я не могла разгадать, и это было по-настоящему мучительно, создавало ощущение томительной подвешенности, собственной никчемности.

Все валилось из рук. Даже наши встречи с Николаем, раньше – яркие, бурные, фантасмагорические, стали пресно-протокольными, неживыми, и весь ход серого и пустого дня сосредотачивался на одном устремлении: дождаться утра, войти в наполненную магической аурой этой женщины комнату и снова начать разгадывать ее тайну; вбивать ей в голову французские падежи и склонения, пытаясь угадать, вызывают ли в ее сознании хоть какой-нибудь отклик мои педагогические потуги.

При этом она вовсе не была глупа. В редкие минуты «пробуждений» демонстрировала цепкий ум, неплохую эрудицию, могла запросто процитировать какого-нибудь поэта – Тютчева или Бальмонта, Лермонтова или Блока. Когда удавалось задержать ее внимание, прекрасно усваивала учебный материал, легко запоминала большие куски словаря. Но это получалось так редко!

Я чувствовала, что должна найти некий ключик к этому прекрасному ларцу, как-то проникнуть внутрь него, переполошить, внедриться, угнездиться, и тогда… Тогда…

Я не знала, что произойдет «тогда», но у меня было ощущение, что произойдет нечто чудесное, падет какая-то завеса, я получу какую-то неведомую силу, власть над этим погруженным в блаженную нирвану сфинксом, и я вдруг превращусь в то, чем мечтала стать в своем невинном детстве – строгой, но обожаемой своими учениками учительницей, властительницей умов и упоительным магнитом для десятков неотрывных и восторженных глаз!

Но у меня ничего не получалось

Я не выдержала в конце третьей недели занятий. Когда моя клиентка в очередной раз погрузилась в свою летаргию, со словами:

– Валерия Константиновна, вы меня совсем не слушаете! – поднялась и с показным усердием принялась собирать конспекты. – В конце концов, мне неудобно брать деньги ни за что! Наши уроки не имеют совершенно никакого смысла.

– Что вы, что вы! – встрепенулась моя подопечная. – Мне очень интересно! Говорите, говорите! Вы так хорошо рассказываете! Продолжайте, пожалуйста! – но уже к окончанию этой фразы было заметно, как ее глаза вновь затянулись сонной паволокой и обратились внутрь себя. – Не уходите, я вас очень прошу, – совсем слабо выговорила она и неожиданно коснулась моей кисти своими детски-пухлыми, лучащимися теплом пальцами.

– Но… Но… Но так, как мы занимались до сих пор, продолжать невозможно, – конспекты вывалились из моих рук. – Попробуйте концентрировать внимание. Надо что-нибудь придумать, – мысли каруселью неслись в моей голове. – Давайте хотя бы попробуем сценки разыгрывать. Диалоги. Как в школе, на уроках.

– Ах, да! Да! – моя подопечная вдруг развеселилась, совсем как девочка. – Конечно, мы будем разыгрывать сценки! Это же замечательно! – я не была уверена в том, что она отчетливо сознает, о чем идет речь, но вновь подсела к столу, плотно и решительно, почти уперлась коленками в ее колени, уставилась, гипнотизируя, в ее бездумные зеленые глаза:

– Тогда так. Представьте, что мы едем в поезде. «Париж-Марсель». Купе. Нас двое. Нам надо познакомиться. Bon jour, madame! Je m’apelle Jean. Quelle l’heur est il?11
  Добрый день, мадам! Меня зовут Жан. Который час?


[Закрыть]
– выговорила я стандартную фразу.

– Tu s’apelle Jean?22
  Тебя зовут Жан?


[Закрыть]
– неожиданно складно ответила моя ученица. – Tres amusant!33
  Очень удивительно!


[Закрыть]
Но нет! Тогда надо не так! – она вскочила и выбежала из комнаты, но через полминуты вернулась, держа в руках старомодную мохнатую кепку и какой-то совершенно клошарский пиджак. – Пожалуйста, оденьте вот это! Я вас очень прошу. Давайте еще раз, ну, пожалуйста, – она предвкушающе уселась напротив и окатила меня из своих глаз целым водопадом чуть ироничного восторга. – Ко мне так давно никто не клеился! Тем более – настоящий француз!

– Bon jour, madame! Je m’apelle Jean, – в мохнатой кепке с выгнутым козырьком и свисающем ниже колен пиджаке я выглядела как настоящий гаврош. – Quelle l’heur est il?

– Il est… Il est44
  Сейчас…Сейчас


[Закрыть]
, – чуточку замешкалась моя партнерша, вскидывая глаза на часы, – demi a douze!55
  половина двенадцатого!


[Закрыть]
Правильно, ведь да? – новый водопадик изумрудного света. – Давайте дальше! О чем еще говорят французы, когда пристают к барышням? О погоде? – и у нас неожиданно все пошло на лад. Мы говорили, говорили, путая слова, запинаясь, смеясь нелепостям и ошибкам, крича и волнуясь, и у нас все получалось. Минуты понеслись вихрем, часы летели один за другим, и я и не заметила, что мне пора уходить, что урок давно окончился:

– Извините, Валерия, – я потихоньку стала опускать обращение к ней по отчеству, – мне надо бежать. Я бы с удовольствием, но, понимаете… У меня rеndez-vous66
  свидание


[Закрыть]
. Очень нужная встреча. Я уже опаздываю…

– Счастливая! Конечно, беги! – она откинулась на своем кресле, блаженно потянулась, закидывая за голову кисти рук, и я с неожиданным, щемящим чувством увидела, как ее грандиозные груди глыбятся, подобно массивным прибрежным валунам, вздымая и натягивая сосками невесомую ткань пеньюара. На какой-то миг представила себе, что она чувствует, ощущает этими своими фантастическими полушариями, когда ее ласкают, мнут, тискают крепкие мужские руки, и меня обдало жаром.

– А для француза вы, месье Жан, очень застенчивый кавалер, – с металлическими, скребущими нотками вдруг заговорила Валерия. – Могли хотя бы взять меня за руку. А то и попытаться поцеловать! – в ответ я вспыхнула, фыркнула, пробормотав что-то несуразное, рванулась к двери. – Нет способа чудесней изучать язык страны иной, чем считывая слова и фразы с уст любимых! – торжествующе декламирует мне вслед Валерия Константиновна, и я, затормозив у самой двери, растерянно демонстрирую зачатки эрудиции:

– Байрон. Кажется, “Корсар”, – моя ученица подтверждает:

– Очень вольный перевод… Удачи тебе! До завтра!

– А domain!77
  до завтра!


[Закрыть]
– я вываливаюсь из будуара Валерии, сомнабулически бреду по коридору, размеченному атлантами и кариатидами, словно верстовыми столбами, и вдруг понимаю, что мои уроки прошли отнюдь не даром. Моя ученица знает и понимает гораздо больше, чем представлялось мне. Просто настолько пренебрегает мною, что не считает нужным показывать мне это.

И все-таки я достала ее своим поездом «Париж -Марсель»!


Конечно, дела обстояли далеко не так чудесно, как мне представлялось в день моего «педагогического прорыва». Уже на следующее утро Валерия встретила меня рассеянно, погруженная в собственные непроницаемые мысли, слушала невнимательно, отвечала невпопад. «Месье Жан» не вызвал никакой реакции, поезд «Париж-Марсель» намертво застрял на глухом полустанке неправильных глаголов. Я билась о ее безучастность, как рыба об лед. Наконец, после четвертой попытки вдолбить в безмятежное чело моей подопечной формы глагола etre, я решилась «разбудить» ее:

– Валерия, у нас все так хорошо шло вчера! А сейчас опять уходит время впустую. Что случилось?

– Вчера? – она обернулась, и ее изумительные глаза плавно обволокли меня изумрудным коконом своего сияния. – Что было вчера? Ах, да, да, извините пожалуйста, я опять забылась. Все думаю вот. Думаю, и не знаю, что мне придумать, – она оценивающе взвесила взглядом мою мордашку. – В принципе – обычная ерунда. Маленькие неполадки в двухместной палатке… Видите ли, у меня есть муж – хороший, богатый и сильный муж, и он держит меня в холе, довольстве и почтении, и еще у него есть любовница.

– Как?! – я округлила глаза. – Он вас не любит? – сама идея измены этой женщине представлялась мне святотатственной – чего же еще тогда надо этим свиньям-мужикам?

– Любит – не любит… Жизнь ведь не считалочка… Конечно, любит, – голос ее странно заскрежетал, – все, как полагается, со всеми причитающимися аксессуарами! Но ее – ту женщину – он вожделеет! Он дышит ею, он приходит от нее, будто живой водой омытый!

– Не может быть! – я подалась к ней. – Да любой мужик полжизни отдаст за то, чтобы просто постоять возле вас! Ваш благоверный просто сумасшедший!

– Правда? Вы замужем?

– Нет! Но все равно!..

– Однако у тебя есть кто-то?

– Да, да, конечно! – у меня почему-то быстро сохло во рту.

– И ты счастлива с ним?

– Да, да! – господи, счастлива ли я с Колей? О, нет, слова «счастливы», «счастье» слишком плоски, мелки, чтобы определять такие вещи! Он – он мне просто необходим, без него все на свете теряет смысл!

Клька врывается в мое пустопорожнее девичье существование как смерч, как ураган, и оплодотворяет его собой – своим смехом, своим медвежачьим жизнелюбием, своей жаждой схватить, познать, захапать весь мир! Он как сосульку растворяет меня в себе, и на вершине нашего слияния простой биологический акт превращается в пуповину, связывающую меня со всей громадной, бурлящей Вселенной, со всеми делами и судьбами, которые в ней вершатся! Во всяком случае, так мне казалось, и разве такое передашь словами?

– Кто он у тебя?

– Так, ничего особенного. Шоферит. Возит на «Мерсе» новорусского братка. После обеда бизнюк блюдет полуденную сиесту, а мы с Колей устраиваем свою маленькую фиесту! – прихвастнула я; меня тянуло говорить, рассказывать ей все, все, раскрываться – лишь бы она меня слушала!

– Расскажи, как вы познакомились?

– Мокли на остановке под дождем. Он был так похож на лохматого бездомного барбоса. Я пустила его под зонтик…

– Чудесно! Какая ты счастливая! А он как-нибудь называет тебя по-особому?

– Да. «Орешек», – я застенчиво хихикнула. У меня смуглое личико с заостренным подбородком, ко мне легко пристает загар, и вообще, я – тонкая и гибкая, как ореховый пруток, и грудки у меня небольшие, но упругие и стоят торчком, как готовые лопнуть почки, и тогда, в наш первый раз, трогая меня, Коля шептал: «Орешек… Орешек…»

– Что же вы не поженитесь?

– Да он уже женат… Обещает, конечно, развестись, но даже не слишком старается, чтобы я поверила… Да и где жить? Встречаться, и то приходится, пока родителей нет дома. Мама пойдет на пенсию, и получится в точности по Беранже: «А в сентябре прощай любовь!»

– Как я вам завидую, – с неожиданной искренностью вздохнула Валерия. – Однако, на чем мы остановились? Месье Жан? – на ее губах вновь возникла неуловимо-ироничная и, одновременно, чарующая улыбка. – Куда мы поедем сегодня? В Марсель? Бордо? Может, на самолете в Нью-Йорк? Хотите? Я подойду на роль стюардессы? – она приподнялась с кресла, в служебном полупоклоне склонилась ко мне: – Messeur Jean! Voulez vous un caf??88
  Месье Жан! Не хотите ли кофе?


[Закрыть]
Нет, нет, подожди секундочку! Театр начинается с вешалки и для артиста! – она вышла из комнаты и вернулась вновь, но уже в «униформе стюардессы» – коротенькой темно-синей плиссированной юбочке, почти полностью открывающей божественной полноты бедра, и голубой сорочке, расстегнутой на две верхние пуговицы, с салфеткой на согнутой руке. – Месье Жан! Как я вам? Voulez vous quelque chose?99
  Хотите еще чего-нибудь?


[Закрыть]
– она вновь наклонилась ко мне, и я увидела в вырезе сорочки, как тяжело качнулись ее груди, натягивая и почти разрывая ткань сорочки. Будь на моем месте мужчина… Мама! На авиалинии с такой стюардессой самолеты ломились бы от наплыва пассажиров!

– Un verre d’eau… Et un marceau de pain1010
  Стакан воды… И кусочек хлеба


[Закрыть]
.

– И… И… О чем еще спрашивают стюардессы? Нет, ну так невозможно! – Валерия рассмеялась, отбрасывая салфетку. – Я так не могу! Одновременно и придумывать, что может сказать стюардесса, и переводить это на французский… Это выше моих умственных способностей! У меня нет профессиональных навыков стюардессы! Орешек, надо написать сначала какую-нибудь шпаргалку! Сегодня я – стюардесса, завтра – медсестра… как в немецком кино! Хотя бы знать, о чем говорить.. В школе, в театральном кружке мы так всегда делали, да! Мы даже ставили «Сирано де Бержерака»! В десятом классе!

– Ты была Роксаной?

– Oui!1111
  Да!


[Закрыть]
Как ты угадала?

– Дедукция! – я еще раз окинула взглядом ее фигуру. – От тебя, наверное, все мальчишки в классе были без ума.

– Ах, оставь! Но я до сих пор помню заключительную сцену в парке сестер Святого Креста. Ту, в которой смертельно раненный Сирано приходит к Роксане. Со знаменитых слов: «Ну, что ж, моя газета сегодня запоздала – в первый раз за десять лет? И вам не стыдно?»

– А ты попробуй пересказать по-французски!

– А ты будешь помогать? – с внезапным азартом переспросила Валерия. – Нет, подожди, подожди… Я сама! Mon journal est retarde aujourd’hui1212
  Моя газета запоздала сегодня


[Закрыть]
, – и, то запинаясь, то, будто с размаху, выпаливая целые фразы, она заговорила – красиво, правильно, словно знала французский язык с рождения, и это знание должно было в ней только пробудиться. Я едва успевала подсказывать ей еще незнакомые слова и обороты и вставлять реплики за Бержерака, насколько помнила пьесу. Но если я где-то и отклонялась от текста, Валерия не замечала: она превратилась в настоящую Роксану – пылкую, открывающую себе волшебную тайну многолетнего преклонения и горечь упущенных шансов. И без того прекрасное лицо ее осветилось воодушевлением; в голосе звучали то боль, то ласка, и почти незнакомые ей слова и выражения чужеземного языка срывались с ее уст с неожиданной и восхитительно верной грацией, как если бы она родилась и выросла на родине великого Ростана и впитала в себя дух Франции и ее речи.

Это было чудесно. Я невольно подумала, что в ней проснулось некое старое воспоминание, память о какой-нибудь прошлой, школьной влюбленности, о том, как она лет пятнадцать назад играла с каким-нибудь мальчиком эту сцену, и они объяснялись друг другу в любви, не смея произнести единственные слова «взаправду» и произнося их вновь и вновь «понарошку», в личинах трагических героев…

Когда мы закончили, я могла бы смело отпустить Валерию хоть в Париж, хоть в Марсель. За эти полдня она узнала больше, чем за все предыдущие недели наших занятий. Но главное – главное – найдена дорога к обладанию, повелеванию этим сфинксом! У нее удивительная память, она фантастически артистична, бесподобно вживается в роль, буквально живет в образе. Ее увлекает перевоплощение, в нем она явно находит отдушину, простор для своей сильной, ищущей натуры!

Сколько пьес еще написал Ростан? “Принцессу грёз”, “Романтики”, “Шантеклер”? Конечно, за Ануя или Корнеля нам браться рано, но, к примеру, Мольер… Нет, нет, у нее явная тяга к романтико-героическим образам! Возможно, лучше всего Виктор Гюго. «Эрнани»? А Бомарше, Бомарше! Как я могла забыть про Бомарше? Она будет просто чудо в роли Розины!

Это настоящее открытие, тема для диссертации. «Преподавание французского языка методом глубокого погружения в театральный образ». Кстати, почему бы мне не поступить в аспирантуру? Аспирантам ведь платят вполне приличную стипендию?

Надо только набрать материал, довести до полного успеха занятия с Валерией. Может, записывать наши уроки на диктофон? Снимать на мобильник? А я… Я… Как я буду выглядеть перед лицом диссертационной комиссии в роли Фигаро или, допустим, князя Рюделя? Мой мальчишеский голосок и грозные, гневные фразы! Такая ерунда, а может дискредитировать большую работу!

Ну почему, почему все романтические и героические драмы написаны под роли мужиков? Почему нет ничего подобного для женщин? Типа, мир погибает, а я его спасаю? Почему? Потому что все героические пьесы писали сволочи-мужики?

Вот она, дискриминация! Двойные стандарты!

Хотя, какую же такую героико-романтическую пьесу для шустрой нимфетки я хочу изобразить?

Я представила себе физиономии суровых дядь и теть из диссертационной комиссии и хихикнула. С диссертацией придется обождать. Но все равно! Мысль об аспирантуре смотрится аппетитно. В конце концов, где бедной девушке искать на старости лет женихов, как не под высокими потолками библиотечных залов?


После театрализации уроков дела у нас с Валерией пошли на лад. Процесс мою студентку увлек. Сначала мы пытались разыгрывать стандартные сценки из методичек, но неизменно возвращались к Ростану, к его героической саге про Сирано де Бержерака.

Почему?

Влекло ли ее необыкновенное дарование этого поэта, его чеканные и в то же время так сильно и неожиданно захватывающие душу стихи? Так верно и чутко находящие резонанс в сердце любого человека, если только тот хоть раз в жизни любил? Находила ли она в своей судьбе что-то, схожее с историей Роксаны? Или же ей, в школьные годы на репетициях театрального кружка зазубрившей перевод Щепкиной-Куперник, просто доставляло удовольствие повторение известного текста на языке оригинала – повторение звучное и сочное, первородное? Сравнение ритмов, каденса, и вызываемых эмоций, навеваемых чувств?

И все-таки чем дальше шли наши занятия, тем больше я склонялась к версии о первой влюбленности. Той самой – полудетской, отроческой, пьяняще головокружительной и всегда несчастной, которая, как зажившая и заросшая рана, вдруг начинает сладко и совершенно неожиданно свербить от совершенно отвлеченного, никак несвязанного, на первый взгляд, с обстоятельствами самого ранения напоминания. Как саднят усталые ноги, когда вечером, в туристический палатке, их вытянешь после долгого и изнурительного дневного похода. Как вдруг защемляет сердце, когда, разбирая свои старые школьные тетрадки, вдруг находишь между страниц засохший кленовый лист, сорванный когда-то, где-то, вместе с кем-то!

Разорванные билеты в кино… Промокашка с наивным рисунком, выполненным шариковой ручкой… Ох, как много тогда мог сказать такой рисунок, какие водовороты чувств закружить!

Но с годами мы становимся все беднее и беднее, и видим в вещах одни только вещи, в словах слышим только слова, и лишь иногда, на краткие моменты пробуждения – вот так, случайно наткнувшись в письменном столе или в старой сумке на кусочек собственного прошлого, погружаемся в тот удивительный мир, в котором классные комнаты были наполнены неслышным, но оглушительным звоном шпаг и шорохом мантилий, гимнастические залы превращались в площади Вероны и пустыри у Нельской башни, а рядовая школьная линейка – в смотр мушкетерских рот…

Моей же ученице повезло в том смысле, что в качестве весточки из того восхитительного отроческого мира досталась не истрепанная промокашка или затертый билет на вечерний сеанс, а целая пьеса, причем одно из лучших романтических произведений в истории мировой драматургии! Так стоит ли удивляться тому, что наши занятия ее так захватили?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2