Алексей Шепелёв.

Настоящая любовь / Грязная морковь



скачать книгу бесплатно

Издательский дом «Выбор Сенчина»


© Алексей А. Шепелёв, 2017


ISBN 978-5-4485-3845-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

<Часть первая. «Она была из тех девчонок…»>

Знайте, что ничего нет выше,

и сильнее, и здоровее, и полезнее

впредь для жизни, как хорошее

какое-нибудь воспоминание, и

особенно вынесенное ещё из детства,

из родительского дома.

Ф. Достоевский


Девы и юноши, вспомните,

Кого мы и что мы сегодня увидели.

В. Хлебников

«Она была из тех девчонок, которые нравятся всем. Которые могут разговаривать с каждым, могут тебе улыбнуться, пококетничать, ты можешь её проводить, подвезти – да хоть поднести на руках! – она может сесть к тебе на колени, и если ты ей каким-нибудь образом близок, она подарит тебе поцелуй. Но она не девочка лёгкого поведения, не пустая кокетка. Завтра она тебе нравится – ты ей нет, ты ей улыбнёшься – она нет, ты возьмёшь её под руку – она вырвется и уйдёт одна, ты подкатишь…» – тут у меня заболела рука, кисть (как обычно), я побежал в кухню, навёл чай и, глотая его горячим, как в лихорадке, опять взахлёб рвал бумагу непомерно твёрдым карандашом: «…ты подкатишь тачку – она пойдёт пешком, ты наденешь (sic!) новые штаны – она… ты полон надежды – она… с другим. Конечно, она далеко не со всеми. Каждому она уделяет разное количество своего внимания. С кем только флиртует, прикалывается, кому только улыбается или говорит приятные, нужные слова… Дело в том, что она, как другая девчонка, не может тебя обидеть. Она видит, что нравится тебе, и даёт надежду, хотя и малую, но всё-таки… Потом она даёт надежду другому, но тонкую нить связи с тобой не рвёт; ты знаешь, что дождёшься своей очереди: когда тебе будет грустно и тошно, она, как в первый раз, сядет к тебе на колени и согреет твою душу, греясь о твоё тело. Повторяю, что эта редкая девчонка умеет в наш лицемерный век, который с ней-то обошёлся пошло, зажав в тиски голого разврата / закрепощающей морали, быть порядочной и не закомплексованной».

Ввернув под конец психологического обобщения обобщение историческое, я пришёл в такое возбуждение, что даже не смог писать далее. «Вот только сейчас мне б эту Янку, я б её… я б ей…» Но вдруг я услышал её смех (совсем недалеко от моего дома) и тут же осёкся, тут же вспомнил о своей ссоре с матерью, из-за которой – то есть из-за ссоры – я, собственно, и уединился «со своей писаниной», в то время, оскорблённая, моя мама ушла к подруге (наверно, пить пиво и жаловаться). Но всё равно написанное казалось мне верхом совершенства, моего мастерства – я, главное, осознавал, что это только осколок гигантского айсберга будущего произведения.

Я было уж начал перечитывать в третий раз – на сей раз особенно удивляясь «неординарной», «хаотической» пунктуации – как пришла мать, да ещё с этой подругой, которую я не переношу и по сей день.

Я быстро облачился и выскочил из дому. Я спешил к Яночке. Но увидев издали, что рядом с ней два взрослых товарища, безотвязные, как слепни в зной, непринуждённо talk about sex, я струсил и бессознательно побрёл опять домой. Только подойдя опять к двери и услышав визгливые голоса «родителей», я как бы очнулся и раздражился настолько, что поспешил (именно поспешил!) к Ленке, приехавшей позавчера из Москвы к бабушке – всего в двух домах от нашего. Вот что я написал, вернувшись со свидания:

«А вот сейчас (лето’96) сдал exams, приезжаю домой, раз – Леночка заследом прикатила. Пазсматрел издалека – ещё лучше, а шортики-то, кореш, шортики! Вернее не стоко шортики, скока ножки под ними. На другой день A.Sh. вечером помялся, покурился и пошёл х Леночки. Пастучел в окно. Матря11
  Диалектное «мать» (от «матерь»).


[Закрыть]
. „Можна Леначку?“ – „Зачема?“ – „Нада“. Ну и Леночка: „Прявет“. – „Прявет“ – „Как делишки, Мишка?“ – „О.К. о.b., малыш-ка“ – „Можть присядем?“ – „Присядим…“ Тут A.Sh. показал свои скуднейшие запасы русского языка слов. (Что не столь уж важно в деревне, а вот молчаниэ губително.) Под прессом обстоятельств (мать изредка выглядывала в окно) A.Sh. рассказал два анегдота, которые сам забыл… (кстати, совсем не люблю их рассказывать!), затем заметил вслух на небе одну звезду, что и впрямь было удивительно: обычно их много иль вообще нету… При расставании A.Sh. сказал, что „слёз и вешаний на шею не надо, иди откуда пришла“ [цитирую]. На неё это подействовало (не хочет, чтобы ушёл). Адназначно. Но на 1-й раз уйду. На 2-й раз…» — оченно, что сказать, убедительно!

И вообще, что за Леночка? Ещё год-другой назад она была обычной соседской девчушкой, прыткой и пучеглазой, похожей на образ с известной шоколадки, и называлась так же: «Алёнка». Красивенькая, да, была как кукляшка: светлокожая при чернявости волос, бровей и глаз, кажется, даже румяная, удивительно большеглазая и белозубая. А нынче, буквально через одно пропущенное лето, приезжает такая томно-бледная дылда под метр восемьдесят и зовётся «Леночка». Звонкий её смех, пусть и не такой заливистый, а наоборот, какой-то нервно-отрывистый, но всё тот же, по-прежнему раздаётся по околотку  только теперь не в яркости утра, не в стоячем дневном зное, когда, съездив подоить корову в стойло (тут тебе те же слепни) и напоив телка, все взрослые лежат на полу вповалку, нипочём такая жара лишь неугомонным деткам… а уже во вкрадчивой вечерней темени-прохладе, когда намаявшиеся старшие заходят в избу и занавешивают шторки, а в оградке под окнами распускаются ночецветные пахучие бутоны, называемые у нас «зарница».

На другой день, чуть свечерело, меня опять забрало – вдохновение – и я продолжал свою повесть (я уж решил, что это будет повесть, и наметил почти уж весь сюжет – то есть события уже к тому моменту произошли):

«Такие встречаются редко. Всегда на высоте! Такое разное в минуты радости, грусти или любовной агрессии лицо, но всегда милое, карие глаза, то смеющиеся, то пылающие, то играющие с ресницами в слёзные капли; пухленькие губки, поблёскивающие естественной розовой сочностью, то застывшие в надменной улыбке, то поджатые для раздумий, то раскрытые для поцелуя… необыкновенно красивые светлые волосы, прямые, распущенные, свободные, выделяющие её из всех других, с подобранными, перекрученными, вечно выпадающими, на которых и смотреть не хочется после её развевающихся, бешеных волос, мягких и упругих, словно мокрых… совсем редкие в деревне стройные длинные ноги, чуть-чуть широкие бёдра, делающие вид сзади совсем вызывающим при любом наряде, кроме дождевого плаща.

Многим Яночка не давала покоя, многие находили её точной Самантой Фокс, даже круче, но для одного она была больше, чем упавшая в наш мир отражением в грязной воде далёкая звезда, она была – любовь, судьба и жизнь».

Закруглив вышеозначенный пассаж, я поставил на новой страничке массивную римскую цифру один:

 
I
 

Но продолжать я не смог, тем более что вечером нет уединения (я пишу обычно ночью, где-то с 12 до 23, когда уже упомянутые пресловутые все спят, а я пришёл с улицы и «чифирю»). Всё-таки я не выдержал и зарисовал несколько «видов сзади» (ноги вместе, ноги на ширине плеч, ноги раздвинуты широко, сидя на корточках, сидя на корточках с неестественно раскоряченными ногами), прорисовывалась, естественно, только нижняя – средняя-нижняя – часть фигуры, остальное грубыми линиями уходило в пустоту. Хоть Яна и была одета рукою мастера в бикини (и сразу же – а не потом!), а всё равно я скомкал листы и сжёг их на плите. Вот Пушкин рисовал прямо в рукописи! Я хотел было набросать что-нибудь поприличнее – глаза, взгляд… волосы своей героини, но вовремя вспомнил, что чуть-чуть приукрасил эту деталь… Поймав себя на этом, я побежал опять к Ленке-соседке.

«На второй раз A.Sh. увидел на Леночки её изрезанную совсем малость коттонку (для красаты). A.Sh. в этой связи рассказал об алкаше, 25-летнем сынке хозяйки квартеры, который у нас прозывался Ауар Колчижинал Френд („наш колченогий друг“), как он порезал вены (причём третий надрез делал A.Sh. по евоной просьбе) (не себе). [Ну, это я может и слегка преувеличил.] Предложил Леночки свои услуги по разрезанию курточки (далее) (её), чтоб получилась котомка („Чьто это за хьрень?!“). Она отказалась, но A.Sh. настаивал и пытался снять, чтоб не резать на живом. В процессе сего A.Sh. заметил классные натянутые легенцы [да, такая вот транскрипция, да ещё с деревенским „г“! ] на ножках и решил совместить приятное с полезным, захотев стянуть и разрезать и их… на крики прибежала матря с палкой (оказывается, она наблюдала всё (зло) действо [честное девство!] из окна – было ещё не столь темно – и выбежала только из-за легенцев). Больше A.Sh. её не знал. Не продолжить дело Колчижинала! Ыднака пугвыцу всё же сорвал…»

Тоже мне малахольный, как огурец малосольный!  едва сам себе признал плагиат: как недавно Гонилой с Ромуськом П. – вот уж с кем ненавижу, что водит «дружбу»!  тянули её описать из-под колонки  те же самые леггинсы  такое только Сибабе впору!..

Причём по странному соответствию именно эти двое нас завидели, куда-то проходя, на лавочке – меня, видно, настолько увлекли коленки Ленки, что я никого и не заметил! Примотались в клубе, и сие записал я уже на следующее утро, так как в ночи меня изгоняли в пинки…


Здесь необходимо сделать авторское предисловие, которое я забыл сразу, иначе будет непонятно читателю. (Не жёстко, конечно, изгоняли  так, по-свойски, так сказать, дружески-напутственно; но речь не об этом.) Я сразу предупреждаю читателя, что разнообразия (то есть отличия от того, что дано до настоящего предисловия) не будет, равно как и особого отличия от моих уже известных произведений («Темь и грязь», «Козырной валет», «Новая сестра» и т. д. и т. п.). Посему призываю не читать из экономии времени.

Во-первых, настоящее произведение не собственно художественное, а конгломерат реальности (восстановленных дневниковых записей) и плохого (раннего) художественного произведения, вся художественность которого состоит только в «творческом преображении» (искажении) действительной жизни.

Во-вторых, я поясню, зачем вообще составлен этот коллаж. Цель – показать, как разнятся события действительности и выросшее на их основе художественное произведение, очень интересно, почему автор так их искажает. Я всегда с жадностью вгрызаюсь в биографии авторов, которые поразили меня своим творчеством – мне интересна личность. (Да не один я, я думаю; зачем их вообще пишут, да ещё в качестве отдела литературоведения.) Когда я уже три года спустя после написания повести «Настоящая любовь» читал её своим друзьям О. Т. и О. Ф., мне было даже стыдно. Шёл дождь, было мрачно и темно, горела свечка, они стояли на коленях и изредка прерывали меня криками «Гуру!» (и всё это заради профанации), я раздражался и стыдился, чувствуя фальшь там, где должен был идти основной пафос. Но что всегда действует стопроцентно – это сюжет, интрига. «А это правда было?», «А это правда?»  спрашивали они после про каждую мелочь. Тогда я решил написать ещё то, что было взаправду (восстановив дневниковые шифры и отрывки), и присовокупить к этой же «Настоящей любви». Теперь вот и выполняю.

В-третьих, для придания объёмности освещению проблемы соотношения реальности и квазиреальности, а также, так сказать, для заполнения объёмности я привожу ещё сохранившийся отрывок моего произведения «Метеорит» и «повесть» моего братца «Моё Солнце». «Метеорит» покажет, чем отличается произведение близкое к событиям жизни автора от произведения совсем условного, в данном случае конъюнктурного, а что всё-таки автор протащит куда угодно (вспомним, например, «Игрока» Достоевского). Братец покажет, как при равных условиях (одни родители, одно образование… всё одно!) выходит несколько разное (причём я писал первый вариант «Любви» в 10 классе, а он своё «Солнце» уже на 2 курсе).

А вообще, мне хочется пожелать всем большого удовольствия от прочтения и ещё – счастья в личной жизни.

А. Шепелёв
 
(«Настоящая любовь»)
 
 
I
 

Запала она в душу Слаю ещё классе в третьем. Он взрослел, рос над собой – преобразовывалось и росло его чувство к Яне. Когда учился Слай в 7 классе, погиб отец, и споткнулся Слай, больно упал, но поднялся и пошёл дальше по жизни. Было нелегко, но учился Слай отлично, все считали его скромным и трудолюбивым…

Я, помнится, зачеркнул слово «мальчиком» в конце и отложил рукопись покрасоваться (мне в те далёкие времена чрезвычайно нравилось всегда то, что я кропал). Читать я практически ничего не читал, а на журнале «Лит. учёба», разрывая его, пил чай, ставя на него раскалённую кружку с чифиром и переливая над ним в пиалу. Случайно я прочёл на странице 39 (№2 за 1988 г.): «Звали её Настей. Ещё с 9 класса Гена состоял в её планетной системе. Да, кажется, он эту грустную формулировку и сочинил: Настенька как Солнце, в центре, а вокруг по строгим орбитам вращаются мальчики-«планеты». Не ближе и не дальше, чем позволят Солнце и сложные взаимоотношения с планетами. Спутники, счастливые уже одною принадлежностью к системе этого Солнца, такого светлого и недоброго…

В системе было много тонкостей. Иногда Солнце вдруг переводило планету на новую орбиту, ближе или дальше от себя, чем прежняя. Почему? А оно одно…»

Я мгновенно растерзал эту злополучную страницу, а затем перешёл к первой своей. Только спустя дня 34 я кое-как восстановил (остались фрагменты) свою страничку и принялся писать вновь.

 
(«Настоящая любовь»)
 

В восьмом уже разрешила ему мать посещать родной сельский клуб. Задержался как-то он очень поздно, тайно наблюдая за Яной, тут приехали драться из соседнего села – полная машина пьяных с холодным оружием. Первого попавшегося протянули цепью по спине так, что шрам цел и сегодня. И вновь упал Слай, упал с высоты в острые камни. И долго лежал… но нашёл силы подняться. И было ему ещё трудней; к счастью, был он мал, и восстал, и начал жить. Девять классов закончил на отлично, с доброй репутацией, столь важной в селе.

Но был на пределе. Дальше учиться не хотел. Плавно, поэтапно помог ему отчим, добропорядочный мужчина средних лет, с которым мать познакомилась случайно на семинаре в Воронеже. Отец был всегда занят бесконечной колхозной работой, разрывался на части, домой, как говорила мать, приходил только спать, часто выпивал, был груб и придирчив, но Слай любил его. Отчим же совсем другой – тонкий, деликатный, начитанный, золотые руки. Сначала Слай относился к нему холодно, потом очень привязался – мать опять уехала, они жили вдвоём, из-за метели не было света почти две недели, и они, намаявшись за день, рано ложились спать, и длинные зимние ночи пролетали в разговоре под вой пурги. Такая поддержка в переходный период много значила для Слая. Но также плавно отчим изменился: стал груб, приходил домой всё позднее и пьянее, ругался, то плакался и пытался удавиться, то крушил мебель, бил Слая, унижал мать. При таком язвенном родителе Слай не мог слушать свою музыку, смотреть свои фильмы, заниматься упражнениями для спины, даже как надо подготовить уроки.

Здесь я опять вынужден проявиться с некоторой авторской аннотацией… А ведь правдоподобно, а? Если б вот не слишком причудливый подбор иных изобразительно-выразительных средств… Впрочем, не буду себя критиковать раннего – я и сейчас не хуже. Два слова о дневнике. По сути это даже и не дневник, а только его конспект, список списков, набор заголовков при датах, чтобы самому не забыть. Память образная у меня хорошая, а образы эти сами мне очень дороги, поэтому записывать все подробно мне не требовалось, да и лень. Теперь же, опираясь на конспекты, я легко кое-что восстановлю. Привожу для примера несколько дней из «дневника» (я использовал английский, чтоб никто из домашних не понял):

Sent. 2nd. YaNa walks. Moonlight on her… (зашифровано)

Sent. 6th. YAnA ANA.

Sent. 7th. Perekus’ Birthday party. No Yakha!!!

Sent. 8th. ReWansh – YAKHA DRINKING & HITTING P. & 01.

Oct. 1st. Seeee or not to see: Yana’s peaсsing…

– To pick or not to pick (тупик)?

Oct. 3,4th. YANA not wants to do (от и до)

Oct. 10th. Yakha.

You want to be a driver

But very often drink

You will to be a barfly

Because you cannot think.


И т. д. и т. п. в том же роде, иной раз с большими временными перерывами. Я постараюсь быть беспристрастным и бесприкрасным в сей монументальной реконструкции действительности. Вот, например:

 
(«Дневник»)
 
 
1
 

Летом я почти каждый день варил себе макароны-ракушки на ужин – их был целый мешок, многослойно-бумажный, 50-килограммовый; также присутствовал томатный соус в больших банках; резал в них ещё зелёный лук. Пригоняли коров (часов в 89), родители выходили, а я варил. Весь день (проснувшись часов в 1112) я думал, что не пойду больше на т. н. улицу, но изготовляя макароны и видя сгущение сумерек – сам этот холодный, влажный дух ночи, не только воздух, но и темь, и тишину, и звуки, и какую-то особенную ночную атмосферу,  я уже рвался туда и всё готов был отдать. Мне представлялась Яночка, к ней-то конкретно я и бежал. Но, вообще-то, конкретного тут мало – она ж мной особо не интересовалась. Если уж брать конкретнее, то иногда отчётливее представлялась мне Лиля, сестра Зама Н-са, а именно её длинные (почему-то ей всегда скрываемые в одежде) ноги… и я их целовал и т. п. (Я это всё и осознавал как особенность пылкой юношеской психики, когда образ «невесты» идеализируется, а вся грязь смывается на других, менее достойных особ; но всё это мне даже как-то внутренне нравилось.)

Теперь на столе лежал репчатый лук, было тоже восемь, но уж темно полностью. Впав в какое-то возбуждение, я даже не смог доесть ракушки, тем более что они были какие-то слипшиеся, яростно начал чистить зубы и одновременно умудрялся снаряжаться.

Шапку я не взял, а зря – на улице было холодно и дул страшный ветер. Я посмотрел на окна терраски, где по вечерам, перед выходом, тусовался мой сосед Перекус,  обычно они горели и орала музыка.

 
(«Настоящая любовь»)
 

Отработав своё на дворе и по дому, наспех выполнив домашнее задание, уходил он в берёзовую рощу за косогором и подолгу бродил там. В природе всё было гармонично и естественно, и не боялся он услышать за спиной крик [крюк!], и ни одно дерево не ударило его своей веткой. Всегда он думал о ней: осенью ловил летевшие в лицо листья в форме сердца, зимой писал её имя на чистом снегу. Посреди белых ангелов-берёз возвышались два громадных чёрных вяза, посаженные так близко, что кроны их перекрывались. Одно дерево было пониже и потоньше, наклонилось и прильнуло ко второму, своему другу – для Слая они были влюблённой парой. Он и Яна. Всё лучшее и в то же время горькое в его жизни  это созерцание этих счастливых и мечты о счастье с ней.

Слай сделался замкнутым, раздражительным, рассеянным, учился хуже, в школе, на праздниках всегда был одинок, в клуб не ходил, на других девчонок смотрел как на безжизненные предметы, за что заполучил их нелюбовь. Замкнутый человек – нож в сердце замкнутому обществу.

 
(«Метеорит»)
 

Отрывок

– Время будет – на природе позанимаюсь,  говорил Дмитрий, запихивая в битком набитый рюкзак увесистый учебник английского языка.

– Всё тебе об учёбе думать. Отдохнуть не можешь пару дней,  возразил Владимир Гранитов, наводя о солдатский ремень нож, но глядя куда-то сквозь стену, будто в ней было окно.

– Тебе хорошо. Ты у нас от природы гений. Почти весь первый курс не открывал книжки.

– Почему это «почти»? Даже обидно.

– Потому. Как её увидел, так забыл, зачем сюда приехал. А она? Да как же ты мог из-за смазливости… Извини, Володь, не хотел… Так нельзя поступать, тебе не 12 лет, а 20, ты должен себя контролировать.

Гранитов убрал нож.

– Что-то Руслана нет. Опять небось кошка дорогу перебегла, обходить стал по мосту.

В дверь попытались позвонить, но звонок не работал.

– Заходи, крикнул Владимир, — опаздываешь!

– Вовка, сел я в автобус…

– … и увидал чёрную кошку! – съязвил Дмитрий.

– Дело серьёзное. Наташка с этим рехнувшимся Черкесовым, с Пантерой, тоже в поход собрались! Я их засёк и на другой остановке сошёл. Они меня, думаю, не заметили.

– Какое роковое совпадение, не унимался Дмитрий.

– Дед говорит, сейчас время самое неподходящее для походов в лес. Такое бывает раз в триста лет, навье время сказав это, Руслан сделал непонятный знак руками. – Ты, Володь, хотел отдохнуть, забыться, а она – рядом.

– Ничего. Мы не в эти ёлки-палки, а в настоящий лес забредём. Подальше. В самую чащу.

– Да, можно и чуть подальше,  согласился Дмитрий,  а твой дед – оккультист, маг-чародей, потребитель и проводник всей дребедени, которая популярна сейчас и которая основывается на «антинаучных началах».

– Хватит спорить. Присядем на дорожку.

 
(«Дневник»)
 

Теперь музыки нет. Вышла бабка и сказала, что давно нету, с вечеру ещё. К колонке (она прямо около дома) подошёл длинный Суслик.

Подставив под тяжёлую струю свой рот «с железной губой», он заглотил литрушечку-полторы ледяной воды.

– Не видал Перекуса или там Гонилого какого-нибудь?

Я аж еле сглотнул: вот лужёная-то глотка!.. и зубы!

– Кай где-то тут жужжал, но замытился22
  Замытиться (диал.) – закружиться в поисках выпивки.


[Закрыть]
вроде, потаясь от Янки.

Я пошёл к дому Я. (обычно наша компашка там и тусовалась), а это почти километр, через мост с грязью и лужами, которые в ботинках трудно обойти. Заявившись туда, я не обнаружил никого, дома свет был погашен, только работал телевизор, в бане и посадках тоже никого.

Пошёл обратно. На мосту встретил Леночку Миронову и Сибабу. Она шла в клуб, а он увязался и так и тянулся за ней, раздражая своими выходками (он дурак по рождению, да и по воспитанию).



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное