Александра Житинская.

Вальс на четыре четверти. Дневник обыкновенной петербурженки



скачать книгу бесплатно

Посвящается всем влюбленным в Петербург


Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры РФ и при содействии Союза российских писателей

1 марта

Сегодня первый день весны. Каждую весну я начинала вести дневник, а потом бросала, понимая, как это старомодно. Думала, хоть теперь удержусь. Но нет, опять сорвалась в эту пошлость – ожидание чуда, которое непременно должно случиться, непременно со мной, непременно в Петербурге. С чего я так решила на сей раз, когда предыдущие подобные ожидания заканчивались ничем? Спасибо за это моей московской подруге. Люблю Ольку со школы, хотя она грозится приехать и задушить меня. Ее бросил возлюбленный: видишь ли, сбежал в Петербург, кинув небрежно с подножки уходящего «Сапсана» что-то вроде: «Тебе не понять, там девушки особенные!»

Ох уж эти мне романтичные москвичи, готовые переехать в Петербург по любви. В результате Олька рыдала по вотсапу два часа, глуша коньяк где-то в своих Кузьминках или Химках, не помню, где она там живет, – и все только твердила: «Ну что, что в вас такого? Почему? За что? Этот долбаный Питер, ненавижу!» Да, так и говорила. Обещала заявиться и растереть своего ухажера по поребрику. Бедная девочка. Потом клялась мне в вечной любви и говорила, что нет, я-то как раз, конечно, особенная, настоящая, петербургская реликтовая, и как вообще она меня любит, и Питер любит, и как срочно нужно приехать и после растирания молодого человека по асфальту непременно сходить в «Север» на Невском, где обожраться пирожными по нашей доброй традиции.

А дальше я достала свой потертый дневник и написала: «Я особенная». Потом перечеркнула…

У меня вообще никого нет, а если и появляется, то непременно выходит тихий ужас. Может быть, все оттого, что я никакие могу почувствовать себя особенной? Вот я и решила попробовать это сделать. Так что впервые я начинаю дневник не с девичьих страданий об одиночестве и нереализованной женской мечте, а о…

Да, пожалуй, о Петербурге. Раз именно он делает меня особенной, хотя бы в глазах других. Раз именно к петербурженкам испокон веку сбегают от москвичек. Может быть, удастся увидеть себя по-новому. Говорят, с этого и нужно начинать менять мир. А вдруг и ко мне кто-нибудь сбежит из Белокаменной. Хотя. если в итоге его разотрут по поребрику, будет грустно. Пойду погуляю по родной Петроградке – благо сегодня тепло.

Р. S. Интересно, а если бы сбежали от меня, например, в Москву, я смогла бы вот так растереть? По бордюру, конечно же, с поправкой на обстоятельства. Нет, наверное, не смогла бы. Истинная петербурженка на это не способна. Ну, или просто я рефлексирующая рохля. Однако у меня хорошее прикрытие по географическому признаку. Может быть, Москва потому так и перенаселена, что любовные расправы там учиняются реже? Впрочем, пора на прогулку. Буду гулять и думать, дыша весной.

Эпизод № 1
Ломоносов и эффект «Незнакомки»

Если по гамбургскому счету, настоящая петербурженка просто обязана родиться и вырасти на Петроградке.

Я так и сделала. Хотя нет, родилась я в роддоме при институте Отта, что напротив университета. Там очень красиво, а из окон палат рожениц видно Ломоносова, который, как известно, пришел за знаниями пешком очень издалека. Должно быть, это утешает стоических петербурженок в процессе схваток. Непременно буду рожать именно там. Если буду, конечно. Не очень понятно, как рожают петербурженки, потому что они бесконечно одиноки и всегда в поиске. Наверное, так и рожают. И, судя по загруженности родильного отделения, куда не с первого раза попала моя сестра, делают это вполне массово.

Ну а уж потом, отстрелявшись, на Петроградку. И желательно хотя бы до старших классов. Еще лучше – до института, а в идеале – до замужества. Этот факт немного не вписывается в биографию петербурженки, хотя бы потому, что настоящая петербурженка… Ах да, об этом я уже говорила. Наблюдается легкая зацикленность. Но зато я иду в распахнутом пальто цвета маренго, ветер гуляет в длинных подолах и в пандан им длинных, до середины спины, пшеничных волосах. И в который раз, проходя по улице своего детства Лахтинской, мимо дома, где Александр Блок впервые читал свою «Незнакомку», я останавливаю поток мыслей строчками, автоматически врывающимися в голову:

 
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух…
 

Я уже много лет не понимаю, как оказываюсь у последнего дома Лахтинской улицы, вот и сейчас не поняла. От дома Блока под строчки «Незнакомки» я будто делаю один гигантский, как пролет разводного моста, шаг. Так гипнотизирует слог Александра Александровича. Всегда гордилась, что мы с ним тезки.

Но вот и мой родной дом 32. Сколько себя помню – всегда на капремонте. Парадная арка, как и прежде, в полуобвалившемся состоянии, зияет кирпичными сколами. Сейчас я войду во двор-колодец, запрокину голову и буду смотреть на три окна бывших детской, спальни и кухни.

Вот черт. Поставили решетку с кодовым замком. Стало быть, надо ждать, пока кто-нибудь из соседей выйдет. Или пока кирпич упадет мне на голову. За долгие годы не успел упасть: я все шестнадцать лет пробегала под аркой, опасаясь, что именно сейчас он свалится. А сейчас стою и не боюсь, хотя шансы возрастают с каждой секундой. Но ощущение мне нравится: путешествовать в поисках себя с настроением «от судьбы не уйдешь» – все равно что сниматься в кино. Вот сейчас я позвоню в домофон своей прежней квартиры, представлюсь и войду. А там непременно Он. Прекрасный и одинокий, чуткий и веселый, умный и богатый. Да, мне надоели голые романтики. Очень хочется одетого. Хотя бы потому, что если менять статус «настоящей петербурженки в вечном поиске прекрасного принца» на семейную жизнь, то пусть она будет благополучной.

Однако у моего сценариста, кажется, более изощренная фантазия. Или же он дундук. Ну и «перо ему в жопу», как говорила моя когда-то истинно петербургская тетя, сбежавшая, кстати, в Москву по любви.

Это я к тому, что никого нет дома. И никто из соседей не выходит. Адреналин по поводу возможного падения кирпича тоже сошел на нет, так что, пожалуй, пойду поглазею на дедушкин балкончик, который выходит на Чкаловский проспект. Заодно загляну в гастроном на углу. Последнее, что осталось, если не считать аптеки «Петербургская» напротив дома. Там до сих пор отпускают по рецептам. И как они еще не прогорели? Гастроном-то понятно, все же еда. Однако и здесь внезапный поворот: булочная «Гарсон». Перекупили-таки. Чувствую себя старой бабкой, которой только и остается ворчать: «А вот ра-а-а-аньше, во времена моей молодости, здесь продавали отличную колбасу по руль семдесят». Что ж. Зайдем в новоявленную булочную, раз судьба не оставляет других вариантов.

В Петербурге нынче понаоткрывалось огромное количество этих самых булочных и пекарен. Такое ощущение, что город жив хлебом единым. И все такое вкусное. И такое дорогое. Мне, конечно, очень хочется кленовый пекан или вишневую слойку с творожно-заварным кремом. Но не буду. Фигура, бюджет и все такое. Хотя стоп. Неужто я не могу позволить себе какую-то булку? Да, еще одна петербургская привычка – называть булкой или батоном белый хлеб. Кто-то на этом даже построил маркетинг. Есть сеть пекарен под названием «Булка Хлеба». Явно москвич открыл. Ох, кажется, я наблюдаю у себя не только старческую ворчливость, но еще и пресловутый петербургский снобизм. Срочно съесть сдобу. От сдобы добреют.

– Дайте, пожалуйста, кленовый пекан и вишневую слойку. И кофе. Капучино. С собой, да.

– А может быть, здесь? – Мужской бархатный баритон. Лирико-драматический. Я хорошо разбираюсь в голосах, работаю концертмейстером у певцов. Редкая и мало востребованная профессия. Но тут вот пригодилась. Тембр голоса – то, во что мне всегда хотелось влюбиться, но со времен школы не получалось.

– В смысле? – лепечу я тембром интеллигентной овцы. Не самым достойным, но тоже редким в наши дни. Это я от неожиданности. Как-то расслабилась и не ждала появления героя именно в новодельной булочной. – И сейчас? – пытаюсь шутить.

– О да, вижу, вы знакомы с основным принципом дзен-буддизма, – пытается шутить баритон.

– Как же, как же, вконтакте только об этом и пишут, – не унимаюсь я. Мне так и хочется произвести впечатление быдла. Могу себе позволить. Петербурженка я или кто?!

– Так с собой или здесь? – вежливо, имитируя французскую элегантность, вмешивается продавщица.

– Ладно, давайте здесь. Только я сама заплачу.

– Позвольте мне, – мягко отодвигает меня высказыванием от приемника кредиток мой кавалер.

– Нет уж, я сильная и независимая женщина. Девушка. В Петербурге принято говорить «девушка», вне зависимости от… От всего вне зависимости.

Что-то я слишком теряюсь, не нравится мне это.

– А вы можете позволить себе побыть слабой и зависимой? Недолго, минут двадцать-тридцать?

– Вы что, извращенец? – Я начинаю нервничать. Ничего остроумного не приходит в голову. Смущение растет. Симпатия растет пропорционально смущению. Но я сопротивляюсь.

– Ну зачем же так. Я просто мужчина. И мне приятно угостить вас кофе. Если для этого требуется ваша слабость и зависимость – я прошу вас уступить в виде исключения.

Бли-и-и-ин. Ну все, я влюбилась. Нет. Нет, не влюбилась. Но сказал красиво. По-киношному. Все-таки сценарист мой не дундук. Хотя некоторые штампы…

– Хорошо. Двадцать минут. – Я пытаюсь подчеркнуть независимость и проявляю благородство. Я согласилась побыть слабой. Оказалось приятно. Но он не должен об этом знать. Поэтому немного напора не помешает. Я уже достаточно ходила на первые свидания, где была самой собой или такой, какой мне хотелось быть, – воздушной, ранимой и сентиментальной. Иначе говоря, слабой и зависимой. Ничем хорошим это не заканчивалось. Хотя впечатляло стопроцентно. Но сейчас не время размышлять о психологии отношений. Я уже в образе, кофейная пенка приятно касается губ, слойка пока не тронута. Не понимаю, как ее надкусить поэлегантнее… Слоеное сыпучее тесто, крем в непредсказуемом уголке и количестве. Пусть пока полежит от греха подальше.

– Меня зовут Николай. А вас?

Мне тут же, конечно, хочется сказать «Авас», как в популярной в далекие годы моего детства юмористической миниатюре, но я не рискую. Скорее всего, он не знает этой шутки или сочтет ее очень старомодной. Вместо этого я впервые в жизни вру.

– Валерия, – говорю я не своим голосом.

– Как интересно… Вам это имя совсем не к лицу.

– А какое к лицу?

– Ну, например, Александра.

Опа. Баритон еще и медиум. Стоит быть аккуратнее.

– Ну зовите Александрой. В конце концов, на ближайшие двадцать минут я спокойно вынесу еще один компромисс.

– Вы здесь живете, Александра? – продолжает Николай ничтоже сумняшеся, как сказала бы моя петербургская прабабушка, носившая перчатки при дворе Романовых. То есть как ни в чем не бывало.

– Жила, – отвечаю, надкусывая слойку. Если вытечет крем и посыплются слоеные крошки, тем лучше. – Пришла вот поностальгировать под дедушкиным балконом.

– Переехали, да? – сочувственно выпевает баритон.

– Вы очень проницательны, – язвлю в ответ. Слойка предательски пачкает подбородок.

– Я так сразу и догадался, что вы выросли в этом районе. Вы какая-то особенная.

А вот это уже выглядит дешевым подкатом. Я все-таки не восемнадцатилетняя дурында, чтобы расчувствоваться от подобной лести. Надо бы собираться. Нарочито гляжу на часы и констатирую факт:

– Ну что ж, Николай. Двадцать минут прошло, я, пожалуй, пойду. Спасибо, все было очень вкусно.

– Хорошо, Александра. Спасибо и вам. Можно последнюю просьбу?

– Не уверена, но попробуйте. И кстати, напоминаю, что теперь я снова Валерия.

– Да, Валерия… Конечно же. Покажите, пожалуйста, дедушкин балкончик. Мне просто любопытно. Если это вас никак не ущемит.

Балкончик не ущемит, конечно. Тем более сама собиралась на него взглянуть. И мы выходим на Чкаловский проспект. Кирпичная стена, осыпавшаяся по всему периметру крошечного балкончика с чугунной оградой из листиков, смотрится еще большей реликвией на фоне отчаянно новых стеклопакетов. Хорошо хоть они цвета венге, а не офисного белого. Было бы как-то совсем не к месту. Видимо, въехал кто-то богатенький. Ну и хорошо. Идею с заходом в квартируя, пожалуй, оставлю. С такими стеклопакетами не стоит рисковать. Мою ностальгию вряд ли поймут. Интересно, понимает ли ее Николай, когда вместе со мной задирает голову? Я-то смотрю в свое детство, а он куда?

2 марта

Ох, ну и денек вчера выдался. Николай определенно запал мне в душу. Кажется, я никогда так подробно не вспоминала свое детство, как в нашу с ним прогулку. После балкончика двинулись по Чкаловскому, дошли до Большой Зелениной, потом до Песочной набережной, но не стали перебираться на Крестовский остров, а прогулялись вдоль реки, потом повернули на Ждановскую и вдольтихого Петровского парка и дремлющих до поры до времени софитов одноименного стадиона дошли до Тучкова моста. Расстались в итоге на Васильевском острове. Соврала, что живу в Тучковом переулке. Всегда мечтала, кстати, иметь здесь маленькую мансарду. Когда прощались, у меня было ощущение, что он мой родственник или, как минимум, психотерапевт. Правда, ни то ни другое не предполагает налета романтики. У меня же он присутствовал, как я ни сопротивлялась поначалу. Все же голос Николая… пробирал до мурашек, если вовремя не взять себя в руки. Вот я и разоткровенничалась.

В самом деле, мало кому из поклонников я признавалась, что с дедушкиного балкончика кидала фантики от конфет на головы прохожих. Не попадала почти никогда, а точнее, попадала совсем не в того, в кого целилась, – не учитывала поправку на ветер. А еще под балконом была трамвайная остановка, и мы с мамой все время ждали на ней трамвая номер три. Ждали-ждали, а он все не ехал, и тогда мама говорила: «Ты же можешь наколдовать, чтобы он пришел». Я начинала колдовать, бормоча выдуманные заклинания и трижды повторяя: «Трамвайчик, приходи». И он тут же появлялся. Каждый раз. Не знаю, как мама подгадывала момент, ведь колдовать я начинала только после ее просьбы. Впрочем, однажды я узнала и ее метод: нужно просто закурить сигарету, и общественный транспорт сразу появится.

Николай, кстати, удивился, что по Чкаловскому еще недавно ходили трамваи. Так и правда не скажешь. Он и на проспект-то не похож – узкий, кривой, перспективой и не пахнет. Но именно здесь начинается для меня Петербург. Тут дом. И переехать мне удалось отсюда тоже только на Петроградку. Она не отпускает. А Николай оказался москвичом, приехавшим в Петербург по работе. Редкий экземпляр и потому очень привлекательный. Никогда не встречала таких. Дал визитку. Оказалось, главный редактор какого-то издательства. Делает проект про Петербург, даже предложил что-нибудь для них написать. Например, «Непарадный Петербург» или «Адреса любви». Сказала, что подумаю. Воттеперь сижу думаю. И зачем я представилась Валерией? Нашла бы его в фейсбуке, и можно было бы переписываться до посинения и прощупывать почву. А так придется звонить, к тому же самой, я-то не оставила ему свой номер. Показалось, так будет загадочнее и по-петербургски. А вообще надо презреть все эти весенние провокации, выкинуть визитку и положиться на судьбу. Питер – город маленький, сведет сам, если это судьба. Все же петербургские девушки ужасно романтичные. И не торопятся. Даже если через месяц друзья и родные радостно скажут им: «Белкам тузе клаб 30+!» Но мне все еще 29.Так что не дождется. Решила: выкидываю визитную карточку.

Эпизод № 2
День рождения дедушки

Как ни стыдно звучит, но я впервые за долгие годы сама вспомнила, что сегодня день рождения моего дедушки Коли, балкончик имени которого мы рассматривали вчера с Николаем. Обычно мне напоминает мама, и я каждый раз испытываю муки совести, потому что сама этого не помню. Дедушка умер, когда мне было тринадцать, и, по правде сказать, тогда я даже не очень поняла, что случилось. Он был уже давно прикован к постели и не выходил даже на свой балкончик, просто лежал себе в комнате целыми днями, я только заходила сказать ему «привет» и принести кружку чая. А ведь когда-то он рассказывал мне истории про якобы приснившиеся ему в комаровском лесу грибы, и мы с ним шли с корзинками проверять, вещий ли был сон. Грибы всегда находились. Всегда, и в точности такие, какие описывал дедушка. «Вот под этим кустиком посмотри, мне снилось, что там две красные сыроежки». «А здесь за пеньком должен быть подосиновик». «А на полянке возле кривой сосны – лисички». Только став взрослой, я догадалась, что дедушка примечал все эти грибы на утренней прогулке, благо вставал он в шесть утра и не торопясь, опираясь на тросточку, совершал утренний моцион. А уже когда просыпалась я, мы шли с ним вместе в лес, и я всякий раз испытывала восторг от дедушкиных суперспособностей. Согласитесь, ясновидящий (пусть даже дар касался только грибов) дедушка – это же куда интереснее, чем просто дедушка.

В Комарово ему выделили участок как военному врачу. И похоронен он там же, на комаровском кладбище. Кладбище это знаменито тем, что там лежит Анна Ахматова. К ахматовскому кресту съезжаются экскурсии, да и вообще в Комарово покоятся многие выдающиеся петербургские писатели, театральные деятели и музыканты. Дедушка писателем не был. Какое-то время он руководил военным госпиталем, а в Комарово с его помощью организовали первый санаторий для творческих работников, к коим он испытывал невероятное уважение и слабость и всячески способствовал им, вот и заслужил себе место на самом тихом и уютном кладбище в Петербурге и его окрестностях.

В самом деле, всякий раз, попадая туда, я испытывала умиротворение. И никогда мысли о бренности бытия и неотвратимости смерти не посещали меня в этом месте и, я бы даже сказала, в этом пространстве. Мне тоже хотелось бы дослужиться до такого уважаемого работника культуры, который достоин спокойно спать именно здесь, среди стройных, покачивающихся в такт высокому ветру маятников-сосен, играющих свой неведомый вальс жизни, слышимый только потом, когда уже покинешь ее пределы. Наверное, должна быть какая-то тайна там, за этой тактовой чертой, куда мы все шагаем. Мне нравится думать, что там очень красивая музыка, такая красивая, что в жизни ее услышать нельзя, а можно только догадаться о ее темпе по качающимся кронам комаровских сосен. А когда они замирают, значит, тянут один большой красивый аккорд, сплетенный из тысячи голосов – тех голосов, которые уже не могут звучать здесь, но которые мы помним и узнаём даже спустя десятилетия после окончательной разлуки. Но для того, чтобы вспомнить эти голоса, нужно очутиться в том самом волшебном лесу, по которому бродил в детстве.

Собственно, туда я сейчас и направляюсь. Утром я почувствовала, что мне просто необходимо съездить к дедушке и вспомнить его голос. Наверное, это все оттого, что вчера я много говорила о детстве, и вдруг фигура деда, отошедшая было в тень, опять предстала передо мной, и я снова ощутила ее важность для себя.

Я еду в электричке, сев на желтую и блестящую, как сушка, полированная яичным белком, скамейку, выбрав место над печкой. Мне тепло, и этим теплом я пытаюсь согреть если не кого-то, то хотя бы что-то еще. Я грею стекло. Растапливаю миллиметр за миллиметром заиндевевшее окно, посверкивающее, словно витрина с ювелирными украшениями. В детстве я тоже так делала, когда ехала с дедушкой на дачу в Комарово. Можно скрести по окну ногтем, тогда получается снежная стружка, а на стекле остаются тонкие царапины, сквозь которые снаружи прорываются осколки мира. А можно делать окошки-иллюминаторы в этот мир, крепко прижимая подушечки пальцев на несколько секунд, и чувствовать, как они впитывают холод и становятся будто бы не твоими. Через иллюминатор проносящемуся мимо миру уже можно подмигнуть. Он тоже подмигивает сквозь эти дырки от пальцев, пуская солнечные зайчики и заставляя щуриться и морщить нос от внезапного обилия света. Лучи преломляются прямо на кончике этого самого носа, отпрыгнув в глаза и щекоча сознание, стирая с него пыль повседневных забот и проблем. Чистая красота. Зимняя, еще не растаявшая красота, лишенная каких-либо ориентиров цивилизации за окном. Разве что провода с их невидимым шумом да столбы, на которых они держатся, напоминают мне о том, что цивилизация все-таки существует.

Дорожка до комаровского кладбища скрипит, отмечая каждый мой шаг, и благодаря этому звуку я будто бы могу взять каждый свой шаг в руки, как мячик, и запустить его по дорожке быстрым звенящим бегом, который ускорит время и как по мановению волшебной палочки (не дирижерской ли?) уберет с еловых лап снежные сливки, захрустит проталинами, а потом обведет землистым карандашом все камешки на обочине дороги, обозначая лето. А летом мы с дедушкой отправляемся за грибами и всегда находим их, потому что они ему снятся.

Но мои скрипучие шаги, уже готовые побежать в летние деньки, тонут в другом звуке. Это шуршит по снегу шипованная резина, смешиваясь с клокочущим аккомпанементом хорошо прогретого машинного двигателя. Я жмусь к обочине, не оборачиваясь, чтобы дать источнику звука проплыть мимо, а самой вновь погрузиться в скрипучие воспоминания, но машинально кидаю взгляд в сторону и вижу за рулем… вчерашнего Николая. «Вчерашний» – не самое подходящее слово, особенно если подумать, что меня тоже могли так назвать. Но, судя по его улыбке, с какой встречают только тех, кому искренне рады, я для него, кажется, все же сегодняшняя. Чтобы не расплыться в ответной улыбке, я перевожу взгляд на дорогу и усиленно нажимаю каблуками на дорожку – чтобы скрипело погромче. Не знаю почему, но я опять вхожу в образ неприступной скалы, видимо, чтобы посмотреть, как сегодняшний Николай справится с ее штурмом. Самое ужасное, если он просто проедет мимо. Считаю шаги: уже пять раз скрипнуло, а он все еще не заговорил со мной. Это провал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4