Александр Верещагин.

За границей



скачать книгу бесплатно

Как-то раз выехали мы из дому. День был солнечный, очень жаркий. Отъехали немного, вдруг генерал пускает лошадь галопом. Я, конечно, за ним, скачем версту, другую, третью, вижу Скобелев несется прямо в ворота чьей-то усадьбы. Догоняю Ушакова и спрашиваю:

– Михаил Иванович, куда это мы приехали?

– Это имение князя N. Здесь есть прехорошенькие барышни-княжны, – весело кричит он.

Соскакиваем с лошадей.

Звеня шпорами, смело входит генерал в дом, без доклада. Видно, что он был здесь свой человек. Я с Ушаковым за ним.

Во второй комнате, в кресле, у окна, выходящего на балкон, сидел сам старый князь, разбитый параличом. Он чрезвычайно обрадовался Скобелеву. Ушаков был раньше знаком с князем; я же немедленно представился.

Несколько минут спустя, вбегают к нам, одна за другой, две дочери князя в русских вышитых сарафанах. Свежия, румяные, в полном расцвете сил. Старшая, потоньше и постройнее, ярая брюнетка; вторая – блондинка. Обе они, очевидно, были совершенно счастливы, что их посетил любимый сосед их, Михаил Дмитриевич Скобелев.

С приходом молодых хозяек завязывается общий веселый разговор.

Вскоре появляется еще третий экземпляр, самая младшая княжна, тоже брюнетка, лет 15-ти, бесспорно самая хорошенькая. На смуглых щечках её румянец так и горел. Черные глазки сверкали, как угольки. Княжна незадолго перед тем где-то прыгала и вывихнула себе ногу, и потому явилась к нам хромая, опираясь на палочку.

Кэти, так звали ее сестры, была страшная резвушка. Стройненькая, худенькая, как козочка, она, даже и хромая, не могла минутки посидеть смирно. То она одну игру предложит нам, то другую, совершенно забывая, что сама не могла участвовать ни в одной из них. Не только что мы, мужчины, любовались ею, но даже и сестры и те невольно заглядывались на нее, хотя в душе, вероятно, завидывали её красоте.

По всему заметно было, что Кэти в барышнях не засидится и скоро не одному молодцу вскружит голову.

– M-lle, ищите меня! – внезапно кричит Скобелев, и, точно с цепи сорвавшись, бросается через открытый балкон в сад по густой тенистой аллее. Только фалды его белого кителя слегка развевались по ветру, да изредка краснели лампасы генеральских рейтуз.

С визгом пускаются мои княжны в погоню за шалуном генералом. Быстро мелькают по той же аллее их голые плечи, украшенные блестящими бусами, – и скрываются в зелени сада. Одна только хроменькая резвушка еще довольно долго ковыляла на своей палочке, следом за ними, вся зардевшись от боли и досады. На лице её, казалось, так и написано было: «эх, кабы не нога моя, так уже не спрятался бы ты от меня, мой голубчик». Ушаков и я тоже отправляемся искать генерала. Старательно разбираю я руками ветви кустов и деревьев, наклоняюсь, ищу, и вдруг натыкаюсь на Скобелева. Покоритель текинцев весь съежился в комок, как робкий заяц, и прижался к земле, стараясь казаться незаметным. Только что я раскрыл рот, чтобы крикнуть, как вижу, мой генерал свирепо грозит мне кулаком.

Ветка прикрыла половину лица его, но одна рыжая бака еще торчала и тоже, казалось, грозила, мне.

– Только закричи, под арест посажу! шипит мне Михаил Дмитриевич из под куста, не на шутку рассердившись.

«Бог с тобой, думаю, сиди ты тут, сколько хочешь», – и я тихонько направляюсь в дом поболтать со старым князем. Не успел я хорошенько разговориться с ним, как тот смотрит в окно и кричит:

– А вон и наши!

Вижу, моего генерала княжны тащат под руки. Тот шалит и упирается своими длинными сухощавыми ногами, обутыми в лакированные сапоги. Три Георгиевские креста, один в петлице и два на шее, болтались у него как балаболки. Шалунья Кэти уже тут как тут, вместо того, чтобы помочь сестрам, тащит его назад за фалды кителя. Красные, потные, охая и смеясь, втаскивают они «полного генерала» на балкон. Лица книжен хотя и усталые, но торжественные.


Когда я вернулся из Берлина в Дрезден, то уже повсюду слышались толки о смерти Скобелева: и на улицах, и в гостиницах, и в частных домах. Помню, иду я как-то вечером по Брюллевой террасе, передо мной гуляет группа дам и мужчин. Слышу фамилию «Скобелев». Я настораживаю уши, компания хохочет. К сожалению, я только слышал слова: Deutscheufresser! Champagner – Skobeleff-s Rede и только. Подойти ближе было неловко. Но и эти слова настолько меня рассердили, что я несколько дней не показывался на выставке и даже обедал дома, вместе с Яковом и Александром.

Бедный мой Яков тоже был сильно огорчен смертью любимого генерала. Каждый раз, когда я, бывало, потом, напомню ему о Михаиле Дмитриевиче, Яков как-то особенно выпрямлялся, обдергивал свою красную кумачевую рубаху, которая почему-то всегда уползала у него далеко под жилет, смиренно складывал руки на груди и, с непритворной грустью, покачивая головой, восклицал:

– Эх! генерал-то какой именитый были!..

Снохачи
Рассказ Якова

Это было тоже в Дрездене. Как-то в воскресенье приходят ко мне Яков и Александр, Прямо от обедни из русской церкви, разодетые по праздничному, в новых, сереньких толстых визитках, белых манишках и розовых галстуках. Волосы их жирно смазаны маслом и гладко причесаны. Лица веселые, довольные, одним словом, праздничные.

– Бог милости прислал! – весело восклицает Яков и останавливается у дверей. Александр тоже здоровается со мной и становится рядом с Яковом. Я предлагаю им садиться. Начинаем толковать о разных разностях. Я уже говорил, что любил поболтать с Яковом, так как человек он был смышленый и видал много интересного. Разговорившись, Яков вдруг спрашивает меня:

– А что, барин, слыхал ли ты когда про снохачей?

– Нет, не слыхал. Что это за снохачи? – говорю ему.

– Го-го-го! – грохочет Александр, приютившийся на крайчике стула, и осклабляя свой широкий рот чуть не до ушей.

– Как же, барин, ты не знаешь? Ну вот те, что со своими снохами живут! – старается пояснить Яков.

– Да как же это?.. Ведь они… уже старики! – нарочно, как бы недоумевая, возражаю ему, чтобы вызвать к рассказу.

– Ой, молчи ты, Христа ради! – восклицает тот, привскакивает со стула и всплескивает руками. – Да такие бывают озорники, что страсть! Хуже молодых! Ей Богу!

– Го-го-го! – гогочет Александр и прикрывает рот ладонью.

Яков тычет его в бок. Тот конфузится и перестает смеяться.

По выражению лица Александра видно, что уже он знает, чем этот рассказ кончится.

– Так вот, барин, – продолжает Яков и упирает в меня свои умные черные глаза, – подымали это у нас в Парфентьеве «колоколо», и народу собралось видимо-невидимо со всех сторон. А работой заведывал механик, старик, сосед мой, такой шустрый мужиченко. Вот скопилось это народу круг церкви, страсть что, – так кишмя и кишат. Каждому, значит, охота Богу послужить, хоть за веревку подержаться. А старик дело свое тонко знает, все что-то там копошится, на колокольне возится; ну, известно, туман на публику наводит. Наконец наладил и кричит:

«Православные! снимай шапки, молись Богу, берись за веревку!» Тут все шапки сняли, давай молиться. Молились-молились, потом, что было народу, за снасть взялись, дубинушку запели и давай кричать «урра-а-а, урра-а». Бабы, девки крестятся, голосят «пошла, пошла Царица небесная, пошла» – и Яков пищит, стараясь представить, как бабы голосят. – Народ так дергает за веревку, аж колокольня трясется, а «колоколо» ни с места.

– Стой, православные! повремените! – опять кричит это механик. Остановились. Старик что-то повозился там наверху круг балок, и опять кричит:

– Ну, с Богом! Подымай!

Народ опять шапки снимает, крестится. Бабы, девки опять голосят и причитают: «пошла, пошла, Царица небесная, пошла!» Крестик на колокольне так и дрожит, а «колоколо» все ни с места. «Что за притча?» толкует народ. Вдруг смотрим, старик рукой машет. Ну, опять остановились. Все притихли. Все слышать хотят, что дед скажет. А тот, как с колокольни-то гаркнет, на всю-то площадь, да при всем-то честном народе:

«Снохачи! От веревки прочь отойди!» Так весь народ и ахнул…

– Веришь ли, барин! – восклицает Яков и указывает рукой до половины живота, – с этакими-то седыми бородами прочь-то пошли – так вот смеху-то было!!!

Нахлебники

Жизнь в Дрездене была чрезвычайно дешева, в особенности квартиры.

За две прекрасно меблированные комнаты, в бель-этаже окнами на бульвар, я платил 45 марок в месяц, да еще за такую же комнату для моих молодцов – 20 марок.

Вот только с продовольствием людей у меня вышел здесь маленький курьез.

Мне непременно хотелось так устроить, чтобы мои Яков и Александр не шлялись по ресторанам, а ели-бы дома. И вот для этого я уговорился с квартирной хозяйкой, пожилой, сварливой немкой, что она будет их кормить два раза в день по 2? марки с человека. Иначе сказать, с обоих в день 5 марок.

Уговор был тот, чтобы как на завтрак, так и на обед, непременно подавалось одно блюдо мясное, – и чтобы кормить досыта, или проще сказать, до отвалу, без всяких салатов, которых мои люди не любили.

На другой день я нарочно остаюсь дома, чтобы посмотреть, какой им дадут завтрак. Предварительно я зову моих молодцов к себе и говорю:

– Хозяйка взялась вас кормить, а потому предупреждаю, что ежели вы на первый раз не съедите того, что она вам предложит, то на другой раз она подаст наверно меньше.

В ответ на это Александр только усмехнулся и прикрыл рот ладонью. Яков же, наоборот, очень озабоченно выслушивает меня, чешет затылок и, встряхнув волосами, с некоторой опаской в голосе, точно его кто мог услышать, отвечает:

– Оставлять никак невозможно.

Оба они уходят к себе в комнату. Я отворяю к ним чуточку дверь, чтобы слышно было.

Вскоре раздается у них протяжный возглас:

«So-o-o-o!» Смотрю в щелку: хозяйка в черном платье с засученными по локоть рукавами, в белом чепце, вся раскрасневшись, ставит на стол блюдо с громадным куском вареной говядины, обложенной горячим рассыпчатым картофелем. Пар так и валит от кушанья высокой струей к потолку.

Того, что она подала – ну, ей-Богу, должно было хватить на шесть человек.

Хозяйка очевидно хотела на первый раз удивить моих ребят. С торжествующим видом уходит она, к себе будучи вполне уверена, что поданного кушанья останется и на обед.

Ребятки мои значительно переглядываются; прежде всего снимают визитки, как вещи совершенно ненужные им в эти минуты. Аккуратно вешают их на гвоздики, распускают жилетки, крестятся и молча садятся за стол.

«Ну, что-то будет, думаю, одолеют или нет?»

Проходит так с полчаса. Я не захожу и даже не заглядываю к ним. Русский человек, вообще, не любит чтобы его торопили за обедом. Но вот слышу стук ножа о тарелку, а затем голос Якова:

– Эй, meine liebe Frau! – Яков уже научился немного по-немецки. Подхожу к дверям и как раз вижу, коварно выглядывавшую из за блюда торжествующую рожу Александра, красную, как рак – и против него серьезное и озабоченное лицо Якова. Этот упер глаза в дверь и, ожидая хозяйку, точно решал какой европейский вопрос. Перед ними стояло пустое блюдо. От говядины с картофелем даже и крошек не осталось.

Входит хозяйка.

– О-о-о-о! в ужасе восклицает она и всплескивает руками. Вязаный черный платок её на плечах и белый чепец на голове как-то разом слезают у неё на бок. К довершению её горя, Яков совершенно спокойным голосом, постукивая ножом о тарелку, строго восклицает:

– Xoch ein besehen!

Яростно хватает хозяйка блюдо и исчезает.

Через минуту она прибегает ко мне и, со слезами на глазах, объявляет, что и за 6 марок несогласна кормить.

Таким образом, желая угодить моим молодцам, я только наказал сам себя: пришлось прибавить ей по марке на брата.

Глава VIII

Брюссель

В Брюсселе выставка, можно сказать, потерпела фиаско. И произошло это исключительно из за электрического освещения.

Поставить его взялось нам некое общество N. Условились в цене, назначили сроки. Выставка готова.

Как и в других городах, накануне открытия, были приглашены днем корреспонденты и разные лица для предварительного осмотра. Сам художник объяснял приглашенным сюжеты картин.

На другой же день появились десятки хвалебных отзывов. Весть о картинах разнеслась не только по Брюсселю, но и по соседним городам: Нанту, Бремену, на которые мы тоже рассчитывали. Надо было ожидать громадного успеха. И что же! На другой день вечером, к ужасу моему, вижу, съезжается множество публики. Экипажи, один за другим, так и стекаются к роскошному подъезду «Palais des beaux arts», где была устроена выставка.

Говорю «к ужасу» потому, что я знаю, что электричество у нас не действует и картины находятся в темноте. Паровик оказался слишком слабый и не мог зажечь фонарей. Многие приехали издалека; время же было осеннее, холодное; стоять у подъезда и дожидаться было невозможно. Подымается страшный шум, гвалт и крики:

– O? est M-r W?reschagine?

– Que fait-il donc avec nous?

Я, просто, готов был провалиться в преисподнюю. Нечего было делать, пришлось выйти к публике и извиниться перед ней, уверив, что завтра освещение будет наверно готово.

Весь день «электрические люди» бегают и суетятся как угорелые: осматривают проводы, проверяют. Привозят новый локомотив.

Наступает опять вечер, публики съезжается еще больше, а мы с братом приходим еще в больший ужас: картины наши по-прежнему остаются в темноте.

Публика постояла, поругалась и разъехалась.

Слов нет, конечно, днем у нас сбиралось человек до тысячи и более, по вечерам же, когда электрический свет уже наладился, посетителей все-таки бывало очень мало. Публика, изверилась в освещение и перестала ходить.

Глава IX

Пешт

В ноябре 1882 года, когда я приехал в Пешт, здешний Кюнстлергауз уже был готов для наших картин. Сам же художник в это время вторично уехал в Индию доканчивать свои начатые работы.

Заведующие Кюнстлергаузом, гг. Телепи и секретарь Смретшани, оказались самыми любезными и внимательными людьми, каких только я встречал за-границей. Мало того, что они, как говорится, из кожи лезли, чтобы возможно лучше расположить картины, они чрезвычайно заботились и обо мне лично, и о моих Якове и Александре, как бы поудобнее устроить нас, да подешевле. По наружности, эти два господина представляли противоположности: Телепи – шатен, пожилой, толстенький, маленького роста, с брюшком. Смретшани – яркий брюнет, стройный, худощавый.

Работа по устройству выставки у нас пошла чрезвычайно быстро. В какие-нибудь две недели все расставили, развесили, а фирма «Ганс и К°» осветила нам картины чудным электрическим светом. Смело можно сказать, что ни на одной выставке у нас не было такого приятного света.

Пештский Кюнстлергауз – очень роскошное здание, и залы в нем расположены довольно удобно.

За несколько дней до открытия выставки, Смретшани торжественно заявил мне, что он необходимо должен познакомить меня с двумя уважаемыми в Пеште особами, сестрами «Wohl». Старшая – Янка, считалась здесь известным художественным, музыкальным и даже литературным критиком; младшая же, Стефани, писала романы. Предварительное слово Янки в газетах о наших картинах, по его мнению, могло иметь на публику большое влияние.

– Это пресимпатичные барышни! – говорил мне Смретшани дорогой, когда мы, на другой день, ехали к ним с визитом. – Какой только новый, артист, художник или музыкант появится в Пеште, то прежде всего он попадает к Wohl и у них находит себе покровительство.

Хотя я не был ни художником, на музыкантом, но должен сказать, что Wohl приняли меня чрезвычайно радушно. Большей симпатии я никогда за-границей нигде не встречал. И можно ли же было ожидать такого приема от кровных патриоток-венгерок, когда антипатии венгерцев к нам искони проповедуются во всех книгах и газетах.

Я прожил в Пеште три месяца, и никакой тени вражды не замечал. Янка Wohl горела нетерпением побывать на выставке. Смретшани столько ей наговорил чудес, да и сама она столько читала в газетах о Берлинской и Венской выставках, что просто не могла дождаться. Кроме того, ей непременно хотелось первой увидеть картины, чтобы сказать первое слово в газетах, и быть, что называется, застрельщицей. Конечно, я пригласил ее на другой же день осматривать выставку. Показывал все картины, объяснял содержание, насколько знал, и она осталась в восторге от виденного.

Одновременно с Янкой осматривал картины и знаменитый венгерский художественный критик Келети. Его слово имело первенствующее значение на всю Венгрию.

Лист

Не помню теперь хорошенько, на второй или на третий день выставки, так около полудня, смотрю, в первом зале, стоит высокий широкоплечий старик с длинными седыми волосами, спускавшимися до самых плеч. Одет он был в длинный черный капот, в роде поповского подрясника. Характерное лицо его мне показалось почему-то знакомо: бритое, без бороды и усов, нос большой с горбом, брови густые, нависшие на глаза. Старца бережно поддерживала под руку моя знакомая Янка Wohl. Он с видимым восторгом всматривался в картину, и, не отрывая глаз, наклонялся к своей спутнице и слушал, что та ему рассказывала. Очевидно, Янка передавала то, что слышала от меня.

– Кто это такой? – спрашиваю я Смретшани, который как раз подвернулся мне тут, и указываю на незнакомца.

– Лист! – воскликнул тот, при чем невольно удивляется моему неведению. Тут только вспомнил я знакомые черты лица, которые столько раз видал и на бюстах и на портретах.

Боясь нарушить спокойствие гениального человека, я осторожно следую позади него.

Густая толпа народу с почтением расступалась перед «своей знаменитостью» и любезно давала пройти поближе к картинам.

Лист тяжело волочил ноги и шумно шаркал ими по полу. По мере того, как он медленно подавался вперед, переводил взор свой с картины на картину и, выпятив свой заострившийся подбородок, точно впивался глазами в сюжет. Изредка прислушивался, что говорила ему его спутница, шамкал что-то губами и отвечал ей по-французски. До меня несколько раз долетал его старческий, немного гнусавый голос «charmant, d?licieux!» Затем слышалось: «ma ch?re enfant». Это последнее, очевидно, относилось к Янке. Та, в свою очередь, называла его «cher Ma?tre». Но вот Янка Wohl заметила меня, позвала и представила Листу. Он очень сердечно поздоровался и сказал мне по-французски несколько слов.

Сущность их заключалась в том, что он уже давно, еще по фотографиям, восхищался туркестанскими картинами брата, и что всех больше ему нравилась картина «Забытый». «В ней одной» говорит он, «целая поэзия». Затем берет своими геркулесовскими руками мои руки, трясет их и оживленно восклицает:

– Я всегда любил русских и всегда радостно вспоминал, как я горячо был когда-то принят у вас в Петербурге и Москве; а теперь, после выставки картин вашего брата, еще больше полюбил русских.

Я так был обворожен Листом, что на другой же день пошел к нему с визитом, предварительно захватив с собой лучший экземпляр фотографии «Забытый», какой только был у нас в продаже на выставке. Лист, как директор, жил в самом здании консерватории, на той же самой «Radial-Strasse», или по венгерски «ScliugarUtza», где находился и Кюнстлергауз, в каких-нибудь ста саженях от меня. Он вышел ко мне с распростертыми объятиями, а когда я передал ему «Забытаго», то благодарностям не было конца.

Из его кабинета, уютно обставленного мягкой мебелью, выходила дверь в громадный зал консерватории. Когда я в первый раз вошел в этот зал, то был поражен видом необычайной величины органа. Такого большего я еще никогда не видал, просто целый дом.

Когда я познакомился с Листом поближе, то частенько заходил к нему по вечерам. Старик страдал подагрой и любил лежать на мягкой кушетке. Я обыкновенно подсаживался к нему поближе на ту же кушетку или на стул. Слуга подавал нам бутылку старого токайского. Лист любил токайское. И мы, попивая вино из маленьких стаканчиков, беседовали по нескольку часов. Лист, этот гениальный композитор, был уже в преклонных летах: ему было тогда 72 года. Я же, в сравнении с ним, еще молодой человек, служил в казаках, в музыке ничего не понимал, хотя и любил ее, – казалось, о чем бы Листу со мною беседовать? А между тем «le Ma?tre» каждый раз не отпускал меня и подолгу удерживал. И о чем только мы не разговаривали: и о России, и о войне, и о том, где и как прошла наша выставка, и где лучше встречали брата и его картины. Сам же он очень любил вспоминать о своей поездке в Россию, и как его там принимали.

Раз пригласил он меня к себе на вечер. Как потом я узнал, вечер этот устроил он специально для меня. Гостей собралось человек 12: обе сестры Wohl, если не ошибаюсь, Смретшани и шесть барышень, прехорошеньких консерваторок, учениц Листа. Одеты они были чрезвычайно просто. Лист очевидно хотел шикнуть передо мной не костюмами, а венгерскими красавицами. В особенности одна была, – ах, какая хорошенькая! Профиль лица её был безукоризненно правилен, ежели не считать чуть заметную горбинку на тонком носе. Профиль этот напомнил мне тех южных красавиц, итальянок и испанок, которых я видал на портретах в разных музеях. Но только свеясесть лица её, обворожительно живые, черные глаза, чуть открытый розовый ротик, сквозь который блестели как снег белые зубы, далеко превосходили все эти изображения. Густые черные волосы на изящной головке, сзади, были небрежно зачесаны кверху и заколоты простой черной шпилькой, причем часть коротеньких волосков, как пушок, кокетливо украшала её и без того красивую шею. Спереди же волосы слегка свешивались на широкий выдающийся лоб маленькими колечками. Белые, розоватые руки, с длинными развитыми пальцами были по локоть прикрыты широкими рукавами простого, кисейного лифчика. Одним словом, чем описывать её красоту, скажу лишь одно, что куда я ни смотрел, что ни делал в этот вечер, а в конце-концов глаза мои невольно останавливались на этом лице. Оно точно магнит притягивало к себе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное