Александр Верещагин.

За границей



скачать книгу бесплатно

– Pourquoi… Dg?neral Skobeleff… on peut pas… entrer?

– А! понимаю! Это, верно, какой-нибудь англичанин корреспондент желает попасть к генералу, – рассуждаю я.

Тот тем временем продолжает убеждать старика и тыкать зонтиком в нашу сторону. Но привратнику, вероятно, было строго приказано не пускать корреспондентов. Он флегматично покуривал, по временам сплевывал на сторону и, видимо, не обращал на англичанина никакого внимания. Тот, наконец, отходит от сторожа и снова терпеливо принимается мерить панель, при чем делает громадные шаги и на ходу, слегка как-бы приседает.

Я иду наверх проведать Ушакова. Михаил Иванович отлично устроился. Его комната, точно так же, как и у генерала, богато меблирована, и полы почти сплошь обтянуты коврами и толстым сукном. Я передаю ему по поводу корреспондента, и в ответ узнаю, что эти господа не дают прохода генералу, и что их приказано принимать только в известные часы.

– Мы сегодня все вместе едем завтракать в ресторан «Pied de mouton», – рассказывает Михаил Иванович. – Ресторан этот содержит старинный знакомый Михаила Дмитриевича, M-r Fr?d?ric. Он приедет в 11 часов, а после завтрака отправляется осматривать его винный погреб. Генерал желает купить у него вина для Спасского[6]6
  Спасское, родовое имение генерала в Рязанской губернии.


[Закрыть]
. Он просил непременно, чтобы и вы с нами ехали, – добавил Ушаков.

Действительно, ровно в 11 часов приезжает Fr?d?ric, уже пожилой господин, среднего роста, полный, щеки гладко выбриты, длинные черные усы ровно приглажены, одет, как говорится, с иголочки: в черном сюртуке, галстух заколот богатой булавкой. На левой руке накинуто легкое «pardessus» на шелковой подкладке, в руках элегантная трость. На голове новый, лоснящийся, черный цилиндр. Сравнительно с Фредриком, я, Ушаков, да и сам генерал, были одеты совершенно по-лакейски.

Когда мы вышли с Ушаковым, чтобы садиться в экипаж, вижу, англичанин корреспондент уже успел побывать у генерала и крепко пожимал ему руку.

– All right, general Skobeleff! All right! – точно сквозь зубы цедил, выкрикивал он на прощанье.

Скобелев садится в один экипаж с Жирарде; я, Ушаков и Фредрик в другой и мы едем к «Halles Centrales». Здесь, в довольно грязной местности, стоял небольшой дом. На нем красовалась надпись: «Pied de mouton». Входим в ресторан и садимся у окна. На столе моментально появляются всевозможные закуски; между прочим, креветки, до которых генерал был большой охотник, устрицы, раковинки под названием «moules» и какие-то маленькие птички под белым соусом, в роде наших перепелов, только еще мельче. Рядом, на табуретке, ставят вазу с замороженным шампанским. Скобелев любил шампанское. Он находится в отличном настроении: весело потирает руки перед хорошим завтраком, беспрестанно посматривает по сторонам, и взором ищет хорошеньких лиц.

Фредрика с нами нет, он там, на кухне, из всех сил выбивается, чтобы угодить генералу. Между прочими закусками, я кладу себе на тарелку и тех маленьких птичек под белым соусом. Превкусные. Обсосав их до последней косточки, протягиваю тарелку Ушакову и говорю:

– Положите-ка мне, Михаил Иванович, пожалуйста, еще этих птичек, прелесть какие вкусные!

– Кх-кх-кх! – разражается смехом наш генерал, чуть не на весь ресторан, так что мне даже совестно стало.

– Что это, ваше превосходительство, так громко смеетесь? – говорю я несколько обиженным тоном.

– Да ведь вы лягушек наелись! – восклицает Скобелев и не перестает смеяться. Признаться сказать, как только он выговорил слово «лягушка», так у меня мгновенно сперло было под горлом и, что называется, потянуло с души; смотрю, товарищи преспокойно едят себе это самое кушанье: тогда и я пересиливаю себя и съедаю вторую порцию.

После завтрака мы весело катим в двух фиакрах осматривать погреб Фредрика. Входим в низенькое каменное здание с земляным подом. Довольно темно. По стенам, на толстых полках стоят различной величины бочонки.

Пока мы рассматривали подвал, вдруг появляется Фредрик, уже преобразившийся в синюю блузу, в какой ходят мастеровые, и с удивительной, свойственной только одним французам, любезностью, начинает угощать нас различными винами из разных бочонков. Вино цедил он в красивую серебряную чарочку в роде той, из какой у нас запивают причастие. Через некоторое время, мы все опускаемся на подъемной машине во второй этаж подвала, и здесь начинается опять проба вина. Из второго этажа спускаемся в третий, и опять давай пробовать. Здесь я пил «Бордо» в 20 франков бутылку, и это, как сказал мне хозяин, еще далеко было не самое дорогое. Под конец я уже попросил хозяина вытащить меня на свет Божий, так как начал чувствовать сильную головную боль. Погреб Фредрика оказался превосходным.

Через месяц по приезде в Париж, я узнал от брата, что он предполагает устраивать выставки своих картин в различных городах Европы.

Мне пришла мысль помогать брату в этом деле. Это казалось мне крайне интересным, тем более, что, после Европы, он надеялся переехать в Америку. Брат охотно со мной согласился.

Не откладывая в долгий ящик, я послал в Петербург прошение об отставке.

Глава V

Вена

Первую свою выставку брат решил устроить в Вене. Туда приглашало его общество венских художников и предлагало для этой цели свой Кюнстлергауз.

В начале октября мы отправили в Вену картины, а вскоре и сами туда поехали.

Кюнстлергауз, прелестное здание, стоит на берегу Дуная совершенным особняком. Залы хотя и небольшие, но зато дневное освещение приноровлено в них очень удобно. Секретарем Кюнстлергауза был некто Валь, красивый брюнет, с окладистой черной бородой, премилый господин.

По поводу нашей выставки в Кюнстлергаузе происходило несколько заседаний художников, на которых были выяснены и заключены все условия. Общество долго не соглашалось рискнуть принять устройство выставки на половинных расходах, т. е. убытки или барыши делить пополам, но наконец, решилось.

Картины пришли благополучно, и мы с братом деятельно принялись за работу. Недели в три все было окончено и поставлено электрическое освещение. Всех нумеров картин было около сотни. Выставка была открыта с 10 часов утра до 4 вечера, при дневном освещении, и с 6 до 9 при электрическом. Входную плату, как брат ни старался удешевить, все-таки дешевле 30 крейцеров нам не удалось назначить; по воскресеньям же 10 крейцеров.

Накануне открытия, мы разослали пригласительные билеты разным высокопоставленным лицам, всем представителям печати, ученого и литературного мира и т. п. Приглашенных съехалось множество, и уже только по этому можно было судить, что выставка будет иметь успех.

Надо сказать, что в венском Кюнстлергаузе entr?e широкое и удобное. Поднявшись всего каких-нибудь 15–20 ступеней, входишь прямо в первый зал. Так вот, в самом этом зале, против дверей брата выставил громадную белую картину, изображавшую «Великого Могола в своей мечети». Картина эта, вечером, при электрическом освещении, как и в Петербурге, поражала своею красотою, и публика, подходя к дверям Кюнстлергауза, еще снизу могла любоваться ею.

На другой день во всех газетах от мала до велика, появились самые восторженные отзывы о выставке. Разница в них заключалась только в том, что один критик находил одну картину самой лучшей, другой – другую. Выражаясь проще, все газеты забили в набат. В первый же день, при дневном освещении, перебывало более трех тысяч человек. Вечером, в то время, как я обходил зады и осматривал, хорошо ли падает электрический свет на картины, за несколько минут перед тем, чтобы разрешить впускать публику, смотрю, ко мне вбегает секретарь Валь, весь бледный и расстроенный, и кричит мне по-немецки:

– Aber helfen Sie mir! Jch weiss nicht was mit dem Publicum machen! Die Th?re ist ja schon ausgeschlagen!

Бегу вниз и еще по дороге слышу, как дверные стекла вылетали и со звоном падали на мозаичный пол вестибюля. Подбегаю к дверям и прихожу в ужас. Электрический свет над подъездом освещал громадную толпу народа. Проезд по улице в экипажах. был невозможен. Несколько полицейских из всех сил тщетно старались, чтобы хотя сколько-нибудь оттеснить толпу. Оставалось еще 10 минут до впуска, но публика уже очертя голову стремилась войти в Кюнстлергауз. Передние, теснимые задними, напирали на двери. Стекла не выдерживали напора, лопались и вылетали. Сквозь выломанные окна просовывались головы людей, палки, зонтики, слышались крики, мольбы, шум, брань. Вообще творилось что-то невозможное; и я увидел, что все столпилась так называемая чистая публика: дамы в роскошных туалетах, мужчины в цилиндрах. Мы с Валем, конечно, немедленно же распорядились отпереть двери и впускать публику понемногу. Куда! Только двери растворили, хлынула такая толпа, какой я потом никогда не видал. Смято было все, что попалось на дороге. Не знаю, успели ли кому выдать билеты. Моментально все залы выставки так наполнились, что решительно негде было повернуться. А на улице все еще оставался громадный хвост. В это же самое время архитектор Кюнстлергауза, пресимпатичный толстяк Штрейт, подбежал ко мне и сообщил, что в нижнем этаже на потолках образовались трещины.

Сколько в этот вечер перебывало народу, определить было трудно, так как я уверен, что половина попала без билетов. Одним словом, успех выставки в Вене был сразу обеспечен.

Так как надо было ожидать с каждым днем все большего и большего наплыва публики, то, в виду того, чтобы потолки не дали еще больших трещин, мы сделали распоряжение впускать публику по частям, по мере выхода прежней. Действительно, с каждым днем, желающих видеть картины все прибывало и прибывало. Секретарь Валь, чуть ли не на другой же день по открытии выставки, сказал мне, крепко пожимая руку:

– Ich bin sicher, dass ihr Bruder bald so bekannt sein wird, in Wien, wie Bismark.

И он сказал правду. Не позже, как через неделю, брату нельзя было показаться ни в одном ресторане. Его тотчас же узнавали, как он ни прятал свою длинную черную бороду за воротник пальто, и показывали чуть не пальцами. А брат ужасно не любил, чтобы на него обращали внимание. И как только, бывало, замечал это, то немедленно же звал кельнера, расплачивался за недопитый кофе, и мы пускались с ним по Вене искать новый ресторан.

Каждый день то в той, то в другой газете, появлялись самые хвалебные статьи о его картинах. Некоторые из них занимали под-ряд по два и по три фельетона.

Так как я еще в Петербурге обещал моему другу Владимиру Васильевичу Стасову посылать все статьи, которые только будут касаться выставки, то я вдруг очутился в большом затруднении. У меня не хватало ни сил, ни времени пробегать все газеты и делать вырезки. Просто пальцы заболели от ножниц. Достаточно сказать, что за 26 дней было продано 94,892 входных билетов и 31,670 каталогов.

У меня эти цифры были тогда же тщательно записаны.

Глава VI

Берлин

Из Вены картины перевезли в Берлин, откуда мы получили уже множество приглашений.

Из всех помещений здесь больше всего нам понравился «Кроль-Театр». В нем был громадный зал, роскошно отделанный, но с плохим дневным светом. Поэтому решено было устроить выставку при одном электрическом освещении. В Берлин приехал к нам, знакомый уже по Петербургской выставке, плотник Яков, и с ним еще один парень, Александр. Брат выписал их из Петербурга для того, чтобы они, кроме плотничьей работы, следили еще за сохранностью картин и в то же время отбирали билеты от публики. Про Якова немцы говорили: «Ein sch?ner Russe». Он был очень симпатичен и к тому же смышлен. Своими плотничьими способностями он не раз приводил в изумление самых дельных мастеров. Так например: во время устройства выставки в Кроль-Театре, коего стены все покрыты роскошными лепными украшениями, хозяин зала разрешил нам ставить леса и укрепы для картин с тем только условием, чтобы не вбивать в стены ни одного гвоздя. Немецкие плотники, кому мы ни предлагали, все отказались, говоря, что невозможно без гвоздей поставить такие тяжелые рамы. А Яков поставил.

Как теперь вижу, работает он в Kroll-Theater, в своей красной кумачной рубахе, подпоясанной шерстяным пояском с молитвами. На его работу с любопытством поглядывает один плотник немец, который отказался работать, причем держит за руку своего сынишку, хорошенького мальчика лет 7–8. Вдруг этот мальчик, видя как Яков поднимает большую раму, с наивной детской радостью кричит:

– Der Russe ist nicht dumm!

Он, очевидно, повторял фразу, которую неоднократно слышал перед, тем от своего отца. Крик этот был так забавен, что я невольно расхохотался. Другой плотник, Александр, еще совсем молодой парень, тоже здоровый, широкоплечий, с крупными чертами лица был далеко не так красив, как Яков, но тоже проворен.

С приездом их, дело по устройству выставки у нас пошло еще быстрее. Художник сам указывал, как надо ставить картины, и наша работа вскоре была вся окончена.

Помню, во время этих работ, я иду как-то по зале, смотрю, входит Михаил Дмитриевич Скобелев в своем сереньком пальто и серой шляпе. Он возвращался из Парижа. Как только я увидал его, не знаю почему, сердце мое сильно забилось, кровь прилила к голове, и мне чрезвычайно стало жалко расставаться со Скобелевым. Кажется, так и бросил бы все и поехал бы вместе с ним в Россию.

Скобелев побыл у нас около часа, простился, и мы с ним больше не виделись. Не даром мне было так жаль его! Через 5 месяцев его уже не стало.

«Kron-Prinz»

Перед самым открытием выставки, вбегает к нам в зал придворный лакей и объявляет, что сию минуту приедет крон-принц смотреть выставку.

Мы идем встречать его. Выставка была у нас устроена в Берлине еще шикарнее, чем в Вене. Все большие картины мы отделили одну от другой клумбами тропических растений: пальмами, рододендронами, латаниями и т. п., так что, при входе в зал, картины, освещенные ярким электрическим светом, производили замечательный эффект.

Наследный принц входит в зал под руку со своей супругой и в сопровождении нескольких приближенных. Брат немедленно же представляется, а затем представляет и меня. Наследный принц очень любезно с нами здоровается, проходит на средину зала и отсюда окидывает взором картины. Он так поражается выставкой, что как-то приседает всем корпусом, круто повертывается на одной ноге и восторженно восклицает:

– Aber das ist ja practhvoll!

Художник предлагает крон-принцессе объяснить все картины, а я отправляюсь с крон-принцем. Ему очень понравился военный отдел, тем более, что он сам был на войне в 1870 году. В особенности он долго любовался картинами «Скобелев под Шейновым» и «На Шипке все спокойно». Супруга наследного принца, как сама художница, сразу поняла достоинство картин. Она оценила трудность изобразить на белом фоне фигуры, одетые в белое же, что было мастерски выполнено на одном индийском этюде. Брат подарил крон-принцессе этот этюд.

Здесь, в Берлине, так же как и в Вене, накануне открытия выставки, были приглашены многие лица из литературного, ученого и дипломатического мира. В этот день вся площадь перед Кроль-театром покрылась самыми элегантными экипажами. Обширная зала Кроль-Театра настолько наполнилась народом, что многим по-долгу приходилось стоять на одном месте, прежде чем возможно было протиснуться поближе к картинам. В зале поминутно слышались восклицания:

– Das ist ja aber reizend! Der ist ja kolossal! Ganz famos!..

Мольтке

В первые дни к нам очень много ходило военных. Некоторых из них я встречал по нескольку раз.

Как-то утром стою в зале. Публики уже собралось порядочно. Вдруг вижу, подходит ко мне один старый служитель театра и таинственно докладывает на ухо:

– Graf feldmarchall Moltke! При этом он тычет пальцем в спину на одного высокого, тощего военного, который скромно направлялся к картинам.

– Gut, gut! говорю я и киваю ему головой, но еще не трогаюсь с места.

Сторож, видимо, не доволен моей холодностью. Он заметно удивлен, что я не бросился опрометью представляться знаменитому стратегу, – идет себе обратно, ворчит что-то и пожимает плечами. Я захожу с боку к старому генералу и искоса заглядываю ему в лицо. Мольтке! Мольтке! Действительно, Модьтке! рассуждаю я с самим собой. Но какое у него восковое лицо, тощее, желтовато-бледное, как выжатый лимон, без бороды и усов.

Мольтке останавливается перед картиной «30 августа под Плевной», где Государь Император с возвышенности наблюдал заходом боя. Он долго смотрит на нее. Затем, внимательно рассматривает картину «Наши пленные». В это время я подхожу к нему и представляюсь. Генерал чрезвычайно обрадовался и крепко жмет мою руку.

– Es war ja gerade so bei uns! говорит он и головой указывает на картины.

Мольтке долго ходил по выставке, глубокомысленно покачивал головой, иногда едва заметно улыбался и что-то бормотал про себя.

Хотя в зале было тепло, но фельдмаршал ходил в пальто с приподнятым воротником и в фуражке, которая была надета очень глубоко. Старик точно желал скрыть от людских взоров свое морщинистое лицо. Все военные, бывшие в зале, моментально узнали о присутствии своего знаменитого учителя. Они столпились за его спиной и следовали на приличной дистанции. Вся остальная публика, как только замечала Мольтке, с почтением расступалась и давала дорогу. Я проводил его до дверей, где мы очень любезно расстались.

И что же! После него военных посетителей точно отрезало. Прежде, бывало, офицеры толпой, человек по 10–15, весело вбегали в зал и прямо направлялись к военным картинам. Там, обыкновенно, кто-нибудь, побывавший раньше на выставке, начинал оживленно рассказывать и объяснять что либо подмеченное им, и вся толпа офицеров с великим интересом переходила от одной картины к другой. Теперь же кое-когда завернет военный, и то, как-то несмело, точно крадучись. Посмотрит немного, – и поскорей назад. Оказалось, что старый Мольтке, насмотревшись на наши картины, рассудил, что военным не следует смотреть на ужасы войны, и запретил офицерам вход на выставку.

Два года спустя, я отправил Мольтке один экземпляр моей книги «Дома и на войне», переведенный на немецкий язык капитаном прусской службы Дригальским. Фельдмаршал остался очень доволен и прислал мне свою фотографическую карточку и следующее собственноручное письмо:

Berlin 28. 12. 87.

Euer Hochwolilgeboren, sage icli meinen verbindlichsten Dank f?r Ihre mir freundlichst ?bersandten Erinnerungen aus den Feldz?gen 1877 und 1882. Ich habe das Buch mit dem lebhaftesten Interesse gelesen. M?ge das beifolgende Bild Ihnen meinen Dank ?berbringen.

Sehr ergebenst

Gr. Moltke.
Feldmarschall[7]7
  Берлин. 28. 12. 87.
  Милостивый Государь.
  Высказываю вам мою глубочайшую благодарность за любезно присланные мне вами воспоминания из войн 1877 и 1882 годов. Я прочитал книгу с живейшим интересом. Пусть прилагаемый здесь портрет мой передаст вам мою благодарность.
  Преданный
Гр. МольткеФельдмаршал.

[Закрыть]
.

Вскоре после Мольтке приехал к нам старый эрц-герцог Карл. Он уже был так дряхл, что его возили по зале в ручной тележке.

Я и ему тоже объяснял картины.

Когда эрц-герцога уже вывозили в тележке из залы, с ним едва не приключилась катастрофа. Старик приподнялся, чтобы взглянуть на фотографии, разложенные на столе, и затем, полагая, что его человек стоял сзади, опрокинулся, чтобы сесть обратно в тележку. Слуга же в это время пошел за пальто, и ежели бы я не подхватил, то старик страшно разбился бы.

В Берлине народу перебывало на выставке еще больше, чем в Вене. За 70 дней было 137,772 посетителя, а каталогов продано 45,354.

Надо сказать, что помещение в Берлине было гораздо больше, чем в Вене, да и самый Кроль-Театр находился в стороне от центра города. Все это значительно ослабляло «Drang», как выражались немцы, т. е. напор публики.

Яков

Как-то вечером, по окончании выставки, обращаюсь к моему Якову, который в это время запирал двери в зал Кроль-Театра, и говорю ему:

– А ведь ничего! И здесь не хуже Вены будет!

– Мелочи много идет, отвечает тот с серьезным деловым видом, при чем, по привычке, чтобы придать своим словам больше важности, как-то особенно начинает жевать и чавкать губами, точно он старался что-то проглотить.

– Как это, мелочи много? спрашиваю его.

– Мелочи – значит бедноты! серьезно поясняет Яков. – Все по 3 да по 4 одежи просят на один крюк вешать, недовольным тоном говорит он, привыкнув, как оказывается, еще с петербургской выставки ценить публику по количеству вешаемых платьев на один крюк. Между прочим, надо сказать, что брат мой, стараясь по возможности удешевить вход на выставку, приказал вывесить в прихожей объявление, что за сохранение верхнего платья и зонтиков ничего не платят.

– Эх барин! весело восклицает Яков, одушевляясь воспоминанием о петербургской выставке. То ли дело у нас-то бывало, в Петербурге, в доме Безобразова: подкатит это гвардейский офицерик на собственной лошадке, войдет в прихожую, не глядя скинет пальто и гоголем летит наверх по лестнице. Ну вот уж, его пальто, известно, одно на номерок и вешаешь; смотришь – рублевку и получил.

– А вы Ивана, моего подручного, помните, такой был рыжий, шадровитый парень? спрашивает он.

– А что?

– Да так! – и Яков многозначительно крутит головой. Затем продолжает: Тот, бывало, наберет эво сколько одежи! – И в доказательство рассказчик широко разводит руками. Думает, тут-то и барыши! Навесит это столько, что вешалка трещит, а вечером считать – все денег мало. А все оттого, что хватал без рассудку: и от гимназистов, и от студентов, и от купцов. А от этого народу, известно, какая польза, много, что по гривеннику дадут! А уж нет же хуже попов, с сердцем продолжает рассказчик. – Я никогда от них не брал одежи, все к другим ребятам отсылал. У меня, говорю, батюшка, вешать некуда, все места заняты.

– Почему же? – спрашиваю я.

– Да как же! Придет это он со своей матушкой, да со свояченой, да с кучей ребят, да всем им валенки сними, да околоти, да убери, да все их платье непременно на одну спицу повесь. Чистый зарез! А в конце концов за всю-то работу, сам-от пятак в руку и отвалит, а нет, так и три копейки! Ей Богу! – Затем через некоторый промежуток времени он восклицает:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное