Александр Верещагин.

Дома и на войне



скачать книгу бесплатно

Хотя такие выстрелы и частенько случались, но редкую ночь у нас обходилось без того, чтобы где-нибудь на посту или в секрете не подстрелили неприятеля. Помню того первого, что застрелили из охотничьей калы. Так как ночью бежать туда узнавать было далеко, то я пошел на рассвете. Шагах в пятидесяти от калы лежал на боку убитый текинец, уже пожилой, с маленькой черной бородкой, и точно спал. Больше всего меня удивили его руки: они были маленькие, нежные, совершенно женские. Как мне объяснили туркмены-джигиты, убитый, должно быть, происходил из знатного роду «батырей», и потому никакой грубой работой не занимался.

От ширванцев иду дальше. Прохожу посты Таманского казачьего полка, Лабинского, Оренбургского, пехотные дагестанские, крымские, заворачиваю к горам: здесь тянутся ставропольские батальоны. Это был лихой полк. Стоило только взглянуть на их командира, полковника Козелкова, чтобы сразу понять, что у него солдат не задремлет на посту, да и офицер не прозевает.

Не знаю почему, но в Козелкове мне представлялся тип командира полка старых николаевских времен. Росту был он выше среднего, тучный, лицо с двойным подбородком.

Кажется, на второй же день, как пришли ставропольцы в Самурское, я захожу в один из батальонов и говорю дежурному по полку насчет постов: почему у них не хватило людей? – вдруг за юламейкой раздается басистый голос Козелкова:

– Капитан Бабаев! – Из соседней палатки, точно ошпаренный, выскакивает старый высокий капитан и, застегивая по пути портупею, направляется к командиру полка. Я слышу их разговор.

– Почему у вас людей не хватило? – Молчание.

– Вы вчера дежурили?

– Я-с, господин полковник, – отвечал капитан осипшим голосом.

– Будете и завтра дежурить. Можете идти-с! – сухо отвечает полковник, – и старый седовласый капитан, командир роты, точно школьник, молча, на цыпочках, понурив голову, уходит в свою палатку.

Только что я обошел посты и направился к своей юламейке, как со стороны ширванцев раздается залп из секрета. Я бегу узнать. Подхожу к секрету и сажусь между солдатами, чтобы нас не было видно, и спрашиваю их шепотом:

– В кого вы стреляли?

– Текинцы, ваше высокоблагородие, проезжали мимо, человек двадцать, – отвечает старший.

– Убили кого?

– Кажись нет, далеко было. Они только услыхали выстрел, как загалдят песню какую-то по-своему, во все горло, да и поскакали туда к пескам.

Я приказываю им быть осторожнее, подпускать ближе на выстрел, не торопиться, и отправляюсь назад мимо генеральской палатки, так как знаю, что генерал слышал залп и пожелает знать, в чем дело. Не доходя немного до лагеря, смотрю: кто-то идет навстречу в бурке. Окликаю – Ушаков.

– Генерал послал узнать, по кому стреляли, – говорит тот скороговоркой.

Я рассказываю, и мы идем назад вместе.

– Ну, что там такое? – спрашивает Скобелев из палатки, заслышав наши шаги.

– Текинцы подъезжали, человек двадцать, но довольно далеко, так что залп не задел никого, – объясняю ему, просовывая голову в дверь палатки.

– Какие это болваны в секрете сидят, не могут подпустить на действительный выстрел, – ворчит Скобелев сонливым недовольным тоном, ворочаясь на постели.

– Пожалуйста, смотрите хорошенько, – говорит он мне и отпускает.

Начинало рассветать, когда я пришел к себе в юламейку.

* * *

11 и 12-го декабря у нас опять были рекогносцировки Геок-Тепе. Не помню, в которую именно из них выпросился у Скобелева один из военных чиновников отряда сопровождать генерала. Скобелев с удовольствием согласился. Чиновник, вероятно, думал, что это будет очень приятная и интересная прогулка и что в случае если ему захочется вернуться, то он может это исполнить во всякое время. А вышло иначе. Когда мы подошли ближе к крепости и мимо наших ушей начали летать пули, чиновник изменился в лице, оглянулся назад к Самурскому, а там уже заскакали текинцы, значит, назад ехать нельзя. Надо ждать конца рекогносцировки. И вот несчастный любитель сильных ощущений должен был целый день, волей-неволей, сидеть в седле как на иголках и ждать, что вот-вот шальная пуля ударится в него.

Когда отряд вечером возвратился в Самурское, с чиновником сделалось что-то вроде нервной горячки. Всю ночь он не дал нам покою и кричал на весь лагерь. Только заснет немного, успокоится, как опять начинает кричать страшным голосом: «Ай-ай, ай-ай…» – его уложили в госпиталь, и он пролежал чуть ли не две недели.

* * *

15-го декабря, часа в два пополудни, мы все обедали в общем шатре с генералом, как вдруг к нам входит своей развалистой походкой, разминаясь от продолжительной верховой езды, полковник Куропаткин, в длинном черном сюртуке.

– А! Алексей Николаевич, друг мой! – восклицает Скобелев и обнимается с ним.

Затем Куропаткин обходит всех сидящих за столом, здоровается, знакомится; заметив меня, тоже приятельски обнимается и восклицает: «А, старый товарищ, здравствуйте!»

Я очень обрадовался Куропаткину. Мы с ним не видались ровно четыре года и вдруг опять встречаемся в походе.

С тех пор как я с ним не видался, он на мой взгляд сильно поправился, пополнел и сделался молодцеватее.

Куропаткин привел из Туркестана от генерала Кауфмана отряд в тысячу человек на подмогу Скобелеву.

Всего от Аму-Дарьи до Ахал-Текинского оазиса Туркестанским отрядом было сделано 900 верст, в том числе 500 верст по песчаной и каменистой пустыне, безводной до такой степени, что 900 верблюдов отряда за весь этот путь были напоены два раза: на колодцах Ортакуй и колодцах Игды. Средняя величина 14-ти переходов по пустыне была по 36-ти верст каждый. Шли днем и ночью. Больных за весь путь оказалось два человека, которых и сдали в Бамийский госпиталь. Остальные совершенно свежими пришли в Самурское.

Встречая туркестанский отряд, Скобелев от души хвалил их за бодрый, молодецкий вид и щеголеватость, судя по которым трудно верилось, что отряд прошел до Самурского почти 900 верст форсированным маршем.

После обеда все отправились встречать туркестанский отряд. Всего больше понравились мне уральские казаки. Где только Куропаткин подобрал таких: молодец к молодцу, росту высокого, все с черными бородами, в больших мохнатых, черных шапках. Одним словом – внушительный народ. Когда мне привелось потом расставлять их на ночные посты, то как-то совестно становилось делать им наставление: как надо держаться на посту, куда смотреть, откуда ждать нападения, где опаснее. Уральцы казались такими опытными, бывалыми, что могли любого офицера сами научить, как сидеть в секрете.

Теперь собрались в Самурском почти все силы, которыми Скобелев мог располагать при штурме Геок-Тепе. К этому же времени приехали в Самурское генерал Анненков, строитель железной дороги, и генерал Петрусевич, начальник Закаспийской военной области. Петрусевич был чрезвычайно симпатичен: честного, прямого характера. Наружность имел представительную: высокого роста, полный; лицо, обросшее длинной рыжей бородой, выражало ум и энергию. Впоследствии Скобелев сам говорил о Петрусевиче, что это был незаменимый для него помощник. И действительно, прожив много лет в Закаспийском крае, Петрусевич, кроме того, что стал владеть в совершенстве туркменским языком, превосходно изучил страну, обычаи и нравы тамошних жителей. Всеми этими познаниями он много помог Скобелеву в подготовительных трудах экспедиции.

18-го декабря под Геок-Тепе была произведена так называемая у нас генеральская рекогносцировка. Название это она получила оттого, что в ней принимали участие не только что все начальники отдельных частей, но и четыре генерала: Скобелев, Анненков, Петрусевич и Гродеков, который только что перед этим был произведен в генерал-майоры за дело 6-го июля. Я в этой рекогносцировке не был, но помню хорошо, что генерал Анненков воротился из нее раньше других с подвязанной правой рукой. Он, как мне рассказывали товарищи, был ранен именно в ту минуту, когда отряд подошел к аулу Янги-кале и Гродеков стал читать начальникам частей диспозицию войск на 20-е декабря, для штурма Янги-калы. Пуля пробила пальто, шведскую куртку и скользнула по руке. Генерал Анненков остался в Самурском лечиться от ран.

Глава X
Во время осады Геок-Тепе

Девятнадцатого декабря Скобелев, одетый как и солдаты, в дубленый полушубок, только с погонами Генерального штаба, проезжал по лагерю. Встречает меня и говорит:

– Ну-с, мы завтра выступаем под Геок-Тепе, а вы остаетесь здесь комендантом. Слышите? И он несколько иронически смотрит, как бы желая знать, какое впечатление произведут на меня его слова.

Такой новости я, действительно, не ожидал. Как, думаю, все мои товарищи пойдут вперед, будут участвовать в штурме, конечно, возьмут крепость, будут ликовать, получат награды, а я, точно отверженный какой, должен оставаться в тылу и только завидовать им! – Все это моментально промелькнуло в моей голове. Мне стало больно, досадно; чувствую, как слезы навертываются на глазах. Я жалобным тоном обращаюсь к генералу и говорю:

– Ваше превосходительство, за что же вы хотите меня здесь оставить, ведь это уже во второй раз?

– На войне не рассуждают. Что приказано, надо исполнять! – строго восклицает он. Затем, смилостивившись, с улыбкой говорит: – Впрочем, можете успокоиться, перед штурмом я вас вызову к себе! – И, пожав мне руку, генерал поехал дальше по лагерю.

– Ну, что же, говорю себе в утешение; верно, он надеется на меня, если поручает такой важный пост, как Самурское. Ведь в нем все артиллерийские и интендантские склады, все то, на чем основан успех экспедиции, – и сообразив все это, я, совершенно довольный, иду к Гайдарову принимать от него укрепление.

20-го декабря утро было отличное. Я, генерал Анненков и почти весь гарнизон Самурского укрепления стоим на передней глиняной стенке и смотрим, как все наши войска – с лишком пять тысяч человек, разделенные впереди охотничьей калы на три колонны, направляются к Геок-Тепе. Первая колонна полковника Куропаткина, 1600 человек и 10 орудий, уже идет по знакомой дорожке к Янги-кале, правой стороной оазиса возле гор. Ее едва видно, и она вскоре скрывается за холмом.

Только она исчезла из виду, как трогается полковник Козелков со своей колонной, прямиком на Янги-калу. Силы Козелкова немного меньше сил Куропаткина: у него около 1500 человек и те же 10 орудий.

Одновременно с Козелковым двигается Скобелев с главными силами. Эта колонна очень внушительна: в ней всего две тысячи штыков, но 32 орудия с прислугой и зарядными ящиками да 7 эскадронов кавалерии. Они придают ей грозный вид. И Козелков, и Скобелев двигаются такими сплошными черными массами, что любо глядеть. Главные силы направляются несколько влево от Самурского, к Опорной кале, в промежуток между крепостью Геок-Тепе и садами Янги-калы.

Защитники крепости, должно быть, почуяли, что для них сегодня готовится что-то особое: едва войска выстроились, как уже с их кургана начали раскатываться пушечные выстрелы, возвещая о тревоге.

– Ну, голубчики, дождались вы, думаю я, глядя на тысячи штыков, ярко сверкавших на солнце. Предлагали вам сдаться, – не хотели, ну теперь не прогневайтесь, Скобелев шутить не будет!

У Куропаткина, на правом фланге, уже загудели пушки; мой гарнизон разошелся по юламейкам, генерал Анненков тоже ушел к себе, а я все еще продолжал любоваться, как наши войска, точно сбитые гигантскими молотами в две громадные железные глыбы, медленно, грозно, без выстрела, двигались по долине к неприятелю и наконец исчезли за холмом.

Проводил я войска и скорей бегу назад, в укрепление. Дел у меня пропасть. Положение серьезное. Я вполне уверен, что текинцы, заметив выступление войск, кинутся занять Самурское. Надо приготовиться отразить их; а чем? В гарнизоне оставлено всего две роты и две сотни. Положим, пушек на эту ночь будет много – их за недостатком верблюдов нельзя было сразу взять – но завтра их возьмут, и останется всего шесть, и те без прислуги. День меня не страшил, – беспокоила ночь: где я постов наберусь? Лагерь обширный, войска ушли налегке, оставив здесь все тяжести, госпитали, все управления; одних денег в казначействе находилось с лишком полмиллиона: все это надо сберечь. Так думал я, бегая по укреплению и приказывая всем переноситься к кале, где хранились артиллерийские припасы. Их Скобелев приказал мне беречь пуще глазу.

Но как я ни стягивался, как ни сокращал линию постов, все людей у меня не хватало; а об резерве и говорить нечего: только и оставались, что больные да слабые.

Давай снова пересчитывать да распределять свой гарнизон. Прежде всего внутренний караул: к артиллерийскому складу надо 6 человек, к провиантскому 6, к казначейству 3, к почтовому ящику 3 и т. п. Выходит 30 человек. Затем на посты, в секреты… И если занять только самое необходимое, то в случае нападения встретить неприятеля нечем. Как быть! Надо что-нибудь делать! Сокращаю еще линию лагеря: ставлю к почте и казначейству один караул – 3 человека, убавляю еще кое-где посты, к складам ставлю только по 3 человека и, наконец, устраиваюсь. Чиновники беспрестанно, то один, то другой, подходят ко мне и спрашивают:

– Что, майор, обойдемся как-нибудь, не опасно?

– Ничего, не беспокойтесь, все отлично, – отвечаю я, а у самого на сердце кошки скребут.

После полудня бегу на барбет к орудию, что стояло на левом фланге переднего фаса, взглянуть, не видать ли где наших. Поблизости барбета помещалась юламейка генерала Анненкова; сам генерал тоже стоял на барбете, в пальто, правая рука подвязана белой косынкой, и смотрел в бинокль. Я становлюсь рядом с ним, и вижу, что из-за гребня холма, в промежутке между крепостью и Янги-калой, уже торчат верхушки наших юламеек.

– Слава Богу, значит, наши заняли Янги-калу и стали лагерем под Геок-Тепе! И я, радостный, направляюсь к своему делу. Солнце уже низко, времени до ночи остается немного, а работы еще и наполовину не кончены. Главное, заботило меня, что когда лагерь стянулся, то кругом остались свободными все глиняные стенки, и их требовалось или уничтожить, или занять постами; в противном случае неприятель, при нападении, мог отлично воспользоваться ими и в упор открыть по нам огонь. Попробовал я ломать их, но они оказались такими крепкими, что пришлось только рукой махнуть. Пусть что будет.

Наступила ночь, – расставил посты; орудия приказал зарядить картечью, на всякий случай. Проходит час, другой, третий, я хожу от одного поста к другому, от орудия к орудию – все смирно, кругом тихо, только вон с тылу раздается залп. Бегу узнать. Оказалось, подкрадывалось несколько текинцев, вероятно, проведать, насколько гарнизон осторожен, но встреченные дружным залпом, они поворотили назад. Вопреки моим предположениям, ночь прошла благополучно.

На другой день, 21-го декабря, гарнизон оживился: со стороны крепости Геок-Тепе показался наш транспорт. Я выехал к нему навстречу. Транспорт вел Петрусевич. Точно сейчас вижу, как он еще издали, сидя на своем маленьком сереньком киргизском коне, приветливо раскланивается со мной. Сквозь очки ласково смотрят его добрые голубые глаза. По лицу его можно было угадать, что дела наши идут счастливо и что можно быть спокойным. С транспортом прибыло и несколько моих товарищей. Начались рассказы, точно мы и век не видались. Я узнал, как и следовало ожидать, что неприятель дерется отчаянно и о мирных переговорах нечего и думать. На этот раз к нам было привезено несколько раненых. На другое утро Петрусевич забрал интендантские грузы, орудия, массу артиллерийских снарядов и отправился обратно. С того времени, как войска выступили под крепость, в Самурское почти ежедневно приходили транспорты, под прикрытием небольшого отряда; они привозили раненых, ночевали здесь и на следующее утро, забрав все, что нужно было, уходили обратно под крепость. Мне это было на руку – пользуясь приходившим прикрытием, я брал из него людей и усиливал на ночь свои посты.

Не прошло двух суток, как Петрусевич приводил в Самурское транспорт, у нас распространяется слух, что он убит под Геок-Тепе. Я бегу на гелиографную станцию, которая помещалась на передней стенке калы и переговаривалась с отрядом, и прошу запросить начальника гелиографов, капитана Максимовича, насколько слух справедлив. Через четверть часа получаю ответ от Максимовича: «Генерал Петрусевич убит и похоронен. Пришлите еще несколько юламеек для моей команды».

– Плохи, плохи наши дела, что-то дальше Господь даст! – думал я с грустью, возвращаясь назад к себе.

28-го декабря, вечером, когда уже стемнело, я только что расставил посты и возвращался в укрепление, вдруг слышу: вдали над крепостью раздается гул орудий и частые беспорядочные ружейные выстрелы. Весь гарнизон наш выскочил из юламеек и смотрит. В темноте мы видим, как над крепостью взвиваются светлые мортирные бомбы с огненными хвостами, на мгновение останавливаются в зените своего полета и затем быстро летят вниз. Некоторые разрывы так отчетливо, с таким ясным шипением и свистом близехонько раздавались около нас в ночной тиши, что мы все только подивились. Не знаю, чем объяснить это, чистотой ли воздуха, или ночной тишиной, крепко сжималось мое сердце, когда я слушал эту трескотню. Все мы хорошо знали, что недаром она произошла, верно, текинцы напали на наших. «Помоги, Господи, нашим удержаться!» – крестясь, шептали солдатики и продолжали тревожно прислушиваться. Через четверть часа все утихло.

На другой день мне стало известно, что текинцы сделали вылазку и бросились на наших в траншеях, где был 4-й апшеронский батальон: застали его врасплох, изрубили, захватили батальонное знамя, одно горное орудие и возвратились в крепость. При этом больше всего досталось моей знакомой 14-й роте: командир ее, Чикарев, был убит – предчувствие не обмануло его. Расспрашивал я потом некоторых солдат-апшеронцев об этом деле, как оно случилось. Один ответил мне: «Да как, ваше высокоблагородие. Темень была такая, что руки не видно, а слышишь, что ровно волна наплывает, что-то шуршит, стрелять не видно. Тут они как ахнут на нас – и пошло дело». – Оказалось потом, что текинцы, воспользовавшись темнотой, подкрались к нашим траншеям без выстрела, с шашками наголо, и затем с гиком бросились. Одним из первых был убит командир апшеронского батальона, подполковник Магалов, затем ротный командир Чикарев, его субалтерн Готто, молоденький, задумчивый брюнет, который, помню, в Бендесенах, бывало, придет к моей юламейке, сядет на орудие, что стояло возле, и по целым часам смотрит куда-то вдаль, не отрывая глаз.

30-го декабря текинцы повторили вылазку. Вечером, после заката солнца, слышу, опять подымаются пушечные раскаты и ружейные выстрелы. Бегу на барбет и застаю уже там генерала Анненкова. Перед нами открывается та же самая картина, что и 28-го декабря: в ночной темноте видим, над крепостью подымаются точно огненные яблоки и затем быстро летят вниз. Кругом нас высыпавшие из юламеек солдатики вполголоса переговариваются друг с другом и восклицают: «Что-то на этот раз, поможет ли нашим Господь Бог?» – И т. д. Вторая вылазка была менее удачна для неприятеля, но ему все-таки удалось отбить одно горное орудие и увезти с собой.

Несмотря на вылазки, Скобелев продолжал земляные работы и все ближе подвигался, по траншеям к крепости. К Новому году наш лагерь отстоял от стен не больше как на 600 саженей.

Не забуду я кануна нового 1881 года. Помню, лежу в своей юламейке, время около полуночи. Я перед этим проверял посты, утомился и теперь прилег вздремнуть. Вдруг земля загудела, раздался страшный взрыв, я чуть не свалился с кровати, выбегаю смотреть, что случилось. Казалось, от такого взрыва вся крепость Геок-Тепе должна была взлететь на воздух. Ничего не видно, крутом все тихо. Тут я вспомнил, что генерал Скобелев обещался залпом по крепости из всех семидесяти орудий встретить Новый год. Ну, вот он и встретил!

Все это время погода стояла отличная, такая, как у нас на Севере бывает в начале апреля: днем солнце, тепло, утром и вечером подмораживает. Зима, очевидно, здесь уже прошла, о снеге и помину нет. Зато, случалось, подымался такой холодный, сильный ветер с песком и пылью, что залеплял нос, глаза, уши, и мы не знали, куда от него деться. Такой именно ураган поднялся раз в первых числах января, в самую полночь. Я испугался, как бы в это время неприятель не напал на нас. Уж если, думаю, текинцы могли смять в отряде целый батальон, то что же бы было с нашим укреплением, где посты стояли чуть ли не в ста шагах один от другого. Выскакиваю из юламейки, чтобы пробежать по постам, да куда! – и думать нечего, ветер чуть не сбил меня с ног. Темень сделалась такая, что буквально не видно ни зги. И я, отойдя всего два шага от юламейки, был радехонек, когда ощупью опять добрался до нее. Ураган длился с четверть часа. В юламейке все было засыпано песком. Мелкая пыль пробилась везде, в платье, в дорожные сумы, под подушку, в белье.

К Новому году почти все полевые управления, все интендантские и артиллерийские грузы были перевезены в действующий отряд. В Самурском остался один госпиталь, который все расширялся. Внутренние стены калы заставились шатрами, где помещались раненые. Вместе с другими прибыли в Самурское знакомые мне офицеры, подполковник Гогоберидзе и моряк, капитан Зубов, оба раненные в ноги. Я навещал их каждый день и просиживал целые часы. В особенности понравился мне Зубов: георгиевский кавалер, с виду очень суровый, неразговорчивый, чрезвычайно высокого роста и худощавый; когда сидел, то колени его достигали чуть не до самой груди. Несмотря на такой рост, в Зубове было что-то особенно привлекательное. Когда же я стороной узнал его служебное положение, как он, вследствие несчастного обстоятельства, был разжалован в солдаты и ему пришлось вторично проходить всю службу до капитанского чина и снова заслуживать Георгиевский крест, то Зубов еще более возвысился в моих глазах. Я смотрел на его суровую, спокойную фигуру, смуглое, загорелое лицо с густыми черными усами, и он представлялся мне идеальным капитаном корабля, который мог в самую сильную бурю, в самую критическую минуту, когда весь экипаж на волоске от гибели, хладнокровно, не изменяясь в лице, распоряжаться и отдавать приказания своим сильным басистым голосом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное