Александр Верещагин.

Дома и на войне



скачать книгу бесплатно

Как только я приехал в Бендесены, тотчас же послал за телами убитых. Их привезли на другой день утром и с честью похоронили рядом с той горкой, где похоронен доктор Студитский.

Укрепление Бендесены расположено как раз на вершине той скалы, при выезде из ущелья в долину, где я заметил при первой моей поездке разбойничье гнездо, или пещеру.

Наверху горы были расположены в юламейках 3-я и 4-я роты Самурского полка и два орудия; внизу, под самой горой, по берегу ручья, расположились 14-я рота Апшеронского полка, сотня казаков Таманского полка и охотничья команда. Так что весь бендесенский гарнизон, который был в моем ведении, простирался до 500 человек.

Бендесены, как выражался Скобелев, находятся как раз в «горле» у текинцев. Для их набегов это место представляло самое лучшее отдохновение. Вода в роднике прекрасная; широкая долина, тянувшаяся с севера на юг, покрыта сочной травой. Наши солдаты заготовляли здесь сено, поэтому мне приходилось несколько раз проезжать по долине. Во время этих заготовок часовые, расставленные на командующих вершинах, зорко следили, не покажется ли где неприятель, и, несмотря на всю их осторожность, текинцам раз удалось-таки подкрасться и убить одного часового.

Это было уже осенью; день пришелся пасмурный, окрестные горы и долины покрылись туманом. Часовой хотя и заметил неприятеля и успел дать один выстрел, но было поздно. Текинцы бросились на него и изрубили. Выстрел же сделал свое дело, остальные солдаты успели собраться в кучу около своих повозок. Я был тогда в лагере, внизу под горой, у командира апше-ронской роты, поручика Чикарева, как вдруг слышу: барабанщик бьет тревогу. Тр-р-р-р… так и сыплется дробь. Что такое? Смотрю, от гор по долине скачет верховой и кричит:

– Тревога, тревога! На наших напали! Часового убили!

Подымается суматоха.

– Рота, стройся! – кричит дежурный ротный командир, выбегает из своей юламейки и быстро нацепляет шашку с револьвером.

Через минуту рота выстраивается. Я бегу к ней, говорю, по какому направлению надо идти, и солдаты, скорым шагом, а где и вприпрыжку, направляются по долине в горы. А уже впереди пехоты едва виднеется полусотня казаков с их командиром, который, узнав, в чем дело, бросился за неприятелем. Погода как раз помогала этой тревожной картине. Небо, обыкновенно ярко-синее, заволокли густые, серые облака. Солнце скрылось. Стало темно. Горы почти до самого подножия тоже покрылись туманом. Весь отряд был настороже. Но все обошлось благополучно. Солдаты, заготовлявшие сено, вскоре вернулись с повозкой назад и объявили, что текинцы не решились напасть на них. Погиб только один часовой.

К вечеру вернулись казаки и рота: они так и не видали неприятеля.

Охотничья команда жила внизу в земляном бараке. Командир же их, прапорщик Усачев, совсем еще мальчик, лет 20-ти, брюнет, довольно полный, с черными усиками, устроился под выступом скалы в шалашике.

Впрочем, охотникам жить в лагере приходилось очень мало. Целый день они рыскали по горам, как звери.

Я, признаться, удивлялся их смелости.

Если бы они ходили большими партиями, человек по 20 или 30, то это еще ничего, а то смотришь, плетутся из гор два солдатика, шинели надеты в рукава, чтобы белых рубах не было видно, кепи без чехлов, через плечо холстяные сумочки.

– Вы чего идете? – спрашиваю их.

– За хлебом, ваше высокоблагородие.

– А ваши где?

– Командир с командой туда, к Нухуру пошли, а нас шестеро осталось на перевале.

Другой раз едешь ущельем с казаками и видишь: где-нибудь на вершине горы стоит наш солдатик, один-одинешенек и поглядывает себе по сторонам. А с текинцами не шути! Так раз партия охотников, человек 10, присела отдохнуть на самом перевале. Составив ружья в козлы, они пошли напиться к роднику, который находился в нескольких саженях. Как вдруг на них набросились текинцы. Пятерых убили, остальные разбежались.

Больше всех мне нравился в охотничьей команде фельдфебель. К сожалению, забыл его фамилию. Молодчина был и отчаянно смелый. Среднего росту, худощавый, брюнет, глаза черные, живые.

Помню, как-то я проснулся очень рано, вышел из юламейки и смотрю на долину. Солнце только что показалось со стороны Вами, из-за скалистых гор.

Вижу: из ущелья идут скорым шагом фельдфебель охотничьей команды и еще двое охотников. Шинели надеты в рукава, на плечах ружья, – значит, ходили куда-то в горы. Я подзываю фельдфебеля и спрашиваю его:

– Откуда это ты так рано?

– Да ребята прибежали, сказывали, тут текинцы показались. Я взял сколько было дома людей и побежал. Во-о-он там! – говорит он и указывает рукой к перевалу, – влево от дороги мы и приметили, бегут трое текинцев по тропинке. Мы за ними бегом. Я впереди, и не вижу, что мои отстали. Смотрю – в меня стреляют, близехонько, так вот около самых ног пули падают. А я, как наметил одного, все неохота отстать, замучился совсем, а таки догнал и застрелил!

При этих словах фельдфебель, очень довольный, улыбается, лезет к себе в правый карман шинели и вытаскивает отрубленное ухо текинца. Оно было еще совсем мягкое, но уже бледное, холодное. Я никак не ожидал такого наглядного доказательства; взял в руки ухо, осмотрел его, возвратил назад, похвалил фельдфебеля и обещал при первой встрече с генералом доложить о нем. Фельдфебель, радостный, пошел к себе в землянку.

Спустя несколько дней приезжаю я в Бами и, между прочим, рассказываю одному приятелю моему, капитану, начальнику гелиографов[5]5
  Гелиограф есть оптический прибор, с помощью которого небольшими наклонениями зеркала на горизонтальной оси производят сверкания в условной последовательности, чем изображают знаки и буквы азбуки. Средняя дальность гелиографирования нашими аппаратами – до 25 верст.


[Закрыть]
, относительно охотничьей команды и текинских ушей.

– Да это что, отвечает он, – это пустяки. А вот на днях я видел: кажется, 4-го сентября, приезжает сюда в Бами сотенный командир, такой высокий, здоровый, рыжий мужчина, вы его знаете! Ну, да не в том дело. С ним едут сзади несколько казаков. Смотрю, у них на седлах болтаются мешки с чем-то круглым. Сначала я подумал: с капустой. Подхожу ближе, а казаки слезли и давай вытряхать из мешков отрубленные текинские головы. Они где-то столкнулись с текинцами, побили их, поотрубили головы и привезли в штаб, в доказательство своей победы. А одни уши отрезать – это уже им после позволили, чтобы легче возить было.

– Да скажите, пожалуйста, зачем же им эти уши и головы? – спрашиваю я.

– Как зачем, ведь за них в штабе деньги выдают, разве вы не знаете? Не могу наверно сказать сколько, кажется, 3 рубля. Недавно еще я видел, – продолжал рассказывать капитан, – пришли от вас из Бендесен несколько охотников. Смотрю, один лезет к себе за голенище, вытаскивает завернутое в бумажку ухо и отправляется с ним в штаб получать деньги.

Услыхав это, я понял, почему фельдфебель охотничьей команды так старательно гнался за текинцем и, невзирая на пули, свиставшие над его головой, все-таки догнал того, застрелил и отрезал уши.

* * *

Вскоре в Бендесенах был устроен верблюжий лазарет, т. е. сюда пригоняли на подножный корм всех больных верблюдов, прибывающих в Бами, и назначен был особый ветеринар. Но здешний подножный корм, очень хороший для лошадей, оказался совершенно негодным для верблюдов, и они стали десятками околевать ежедневно. В окрестностях распространилось зловоние. Гарнизон из сил выбился, закапывая околевших животных. Сотни шакалов появлялись по ночам и пожирали трупы. При этом шакалы подымали такой вой и драку, что я нередко выходил из юламейки, чтобы разглядеть, где они так близко воют.

Как-то офицеры выпросились у меня сходить на ночь подкараулить шакалов, но они просидели напрасно целую ночь около дохлого верблюда и воротились ни с чем: шакалы не показались. А ведь как они, каждую ночь, отчаянно выли – невозможно передать словами. Вытье их продолжалось всего каких-нибудь четверть часа и затем утихало.

Во время моего житья-бытья в Бендесенах мне пришлось проводить телеграф к Бами и Хаджам-кала. Лес рубили в горах и привозили на больных верблюдах. Хотя и тяжело было смотреть, как несчастные, слабые животные тащили за собой на веревках длинные, сырые столбы, но что же было делать, – телеграф приказано строить во что бы то ни стало, ну и строй! Годного для столбов лесу оказалось очень мало, и его трудно было доставать из ущелий. Командировав однажды офицера с верблюдами за телеграфными бревнами, я поехал тоже вместе с ним. Мы отправились долиной к югу. Я никогда еще так далеко не углублялся здесь в горы, как этот раз. Долина, широкая около Бендесен, все суживалась, а затем разветвлялась, между горками и холмами, на множество маленьких долинок, покрытых превосходной душистой травой. Вероятно, вследствие того, что по всему Ахал-Текинскому оазису очень мало зелени, здешние места мне чрезвычайно понравились, в особенности в сравнении с протухшим от верблюжьей падали Бендесеном. Воздух был так чист, зелень так свежа, что и не ушел бы отсюда. В конце одной маленькой долины, под тенью высокой, стройной рощи деревьев, похожих на наши серебристые тополя, мы нашли могилу какого-то текинского святого, покрытую большим камнем. Мы чрезвычайно обрадовались этой роще, так как она нам сразу давала около двадцати хороших телеграфных столбов. Признаюсь, жаль было рубить это святое для текинцев место; но можно ли было иначе поступить и оставить их стоять, когда нам каждый столб был бесконечно дорог, и за ним приходилось солдатам лазить Бог знает по каким горам? Нечего делать, давай рубить, и дерево за деревом начали наклонять свои густые, тенистые вершины, а затем с треском падать на землю. Скоро от прохладной тени не осталось и следа около могилы святого, и только свежие пни белели и свидетельствовали о нашем жестокосердии.

Немного спустя генерал Скобелев запретил заготовлять сено своим солдатам, так как, несмотря на то, что люди зарабатывали себе этим деньги, оказывалось, что они привыкали смотреть, что им должна следовать известная плата и за другую работу: как напр., за закапывание верблюдов, рубку телеграфных столбов и т. д. Поэтому был нанят подрядчик из персиян.

* * *

В конце октября вершины гор, около Бендесен, покрылись снегом. Дорога к Хаджам-кала разгрязнилась. Ручей разошелся и затопил долину. Одним словом, наступила здешняя зима. Транспорт за транспортом проходили мимо меня, сопровождаемые вновь прибывающими с Кавказа войсками. Двигалось много орудий и зарядных ящиков, и все это скоплялось в Вами, чтобы оттуда двинуться разом в Геок-Тепе.

Как-то вечером подошел к Бендесену очень большой транспорт с провиантом; с ним прибыли войска чуть не всех родов оружия, и пехота, и артиллерия, и казаки. Транспорт расположился на ночь под горой, при входе в ущелье. Некоторые из офицеров, в том числе и мой сотенный командир, поднялись на гору, к одному товарищу, попить чайку. Его юламейка стояла в нескольких шагах от моей. После чая там пошло и другое угощение, коньяк, разные вина; началось провозглашение многолетия Скобелеву. Ротный командир позвал песенников. Вместо обычной тишины, после зори, по лагерю раздались песни и гул барабана. Я посылаю дежурного с просьбою, чтобы господа офицеры прекратили песни. Тот возвращается и докладывает, что офицеры очень просят позволить им продолжать песни. Что делать! Идти самому туда – можно нарваться на неприятность. Вышел я из юламейки, смотрю – ночь совершенно темная. Поблизости, около орудия, едва виден часовой. Кругом все тихо, только из палатки, где собралась компания, доносятся веселые голоса и песни. Скверно! Думаю, как это я так ловко попался! Чтобы раньше предложить им разойтись; а теперь, когда прекратятся эти безобразия? А главное, ну если нападет неприятель, что тогда я буду делать? Пока так размышляю, подходит дежурный унтер-офицер и шепотом говорит мне:

– Ваше высокоблагородие, дозвольте с какого-нибудь поста – таф-таф!

– Что такое? – спрашиваю его, не понимая, что он хочет выразить.

– Из цепи, значит, выстрел дать, будто по текинцам! – объясняет он с улыбкою.

Я догадался, в чем дело, и очень обрадовался этой мысли. Действительно, только одна тревога и могла отрезвить расходившихся офицеров.

– Смотри же, говорю унтер-офицеру, осторожнее, не проболтайся!

Иду к себе в палатку, ложусь на постель, чтобы и виду не показать, что ожидаю чего-то. Минут через пять, где-то далеко в сторожевой цепи раздается глухой выстрел. Ему поблизости вторит другой, за ним третий, четвертый! Слышны крики: «Тре-во-га!» Барабанщик выскакивает из соседней юламейки и бьет тревогу.

Песни моментально прекращаются. Раздаются крики и возгласы: – Где моя фуражка? – Господа, моя сабля? – Вон, вон, подай ее!.. – Надо вниз бежать скорей!

Выстрелы раздаются все чаще. Барабанщик все яростнее продолжает бить. Гарнизон выбегает из юламеек и занимает вдоль вала свои места. Вскоре все стихает. Я обхожу укрепление. Офицеры на своих местах. Спрашиваю, что такое? Говорят, что внизу от гор подъезжали всадники и затем скрылись. Один солдатик уверяет, что он сам видел белые папахи на текинцах. С четверть часа ждали нападения, затем я распустил роты по местам, и лагерь успокоился. Только один сотенный командир пострадал: он второпях, вместо того чтобы спуститься вниз по тропинке, свалился в кручу и хорошо, что еще попал в ров с водой, а то мог бы крепко разбиться, хотя и то сутки-двое жаловался на плечо. Впрочем, вряд ли что могло ему приключиться. Это был детина без малого в три аршина. Полное, круглое лицо его обросло широкой русой бородой. Такого видного молодца я редко встречал.

Глава VII
Ягинь-Батырь-Кала – Самурское укрепление

В конце ноября в Бами собралось достаточно войск и провианта. Скобелев решил двинуться к Геок-Тепе.

В ночь с 29-го на 30-е декабря наши передовые силы собрались в деревне Келете, в 35 верстах от Геок-Тепе. Отсюда генерал намеревался занять Ягинь-Батырь-калу, или, как она была названа впоследствии, самурское укрепление, в честь 1-го батальона Самурского полка, бывшего постоянно в авангарде.

Войска были разделены на четыре колонны. Я находился во время этого движения с кавалерийской колонной при Скобелеве.

Помню, в то время, когда выстраивались казаки, все было тихо, слышался только топот тысячи копыт, как вдруг раздается, во весь голос, команда войскового старшины графа Орлова-Денисова:

– По-о-олк, стройся! – Скобелев, сердитый, подскакивает к нему и говорит:

– Что вы командуете, точно на параде! Разве вы не видите, что это ночное движение? Надо соблюдать тишину!

Колонна вытянулась длинной черной, громадной змеей и направилась песками к стороне Геок-Тепе. Надо было пройти около двадцати верст. Лошади без шуму шагали по сыпучему песку. Несмотря на то, что в колонне было без малого тысяча всадников, наше движение было почти неслышно, никто не курил, не разговаривал, каждый сам понимал, что теперь не время этим заниматься. Мы уже часа два едем. Впереди где-то далеко блеснул огонек. Джигиты объясняют, что это пастухи стерегут баранту около Геок-Тепе. Мы долго едем по направлению этого огня, а он кажется все также далеко. Погода холодная. Луны нет, темень полная, едва видишь соседнего всадника.

– Ну, Нефес-Мерген, пошел вперед, что ты тут толчешься со своими джигитами! – кричит Скобелев полусердитым голосом своему приятелю туркмену, который молча ехал возле «сардара», как он называл генерала. Нефес-Мерген быстро едет вперед, говорит что-то по-туркменски джигитам и вместе с ними скрывается в темноте.

– Если попадется неприятель – всех рубить! – кричит им генерал вдогонку.

Влево от нас занимается заря, пустынные окрестности понемногу освещаются. В это время несколько джигитов подскакивают к генералу и говорят ему что-то. Скобелев трогается рысью, за ним и вся колонна, все шибче и шибче. Мы выскакиваем из песков на бугор и видим на почерневшей долине оазиса оголенные деревья и сады Ягинь-Батырь-калы. Там уже сновал Нефес-Мерген с джигитами. Кала оказалась незанятою. Гроде-ков, несколько офицеров и я скачем туда. Колонна же со Скобелевым направляется через оазис к горам и, соединившись с колонной капитана Баранка, захватывает огромное стадо баранов.

Для неприятеля наше появление было такою неожиданностью, что он даже не успел отогнать подальше свои стада.

Текинцы вскоре выскакали из Геок-Тепе и остановились на приличном расстоянии. Долго глазели они на нас в этот день; пробовали было пустить несколько пуль в нашу сторону и только к вечеру удалились обратно в свою крепость. На этот раз отряду нечего было опасаться нападения текинцев. Нас теперь собралось две тысячи человек да двадцать пушек.

Тотчас же по прибытии в Самурское его начали укреплять. К стороне гор построили редут, глиняные стенки соединили в одну линию, а по углам устроили барбеты для орудий, так что теперь можно было знать, где проходила граница лагеря. Это было особенно важно ночью, при расставлении постов. В кале был устроен склад для артиллерийских снарядов, а позади калы образовался провиантский склад. Генерал поставил свою юламейку почти на том же месте, где и 6-го июля, в самом саду, хотя сад уже теперь не имел зелени. Штабные юламейки поставили поблизости генеральской, в две линии.

Несмотря на то, что теперь собралось в Самурском гораздо более войск, чем во время рекогносцировки 6-го июля, но не могу сказать, чтобы я спал в первую ночь совершенно спокойно. Все-таки, думалось мне, может же неприятель подползти и напасть на нас всеми силами. Положим, есть сторожевые посты, но далеко ли они выставлены от черты лагеря? Самое большее – сажень пятьдесят, а пока текинцы пробегут это расстояние, лагерь и в ружье не успеет встать.

На другой день, по занятии Самурского, я проснулся очень рано. Сквозь растворенную дверку юламейки видна долина Геок-Тепе. Она затянута легким утренним туманом, так что ни кургана в Геок-Тепе не видно, ни гребня, за которым скрывается крепость. Солнце еще низко, лучи его слабо пробиваются сквозь сырой воздух. Я с удовольствием потягиваюсь и гляжу на эту картину, как вдруг вдали раздаются глухие ружейные выстрелы и начинают перекатываться все чаще и чаще. Всматриваюсь пристальнее, – вижу, как в версте от лагеря в тумане мелькают темные фигуры одиночных текинских всадников. Один из них останавливается, слезает с лошади и стреляет. Синеватый дымок быстро сливается с туманом и застилает на мгновение и его, и лошадь. Текинец вскакивает в седло и исчезает.

Вон ближе показалась сомкнутая линия всадников, – это казаки. Пока я рассматриваю, позади моей юламейки раздается топот нескольких коней, и слышен голос Скобелева:

– Да прикажите, чтобы орудие немедленно выезжало!

– Слушаю-сь! – кричит кто-то в ответ.

– Эх, нужно ему гоняться за каждой шайкой текинцев, – думаю я и вскакиваю, сердитый, с постели. – Ну, показалась партия, выслал к ним навстречу роту пехоты да сотни две казаков, вот и конец. А то все самому хочется видеть, везде самому побывать. Теперь туман, долго ли до беды, может близехонько столкнуться с неприятелем; изрубят или застрелят – вот и кончен наш поход!

Минут через пять я уже скачу вдогонку за Скобелевым. Генерала едва видно. Он окружен конвоем осетин, с отрядным значком посередине. Значок этот не тот, что был в Турции: его генерал подарил моему брату Василию. Взамен же старого, исстрелянного и побывавшего еще в Туркестане, в 76-ти сражениях, брат выслал Скобелеву из Парижа новый значок, сделанный из великолепной индейской материи красного и голубого цветов.

Туман рассеялся. Генерала я догнал на кургане. Верхом на серой кобыле (она уже давно поправилась от раны 6-го июля), Скобелев весело хохотал, видя, как Нефес-Мерген с джигитами перестреливался с текинцами. Текинцы были от нас с версту. У Нефес-Мергена ружье старинное, дрянное, поэтому ясно видно, как его пули, не долетев и половины расстояния, падали на землю и подымали клубочками сухой песок.

– Кха-кха-кха… молодец Нефес-Мерген, – хохочет Скобелев, закидывая голову назад.

Офицеры, конвой стоят немного позади своего начальника, тоже улыбаются и шепотом делают друг другу замечания относительно неприятеля, который в разных направлениях скоплялся все в большие партии.

Пули начинают посвистывать над нашими головами. Нефес-Мерген все продолжает стрелять со своей позиции. По временам он с довольным видом оглядывается на своего сардаря, будучи, кажется, совершенно уверен, что это он, Нефес-Мерген, задерживает неприятеля напасть на нас, хотя хорошо видит, что вправо от него, саженей полсотни впереди, стоит рота пехоты и залпами стреляет по текинцам.

– Сюда, сюда, прямо на курган! Ну-ка, по ним шрапнелью можете хватить? – кричит Скобелев молодому артиллерийскому офицеру в очках и с толстыми губами, который галопом въезжал с орудием на курган.

– Сейчас, ваше превосходительство, – отвечает офицер, соскакивает с лошади и торопит уносных отъезжать.

Те отъезжают, орудие поворачивают, а через минуту раздается команда: «Пли!» – и знакомый пушечный гул далеко раскатывается и по долине, и в горах.

Почти пять месяцев прошло со времени рекогносцировки 6-го июля. Текинцы успели уже и отвыкнуть от этого страшного для них гула, и теперь вдруг он снова раздается здесь, под стенами их родной крепости, вблизи их жен и детей!

С первого же выстрела неприятель начал подаваться назад, и мы возвратились в Самурское.

* * *

Комендантом Самурского укрепления был назначен подполковник Гайдаров, – старик, маленького роста, широкоплечий, живой, неутомимый. Я спящим Гайдарова никогда не заставал. С прибытием нашим в Самурское сюда почти ежедневно прибывали транспорты и войска. Я удивлялся терпению и хладнокровию Гайдарова. Дела ему было по горло. Его день и ночь осаждали просьбами: то укажи, куда провиант складывать, то отведи место для такой-то части, то расположи кухни, то прикажи отпустить довольствие, то выдай юламейки. И ведь все это сейчас делай, сейчас подай, не откладывай.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10