Александр Васькин.

Узнай Москву. Исторические портреты московских достопримечательностей



скачать книгу бесплатно

Серия «История – это интересно!» основана в 2009 году

Дизайн – Александр Зарубин

1. Дворец Юсуповых – драгоценная шкатулка, приносящая несчастье

Сокольничий охотничий дворец для Ивана Грозного – «Ты меня уважаешь? Тогда пей!» – Караси с бараниной, зайцы в лапше, жаворонки с луком, а Кремль на десерт!Огородная слобода: дедка за репку – Барон Шафиров: от сумы до тюрьмы – Граф Петр Толстой – Палаты Волкова – Проклятие рода Юсуповых: тени богатых предков – Последний екатерининский вельможа Николай Юсупов – Скупой миллионер – А.С. Пушкин: «У Харитонья в переулке» и «Мой Юсупов умер» – Волшебные сады Черномора – Театр Юсупова – Работный дом – Человек с тройной фамилией Юсупов-Сумароков-Эльстон – Клад в старинных палатах: золото-бриллианты и скрипка Страдивари – Подземные ходы древней Москвы – Вавилов и Лысенко: «Живое – почему оно живое? Потому; что оно жреть» – Второе рождение памятника


Любуясь этим удивительным зданием, трудно не поверить в древнюю историю о том, что частым гостем в здешних местах был сам Иван Грозный. А если точнее – не гостем, а хозяином. Царь любил не только пускать кровь своим рабам (а затем разбивать лоб в молитвах об упокоении их невинных душ), переписываться с Курбским, играть в шахматы, сочинять музыку и хвастать перед иноземными послами своими несметными сокровищами. Имелось у него и еще одно увлечение, так сказать, хобби – он обожал охотиться. Обширные охотничьи угодья окружали когда-то Москву, дичи всякой было в них видимо-невидимо. Медведи, кабаны, олени, лоси, зайцы, лисицы водились в сосновых да еловых кущах, что простирались от теперешних Красных Ворот до Сокольников. Времени на ловитву (таково старинное название этого давнего обычая и увеселения) Иван Грозный не жалел, пропадая на охоте по две-три недели и отдыхая душой, особливо если удача способствовала сему занятию. Порою в организации охоты участвовало до сотни человек, которые должны были не только загнать или затравить побольше несчастных животных, но и доставить царю удовольствие, ублаготворить его больной и повышенный интерес к жуткому процессу смертоубийства. В этом чувствовалась и определенная логика – чем больше потешится государь на охоте с медведями, тем меньше сил останется у него на своих подданных. А медведей Иван Васильевич и вправду любил, выделяя косолапых среди прочего зверья. Бывало, после сытной пирушки посадит к голодному медведю в клетку какого-нибудь случайно подвернувшегося под руку боярина, а потом смотрит – как любопытно!

В конце дня, насыщенного впечатлениями от такой охоты, ну как же царю не отдохнуть? Не в избе же ему ночевать! Вот и выстроили для Ивана Грозного Сокольничий охотничий дворец. А почему именно в этом месте – опять же объясняет легенда. Будто бы царь, проезжая через дремучий лес, неудачно задел головой сосновую ветку, от чего шапка его соболья упала наземь. Разгневался государь, оглядываясь, кого бы еще вздернуть на дыбе, и немедля приказал… всего лишь вырубить лес, а на его месте поставить загородную резиденцию для отдыха и прочих излишеств.

Строили каменные палаты те самые Барма и Постник, кто якобы были ослеплены благодарным царем в награду за храм Василия Блаженного на Красной площади. Но если охотничий дворец был возведен уже после храма, то получается, что зрение у них все-таки сохранилось (или у него – есть мнение, что это и вовсе был один человек, которого так и звали – Барма Постник). Такая интересная историческая «загогулина» получается. «Любовь» народа к царю была настолько сильной, что вынуждала его нередко передвигаться по Москве исключительно по подземным ходам. Похоже, что наш древний город был раем для крыс и кротов – подземные дороги пересекали его вдоль и поперек. Археологические раскопки XIX–XX веков позволили обнаружить немало подземных ходов, ведущих в основном из Кремля на территорию Китай-города и Белого города. Подземный ход из Сокольничьего дворца обладал наибольшей протяженностью, позволяя царю быстро и незаметно добираться до Кремля, а также до городских застав. Любил Иван Васильевич появляться перед своей челядью как снег на голову, тем самым разоблачая ее возможные преступные замыслы уже на раннем этапе. «Царь тут!» – кричали тогда удивленные стольники, спальники и прочие чиновники царской администрации.

Приписывают Грозному и еще одну привычку – якобы подземный ход имел несколько выходов в районе московских торжищ, где постоянно толпился народ. И вот обрядится царь-кормилец в простолюдина, вылезет где-нибудь на Ленивом Торжке и давай слушать, что народ судачит про его миролюбивую политику. А потом так же неприметно шасть – и в подземный ход, убирается восвояси. А на следующий день, глядишь, и застучали топоры на плахе. Так зарождалась отечественная социология.


И. Грозный убивает боярина И. Федорова-Челяднина. Фрагмент картины Н. Неврева «Опричники», 1904


Ивану Грозному пришелся по сердцу охотничий дворец, он приезжал сюда с опричниками, устраивал пляски с оргиями (преимущественно в мужском обществе), заставляя соратников обряжаться, в том числе и в женские наряды. И судя по тому, сколько невинных душ погубил царь, подземные ходы дворца ему весьма пригодились бы в случае «цветной революции», особенно те, что вели к выходу из города.

Нередко свой неправедный суд царь чинил во время пира. Так случилось, в частности, с вяземским дворянином Митневым, который, будучи на дворцовом пиру, не побоялся упрекнуть Грозного в чинимых им зверствах: «Царь, воистину яко сам пиешь, так и нас принуждаешь, окаянный, мед, с кровию смешанный братии наших… пити!» Опричники убили Митнева тут же, по приказу царя. А могли и просто отравить, дав чашу с вином.

Но иногда Иван Васильевич был милостив. Как-то на свадьбе своей племянницы Марии Старицкой с датским принцем Магнусом он не только пустился в пляс сам, но и заставил танцевать с ним молодых иноков. Правда, музыка была не вполне подходящая – напев псалма святого Афанасия. Поощряя молодежь, он отбивал такт по их головам своим царским жезлом (тем самым, которым он «приложил» своего сына).


Князь Репнин на пиру у Ивана Грозного. Фрагмент картины К. Маковского, 1880-е годы


Пили на пирах до потери сознания. В этом и упрекал царя первый политический эмигрант Курбский: «Хвалишься ты в гордости своей в этой временной и скоро преходящей жизни, измышляя на людей христианских мучительнейшие казни, к тому же надругаясь над ангельским образом и попирая его, вместе со вторящими тебе льстецами и товарищами твоих пиров бесовских, единомышленниками твоими боярами, губящими душу твою и тело».

Случалось, если какой-либо боярин уже и мочи не имел к дальнейшим возлияниям, то царь очень серчал на него, спрашивая: «Ты меня уважаешь? Тогда пей!» Как-то он приказал боярам пить без остановки из своей царской чаши. Они упились так, что «как почали прохлажатися и всяким глумлением глумитися: овии стихи пояше, а ови песни воспевати… и всякие срамные слова глаголати», как отмечал летописец. Тогда царь велел писцам записывать их пьяные и срамные речи, а утром показал им, «и они сами удивишася сему чюдеси». Этим все и окончилось к общему счастью – редкий случай!

В старые времена и в Европе, и на Руси существовал культ еды. Длинными и щедрыми трапезами славилась и эпоха Ивана Грозного, подспорьем чему было строгое соблюдение ритуала их проведения. Место каждого гостя (а их могли быть сотни, царь, разумеется, во главе стола), порядок подачи блюд, специальное облачение слуг, убранство стола, форма посуды – все должно было соответствовать традиции. Это современное застолье начинается с салата (какого-нибудь оливье, прости господи) – слабоват желудком наш современник! А тогда на царском пиру принято было сперва пробовать блюда из птицы. Таковыми были жареные лебеди, за ними на золотых подносах выносили жареных павлинов. Затем шли всякие кулебяки, курники, пироги, блины, пирожки и оладьи. Но это было только начало. В продолжение банкета выносили студни и холодцы, и опять же птицу – журавлей с пряным зельем, петухов рассольных с имбирем, не говоря уже о курицах и утках. Ухой тогда называли любую похлебку, не обязательно рыбную – это было национальное блюдо. Царя угощали куриной ухой трех видов – белой, черной и шафранной. Из жирной рыбы готовили калью – похлебку на рассоле (огуречном, лимонном) с добавлением паюсной икры. Похлебку заедали рябчиком со сливами, гусем с пшеном и тетеркой (именно тетеркой, а не тетеревом) с шафраном.

После птицы шла рыба. Осетры огромных размеров, тогда такая рыба еще водилась и в Каме, и в Волге. Повара настолько виртуозно умели приготовить и преподнести осетров, что они напоминали произведения искусства на серебряных блюдах – то ли петухов с распростертыми крыльями, то ли крылатых змиев. Ну и конечно, «почки заячьи верченые, головы щучьи с чесноком, икра черная, икра красная, баклажанная икра», а также караси с бараниной, зайцы в лапше, жаворонки с луком и прочие разносолы. Запивали все это медовухой – главным алкогольным напитком весьма большой крепости (нам, нынешним, с ложкой в руках, этого не понять), в мед добавляли любые соки, меняя его вкус и цвет. Не зря говорят: «И я там был, мед-пиво пил». Пивом тоже не пренебрегали. Вино же все стояло на столах иноземное, его привозили из Европы – романею (бургундское), бастр (Канарское), мальвазию (итальянское) и так далее.

На десерт для царя предлагались сахарные скульптуры, например кремль весом в восемьдесят килограммов, кремли поменьше – для гостей. «Кремль этот был вылит очень искусно, – пишет А.К. Толстой в «Князе Серебряном». – Зубчатые стены и башни, и даже пешие и конные люди были тщательно отделаны. Подобные кремли, но только поменьше, пуда в три, не более, украсили другие столы. Вслед за кремлями внесли около сотни золоченых и крашеных деревьев, на которых, вместо плодов, висели пряники, коврижки и сладкие пирожки. В то же время явились на столах львы, орлы и всякие птицы, литые из сахара. Между городами и птицами возвышались груды яблоков, ягод и волошских орехов».

К концу многочасового застолья состояние его участников говорило само за себя – кто-то, распоясавшись, лежал на лавке, кто-то под лавкой, впору было выносить…


Застолье на Руси. Фрагмент картины К. Маковского, 1883


Постепенно лесные кущи в окрестностях охотничьего дворца вырубили, отдав освободившуюся территорию под Огородную слободу – поселение дворцовых фермеров, ублажавших батюшку-царя овощами со своих плантаций. Чем потчевали огородники? Нельзя сказать, что разнообразие свежих овощей на царском столе было очень уж большим, ибо многое, что привыкли считать у нас родным, на самом деле было завезено из-за границы только в XVIII веке. Например, помидоры появились в России при Екатерине II. Академик Николай Вавилов (его трагическая судьба также связана с Огородной слободой) считал их родиной Южную Америку. А попали они в Российскую империю дипломатическим путем через Италию – императрица Екатерина оценила это вкуснейшее «любовное яблоко», захотев ввести его в рацион и своих подданных. Поначалу, как и все иноземное, внедрение томатов шло с трудом, овощ считался декоративным и зачастую выращивался в горшках на окне. Спасибо Екатерине и за картошку – что бы мы без нее делали! Даже Петр I не смог приучить к ней русских людей, лишь специальное решение Сената 1765 года разъяснило народу, как сажать «земляные яблоки», а главное – что именно есть, ибо порою крестьяне употребляли в пищу не клубни, а ягоды с картофельного куста, весьма опасные для человека. Потому и прозвали эту культуру «чертовым яблоком», то есть греховным.

Ну а что же тогда выращивали в Огородной слободе в XVII веке? Ответ на этот вопрос проще пареной репы, которая была вторым хлебом. Ее сеяли по всей стране, другого такого овоща, неприхотливого и с долгим сроком хранения, просто не было. В Огородной слободе репища (грядки с репой) занимали до половины всех посевов. Сажали маленькие семена репы также по-особому – набивали ими рот, чтобы затем с необходимой меткостью выплюнуть на грядку. Такое ответственное дело доверяли зачастую представительницам прекрасной половины человечества, почитая репу как женскую культуру. Именно женщинам и приходилось готовить из репы всевозможные кушанья. Репу не только парили, но и варили (репница – похлебка с толокном или солодом), терли, добавляя в кашу, – репник, а на десерт пекли пироги с репой. День сбора урожая называли репорезом, приходился он на начало сентября. «Не дремли, баба, на репорезов день», «Уж видно мужику по репе, что подошел репорез», – призывали пословицы. Собирали репу всем миром – кто не верит, пусть еще раз перечтет на ночь самую русскую народную сказку «Репка».

Вторым по значимости овощем был огурец, упоминаемый еще в Библии. Он шел и на первое, и на второе, и на третье (в виде рассола). А свежим огурцом на Руси еще и лечили от жара. Иностранцы дивились, что русские получают урожаи даже большие по объему, чем в Европе. Огурцы ели и с медом (любимое лакомство Ивана Грозного), но в основном они шли на засолку. Этим занимались уже в Кисловской слободе, что стояла на месте нынешних Кисловских переулков. Непременное место огородники отводили капусте – ее вместе с огурцами сажали в день Арины-капустницы (или рассадницы, 18 мая по новому стилю) опять же женщины. Ритуал был таков – первую посадку накрывали горшком, затем льняной скатертью, дабы урожай был хорош и здоров. И все это делалось во избежание чужих глаз, чтобы никто не сглазил. Грядки с капустой (их называли капустником) обсаживали крапивой согласно поговорке: «Капусту – нам, а крапиву – чертям!» А поговорка «Без капусты щи не густы» красноречиво повествует и о главном предназначении этого ценного овоща: «Щи да каша – пища наша». Щи простой народ ел и по праздникам, и в будни, независимо оттого, какое царствование стояло на дворе. Сажали в Огородной слободе также брюкву, морковь, редьку, свеклу.

К концу XVII века в слободе стояло порядка четырех сотен дворов огородников, что позволяет причислить ее к крупнейшим в Москве на тот период. Определились и границы слободы – то ли трапеция, толи неправильный прямоугольник, очерченный Земляным валом (нынешнее Садовое кольцо), стенами Белого города (современное Бульварное кольцо), улицами Мясницкой и Покровкой. Сегодня от тех времен сохранился лишь переулок Огородная слобода. А вот о слободском храме Харитония Исповедника напоминают нам Харитоньевские переулки – Большой и Малый. Храм поначалу отстроили из дерева, затем, в 1654 году, из камня, а снесли в 1935 году.

Дальнейшее разрастание Москвы в XVII веке характеризовалось превращением Огородной слободы в весьма престижный район (Петр I ездил по Мясницкой улице в Преображенское, Немецкую слободу и Лефортово), где спешили поселиться приближенные к трону вельможи. Деревянная застройка слободы уступает место каменным зданиям и в их числе интересующим нас палатам, современный адрес которых – Большой Харитоньевский, дом 21. При Алексее Михайловиче первым известным по документам владельцем палат был богатый купец Чирьев, обосновавшийся в Москве в 1670-х годах, впоследствии ими владеют все сплошь бывшие денщики, конюхи и лавочники, то есть сподвижники царя-реформатора. Таким был и новоявленный барон и вице-канцлер Петр Шафиров, замеченный молодым еще государем в лавке на Красной площади. Царь тогда подивился уникальным способностям своего тезки-полиглота, торговавшегося на немецком, польском и французском языках (интуристов и тогда у Кремля было немало), и решил найти ему более достойное применение, определив в Посольский приказ. По красивой легенде, Петр I так прямо и сказал: «Ибо де ты мне надобен». А способности свои Шафиров унаследовал от отца, принявшего православие польского еврея Шая Сапсаева, толмача.

Такие люди, как Шафиров, были для царя на вес золота – молодые, способные, никак не связанные со старомосковской аристократией и всем ему обязанные. Самое место было Шафирову рядом с царем во время его знаменитого заграничного вояжа 1697 года, когда самодержец шифровался как «урядник Преображенского полка Петр Михайлов». Но ведь и урядникам требуются толмачи-переводчики, когда они едут в Европу. Шафирова заметили среди членов Великого посольства: «Петр окружен совершенно простым народом; в числе его перекрещенец еврей и корабельный мастер, которые с ним кушают за одним столом», – писали иностранцы. Так началась карьера Шафирова.

Быстро пошел он в гору. Деловой, смекалистый, то один международный договор подготовит, то другой. А ведь для Петра это главное – признание на европейской арене! В итоге в 1703 году Шафиров уже среди верхушки Посольского приказа, а позднее и вице-канцлер, кроме того, он еще и первый в России генерал-почт-директор (с 1701 по 1723 год), с него началась история российского почтового ведомства.

Царь выражал свою монаршую благодарность Шафирову не раз, одарив его в начале XVIII века не только каменными палатами в бывшей Огородной слободе, но и в дальнейшем тремя сотнями дворов с крестьянами за «верные и усерднорадетельные к Государю службы; а особливо при бытности Его Величества в чужих краях; также за непрестанное его пребывание в воинских походах от самого начала Шведской войны, равно как и за неусыпные его труды и советы в Государственных Посольских секретных делах». Отмечали его и прочие властители, в частности император Священной Римской империи Иосиф I с подачи русского же посла в Вене Урбиха возвел Шафирова в баронское достоинство. Ну и хитер же был любимец русского царя!

Как человек Шафиров по своим качествам и наклонностям также был близок к Петру. Много пил (а не пить в присутствии царя было нельзя), не гнушался лупить подчиненных. Научился спаивать иностранных послов (ради пользы Отечества, конечно), о чем докладывал царю: «Вчера угощал я их обедом: так были веселы и шумны, что и теперь рука дрожит».

«От трудов праведных не наживешь палат каменных» – говорят, эта поговорка обязана своим рождением Шафирову. О его специфических взглядах на государственное управление ходили легенды. Где бы он ни работал – на почте или в горном ведомстве (Берг-коллегии) – он не забывал о собственном кармане, набивая его доверху. Но не это стало причиной его опалы. Шафиров поссорился с еще одним известным казнокрадом – князем А.Д. Меншиковым. «По возвращении из Турции барона Шафирова принят он с великой честью у Двора. Счастье его возбудило новую ненависть в многочисленных его завистниках, особливо в князе Меншикове. Я помню, что однажды, находясь они на корабле, подняли большой спор между собой, и Шафиров сказал Меншикову: что если бы свойственная ему зависть превратилась в горячку, то все приближенные к Государю особы померли бы от нее, и что он, не щадя самих даже благодетелей своих, походит по своему нраву на червяков, точущих деревья, коими они питаются и живут. Притом он упрекал его тем, что князь Меншиков во многих сражениях смотрел издали в зрительную трубу, подобно как Нептун с Фракийских гор на сражение Троян с Греками или как Ксеркс, находившийся в Саламинском сражении на таком расстоянии, что не мог уязвлен быть стрелой. Такая ссора причинила впоследствии падение барона Шафирова», – вспоминал иноземный дипломат.

Политическое чутье изменило Шафирову, он настроил против себя не только Меншикова, но и обер-прокурора Сената Г.Г. Скорнякова-Писарева, а также канцлера Г.И. Головкина.

Уже в 1723 году Правительствующий сенат приговорил Шафирова к смерти и конфискации имущества, в том числе и каменных палат. Петр (побывавший в гостях у Шафирова незадолго до приговора) сжалился над осужденным, заменив казнь ссылкой. Так бывший фаворит и жил в Нижнем Новгороде, пока в 1725 году императрица Екатерина I не возвратила его из ссылки и не реабилитировала. А в палатах с 1723 года жил уже другой человек – граф Петр Андреевич Толстой, управляющий Тайной канцелярией, секретной службой империи, наводившей ужас одним своим упоминанием. Палаты в Огородной слободе были сродни переходящему Красному знамени, владение которым означало большую честь и близость к престолу. Толстой оказал царю неоценимую услугу – в 1717 году выманил в Россию царевича Алексея из Европы, а затем возглавил следствие по его делу. Вряд ли столь ответственный процесс, как расследование деяний собственного сына, Петр мог бы поручить кому попало. Много в окружении царя было доверенных лиц и собутыльников, но выбор его пал именно на Толстого. Что же касается смерти царевича, до сих пор неясно – действительно ли он был казнен, скончался ли от пыток или умер от апоплексического удара. Причастность графа к смерти царевича Алексея и стала причиной краха его карьеры уже на следующем историческом этапе, наступившем после смерти Петра Великого. Естественно, что для Толстого восхождение на трон сына царевича Петра II было неприемлемо. И потому в союзе с Меншиковым он в 1725 году активно поддержал императрицу Екатерину I. Однако когда в 1727 году пришел черед искать преемника уже ей самой. Толстой с Меншиковым разошлись во взглядах на будущее российского престола. Александр Данилович сватал свою дочь за малолетнего Петра II, видя в этом огромную выгоду для себя. А Петр Андреевич ратовал за возведение на трон одной из дочерей Петра I. В итоге Меншиков победил, и в мае 1727 года старого графа Толстого отправили в ссылку на Соловки, где он через два года и преставился. А все имущество его и даже титул отобрали – в ссылку он отправился в одном овчинном тулупе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10