Александр Субботин.

Сделка Политова



скачать книгу бесплатно

– Валерий Васильевич, я спешу, – с нетерпением прервал соседа Политов.

– Ах да, конечно! – вроде как опомнившись, воскликнул старик, но сам продолжал держаться за Иванову пуговицу.

– Так я пойду? – аккуратно выворачиваясь, осведомился Политов и, совершив хитрый манёвр, очутился на ступеньках. Он уже начал сбегать вниз, совсем не интересуясь ответом, когда услышал откуда-то сверху:

– Иван, но ты обещал! Я же ждать буду!

– Как-нибудь! – находясь уже на следующем пролёте, крикнул Политов и продолжил бежать вниз.

Спустившись с подъездного крыльца и отойдя от него на несколько шагов, Политов почему-то с опаской обернулся и поглядел на свой промокший пятиэтажный дом с тёмным подтёками на стенах и с чёрным дверным проёмом подъезда. Старик за ним не гнался. Успокоившись этим приятным фактом, Иван Александрович как-то обречённо вздохнул и быстро двинулся в сторону троллейбусной остановки.

Политов очень спешил.

На своём пути ему приходилось торопливо огибать широкие лужи, быстро идти грязными дворами и неухоженным бульваром, и с какой-то завистью, вспоминая свой милый дом, мимоходом бросать взгляд на окна домов, в которых из-за пасмурной погоды кое-где тускло, но так уютно уже горел электрический свет.

В троллейбус Иван Александрович вскочил в последний момент, когда водитель уже собирался распускать складную дверь. За неимением денег, Политов юркнул зайцем под турникет и, пробравшись в конец салона, встал перед окном. В троллейбусе тоже было влажно и пахло сырой одеждой, шампунем от намокших волос и резиной. Прислонившись лбом к прохладному стеклу, Иван Александрович задумался. Он задумался так, что чуть было не проехал нужную ему остановку. Такое с ним случалось и ранее. Он старался вытравить из себя эту вредную, мешающую ему жить привычку, которая с некоторого времени прочно укоренилась в нём, но всё было безуспешно. Временами он впадал в такую задумчивость, что не только проезжал или проходил мимо тех мест, куда собственно ему и было нужно, но даже мог пролежать у себя дома чуть ли не с полдня, ничего не делая и даже не шевелясь, а потом как-то вдруг очнуться и подивиться над собой, как это у него так вышло – думать.

Народу возле станции метро, рядом с которой сошёл Политов, было предостаточно. Люди мельтешили и торопились, словно в панике ища место, где можно укрыться от назойливого дождя, цеплялись друг за друга зонтами и сумками, сталкивались и, раздражаясь и ругаясь про себя, продолжали свой суетливый бег. Политов как-то презрительно обвёл происходящее взглядом и брезгливо начал протискиваться сквозь эту беспокойную толчею в сторону широкой улицы, обрамлённой с обеих сторон сталинскими домами из жёлтого керамического кирпича. Наконец, оказавшись на ней, Иван Александрович прошёл квартал, пересёк дорогу и очутился на углу улиц, где располагался итальянский ресторан «Верона» с деревянной летней верандой, проёмы которой из-за непогоды теперь были затянуты прозрачными полиэтиленовыми плёнками.

Иван Александрович вошёл внутрь.

От итальянского в «Вероне» были разве только фотографии известных архитектурных сооружений солнечной республики, развешанные в беспорядке на внутренней стене заведения, и полосатая зелёно-бело-красная рубаха с широкими воздушными рукавами услужливого распорядителя в белом фартуке. Он-то первый и встретил Политова:

– Вы будете один? Вас ожидают?

Политов недоверчиво покосился на распорядителя, но не успел ответить, потому что из дальнего угла ему замахал рукой сидящий за столиком мужчина.

Политов указал на него пальцем, и распорядитель только сокрушённо развёл руками.

Иван Александрович подошёл к столику, где сидел мужчина, и поздоровался. Это был Андрей Ланц. Он приехал первый и был как всегда весел, отчего его лицо, и без того широкое, расширилась ещё больше, теперь уже от довольной и искренней улыбки. Политов достал из плаща сигареты и, выложив их на стол, сел. Ланц двумя пальцами подтянул пачку к себе и, склонив голову, прочёл марку:

– Да, брат. Негусто ты живёшь, совсем, – заметил он, а затем также двумя пальцами оттолкнул пачку обратно и, взглянув на Ивана Александровича, сказал. – Ну, как дела – рассказывай!

– Нет, это ты рассказывай. Ты же меня сюда вызвал, – пристально посмотрев на Ланца, возразил Политов. – И давай без лишних вступлений, а то я тебя знаю.

Сказать по правде, последняя реплика Политова была не совсем справедлива – он совершенно не знал Ланца, о чём иногда подумывал и сам. За три года знакомства с этим человеком Иван Александрович мог бы рассказать о нём совсем немного. Однако, обо всём по порядку.

Итак, несмотря на всю свою внешнюю простоту и открытость в лице, Андрей Ланц являлся очень занятным человеком. Вопреки своей немецкой фамилии, он считал себя русским, хотя и был, как он иногда утверждал сам, внуком солдата Вермахта, которого во время Великой Отечественной войны взяли в плен и переправили в СССР.

Ланцу было на вид чуть больше сорока лет. Он был блондин с прямой и длинной чёлкой, свисающей на лоб, и аккуратно стрижеными на затылке волосами. Лицо имел широкое, гладкое и всегда идеально выбритое. Нос крупный, с небольшой горбинкой. Глаза почему-то карие, даже почти чёрные, но большие, с идеально чистыми белками. Толстые губы его то и дело расплывались в какой-то радушной улыбке, оголяя ровные ряды белоснежных зубов, а в его массивном подбородке сидела симпатичная ямочка.

Вообще, посмотрев на лицо Ланца, можно было бы сразу определить, что этот человек совершенно здоров, хорошо питается, спит не менее восьми часов в сутки и не утруждает себя изнурительной работой.

Одевался Ланц весьма оригинально. Он словно бы пытался задержать время, которое ускользало от него. А может быть, он попросту был приверженцем старомодного стиля или хотел выделиться, кто знает? Но, так или иначе, а вся одежда у него была подобрана по моде пятидесятых годов двадцатого века. А это значило, что на его могучих плечах неизменно сидел двубортный полосатый пиджак из тяжёлой и плотной ткани с сильно расширяющимися кверху лацканами заострённой формы. Брюки с манжетами были неимоверно широкими и в ту же полоску, что и пиджак. Грудь и живот Ланца прикрывал жилет с золотой цепочкой от часов, которые покоились в маленьком кармашке, а на его шее был туго повязан шёлковый стильный галстук, поддерживаемый золотой булавкой на вороте. Кроме этой булавки и цепочки от часов на среднем пальце Ланца поблёскивал большой, также из золота, перстень со странным изображением. Это было как будто изображение дома, но весьма стилизованное, на котором отдалённо проглядывалось наличие крыши и одного окна на фасаде.

Чем занимался Ланц, Иван Александрович определённо сказать не мог. Только в начале их отношений, которые зародились на одной из общих служебных вечеринок, когда Политов ещё до департамента работал в юридической конторе, в задушевной беседе Ланц случайно обмолвился, что является директором производства на какой-то подмосковной химической фабрике под названием «Штамп». Политову даже припоминалось, что эта самая фабрика занималась чем-то похожим на производство то ли краски, то ли печатных чернил или чего-то в этом роде, но, однако, этим исчерпывалась та информация, что решил тогда открыть о себе его новый приятель.

Несмотря на внешнюю простоту, Ланц обладал довольно скрытным характером и не любил распространяться о себе, и уж тем более о сфере своей деятельности. Впрочем, он обладал ещё одной особенной чёрточкой: не рассказывая о себе практически ничего серьёзного и при этом отшучиваясь на все вопросы о том, чем он занимается типовой фразой: «А чёрт меня знает! Наверно, я самый бесполезный человек на земле, который попусту ест свой хлеб!», сам он с лёгкостью узнавал почти всё самое важное и сокровенное о каждом новом своём собеседнике. И впоследствии также легко мог раздобыть почти полную информацию о любом из них, если такая нужда у него появлялась.

Теперь же, например, Ланц располагал точными сведениями о том, как и чем живёт Политов. Был осведомлён, что тот сейчас без работы, что просиживает дома практически впроголодь, что совсем никуда не выходит и что, в конечном счёте, катит свою жизнь всё ниже и ниже, не имея никаких внятных перспектив и планов на будущее. Каково же было удивление самого Ивана Александровича, когда он понял, что о его жизни справляется кто-то со стороны, пусть и не совсем посторонний, – а всё-таки большими друзьями они с Ланцем считаться не могли, – и тем больше удивился, когда сегодняшним утром Ланц, позвонив ему, вдруг предложил место на службе.

– Ну, не хочешь вступлений, так не надо! – рассмеялся Ланц. – Но и спешить тут я тоже считаю лишним. Поешь, выпей! А то, наверное, с утра только что и ел, так этот свой дрянной сыр?!

Политов вздохнул.

– Сыр – нормальный, – хмуро пробормотал он.

– Хорошо, пусть так, – ответил Ланц невозмутимо. – Но согласись, что и отказываться от угощений всё равно глупо. Хоть раз за неделю нормально поешь.

– Ты за этим меня сюда позвал? Впрочем, как скажешь, – согласился Политов и, пробежав глазами строчки в меню, подозвал официанта. Через несколько минут перед Иваном Александровичем уже стояла широкая плоская тарелка с салатом и высокий бокал вина. Политов, по своей заведённой привычке, хотел было заказать коньяк, но Ланц, выставив ладонь вперёд, отказал ему в этой слабости, многозначительно сообщив, что сегодня, скорее всего, принимать крепкое не стоит.

– А ты что? – спросил Политов, указывая вилкой с насаженным на неё кусочком помидора на пустую сервировочную тарелку перед Ланцем.

– Благодарю, я уже сыт, – замотал головой Ланц, отставляя тарелку в сторону. – Я час назад как хорошо подкрепился. Вернее, партнёры меня подкрепили, но да не суть.

– Согласен. Ну, рассказывай же.

– Готов? Так, слушай, – начал Ланц. В это время порыв ветра с силой ударил снаружи в полиэтиленовую плёнку и обдал её крупными каплями дождя, напоминая сидящим на летней веранде о том, что в Москве уже осень.

– Вчера, как ты знаешь, если ещё, конечно, совсем не запутался и не потерял счёт времени от безделья, было воскресенье, – Ланц достал сигарету и, откусив фильтр, вставил её в янтарный мундштук и закурил. – И я был на совещании в Минкомпрессе…

– Это что? – уточнил Политов.

– Минкомпресс. Министерство коммуникаций и прессы – Мин-ком-пресс, – быстро пояснил Ланц.

– А почему в воскресенье?

– Потому что, брат, некоторая работа не может останавливаться ни на день.

– И зачем же тебе там быть? – осведомился Политов.

– Так по делу же. Профильное министерство, – удивлённо ответил Ланц. – Впрочем, то, что было, и совещанием-то назвать сложно, но ты не перебивай, а слушай.

Политов в ответ небрежно кивнул.

– Так вот, – продолжал Ланц. – О чём у нас разговор там был, я думаю, тебе будет неинтересно. Ты вон какой – смурной весь. Но тут важно совсем другое. После того как всё закончилось, я разговорился с их замом. Есть там такой – Жигин Евгений Павлович. Так себе человек. Да тебе его имя, конечно, ничего и не скажет, да я и не спрашиваю. Но пока мы говорили с ним, слово за слово, выяснилось, что у него один помощник из двух. Первое место занимает симпатичная девушка, а второе – совершенно свободно. Но девушкой он не вполне доволен, а подходящих людей на вторую должность у него нет. Хотя, наверно, он их и не ищет. Но зато, как ты уже догадываешься, что на эту должность ему я предложил тебя.

Ланц улыбнулся и торжественно затушил окурок в пепельнице.

К этому времени Политов успел разделаться с салатом и, молча отставив тарелку и отпив из бокала вино, посмотрел на приятеля.

– Зам – заместитель министра? – уточнил он.

– Ну, да.

– Нет, Андрей, ты извини, но это не годится, – спокойно, выдержав паузу, возразил Политов. – Я благодарен тебе, что ты для меня стараешься, но извини ещё раз – это зря.

Тут на Ивана Александровича сразу накатила волна того самого ощущения, которое он предчувствовал после дневного телефонного разговора с Ланцем, а именно бесполезно-лишнее ощущение: чувство бесполезности и излишества всех этих движений, разговоров, объяснений, которые всё равно ни к чему не приведут, а только истратят энергию, силы и расстроят нервы. Ему вдруг стало холодно после съеденного, выпитого и выслушанного.

«Зачем я только вышел из дома? Лучше бы сейчас спал», – подумал про себя Политов и с грустью посмотрел на серую мутную плёнку, закрывающую проёмы на летней веранде. Как сейчас было бы хорошо лежать в скомканной постели, закутанным в старый халат, и с закрытыми глазами слушать, как тугие капли, срываясь откуда-то сверху, заставляют гулко гудеть подоконник.

– А я предвидел, что ты так ответишь! – разбивая мечтания, оживившись, воскликнул Ланц. – И даже догадываюсь почему, но прежде чем я услышу унылые отговорки и твои меланхоличные рассуждения, позволь я тебе напомню парочку неопровержимых истин.

– Говори, – равнодушно ответил Политов, которому, между тем, проворный официант сменил блюда и принёс пасту, более напоминавшую обычные макароны с кетчупом.

– Начнём с того, что тебе просто необходимо выходить из дома. Если хочешь – в свет. Усевшись в своей конуре, ты окончательно потерял связь с миром да к тому же запустил себя до невозможности. Ты видел себя в зеркале? Посмотри как-нибудь на досуге. Худой, бледный, небритый, – Ланц задержал дыхание, подбирая нужные слова. – Какой-то весь дурной стал, как пёс, честное слово. К тому же работа эта не вечная. Поработаешь с месяц-другой, а больше и не надо. Боишься, не справишься? Справишься. Обычная бумажная волокита. Работал же ты в департаменте? Работал! Справлялся даже очень. Значит, с государственной службой знаком. Адвокатом был…

– Не был я адвокатом, – поправил Политов, лениво ковыряя вилкой в пасте. – В конторе работал, но не адвокатом же.

– Это всё равно, – отпарировал Ланц. – Это совсем не важно. Главное, что у тебя есть всё, что необходимо, и ты не смеешь отказываться. Я тебе этого позволить не могу.

– Андрей, если бы ты знал, – оперев лоб на руку, лениво возразил Политов, – как всё это глупо. Ерунда это всё, чушь и пустое.

– Быть может, кому-то и ерунда, но то, что это не пустое, – это определённо, – Ланц достал новую сигарету и проделал с ней те же манипуляции, что и с предыдущей. – Хорошо! Давай так: если тебе не понравится, я тебя сам потом буду кормить и поить полгода, а ты будешь лежать на своём диване и смотреть в потолок. Пойми же ты, мне обидно, что ты пропадаешь зазря.

Политов отставил свою пасту в сторону и тоже достал сигарету. У него резко пропал аппетит.

– Я совсем не пропадаю, как ты выразился, зазря. Может быть, я только возрождаюсь.

– Ах, но если так… – с иронией заметил Ланц, постучав по пачке дешёвых сигарет Политова.

– Ты смеёшься? Не стоит, – обиделся Политов.

– Я и не думал смеяться, – ответил Ланц.

– Тогда хочешь я тебе расскажу по существу, как обстоят дела?

– Вообще, или это тебе только так кажется?

– Я не знаю…

– Просто, если вообще, – перебил его Ланц, – то звучит это как-то весьма… оригинально, наверно. Впрочем, расскажи, конечно.

– Знаешь, с некоторых пор я начал смотреть на всё, что происходит вокруг меня, намного трезвее, чем раньше.

– Прости, это ты с дивана-то со своего смотреть начал трезвее, забросив службу? – переспросил Ланц, хихикнув.

– Нет, если не хочешь, я могу не рассказывать, – вновь обиделся Политов и посмотрел на собеседника каким-то странным, прямым взглядом. Тем самым взглядом, который вовсе не вязался теперь с его несколько сонным, рассеянным видом.

– Нет, нет. Продолжай, я слушаю, – по-настоящему заверил его Ланц.

И Политов заговорил. Теперь его вдруг охватило такое желание с кем-нибудь поговорить, поделиться, рассказать, что он аж вздрогнул от нетерпения, и какая-то ослабляющая его дрожь прокатилась по всему его телу. Губы как-то вмиг обветрились, а в горле пересохло.

Настолько Ивану Александровичу требовалось сейчас говорить, что он сам подивился этому неожиданному чувству и был бы готов, если понадобится, даже разругаться с Ланцем прямо сейчас и тут в ресторане, лишь бы получилось хоть какое-нибудь общение. Обмен словами, мыслями. Да что там обмен – лишь бы его хоть кто-нибудь выслушал. Пусть вполуха. Посмотрел бы на него живыми глазами. Кивнул хотя бы раз его словам. И если бы на месте Ланца сидел бы сейчас какой-нибудь другой, пусть даже незнакомый, пусть даже чёрствый и злой человек, в данную минуту Политову была бы радость и в нём. До того он сделался одинок и нелюдим, до того угрюм и мрачен в своей замкнутости, что теперь всё передуманное и накопленное в одиночестве рванулось вдруг наружу с неудержимой силой.

– Так вот, – сказал Политов, делая ещё одни глоток вина. – Я вот что думаю: вся эта беготня, возня и погоня за карьерой, деньгами, властью, славой, признанием, реализацией, талантом и другими мирскими благами, среди которых могу упомянуть и пресловутую любовь с дружбой…

– Ах, вот как, – вымолвил Ланц.

– Не принимай, пожалуйста, на свой счёт, я говорю в идеале, – поправился Политов, сообразив, что для Ланца упоминание дружбы в таком контексте может показаться обидным.

– Словом, всё это мне видится чепухой! – заключил Политов. – Я более чем уверен, что в этих названных мною вещах не может заключаться цель жизни человека. Они даже, скорее всего, лишь обманка, мираж, карточный домик. Я признаю, что не могу сейчас претендовать на раскрытие тайны всех времён – в чём смысл жизни, – однако же, я твёрдо убеждён, что он явно не заключён ни в одном из перечисленных понятий, или как в данном конкретном случае: в должности, карьере и деньгах, которые ты мне сулишь. Такой вывод я сделал лишь только потому, что все эти блага являются по своей сути искусственными, выдуманными. Иными словами – своим существованием они обязаны ни чему-либо абсолютному – природе, высшим силам, – а кому-либо – то есть самому человеку, который, собственно, сам всё это придумал и утвердил. Они не первобытны и их не существовало до появления человека. К тому же они не являются общедоступными, а это не есть справедливо. А следовательно, они и не могут быть истиной или главной целью в жизни любого человека. А раз так, то и мне они не нужны!

– Объясни, – попросил Ланц. – Что значит «искусственными», и что же тогда есть справедливость?

– Искусственны они хотя бы потому, что не будь человека, не было бы ни денег, ни власти, ни множества других ценностей, которые с трудом поддаются пониманию и не являются осязаемыми, но к которым почему-то многие стремятся. Они – понятия – выросли и продолжают умножаться вместе с возрастанием сложности нутра человека, его души. При этом всё это носит некий элемент условности, который приняло общество, как правила игры. Однако, если на всё это взглянуть трезво, то мир покажется театром абсурда, не меньше. Вот, например, согласись, весьма странно, что некий человек, сидя в кресле из дорогой кожи, смеет управлять, приказывать и распоряжаться, как поступать огромному числу людей, хотя при этом, в абсолютном смысле, этот господин не имеет ни силы и ни прав, чтобы принимать хоть сколько-нибудь судьбоносные решения даже для самого никчёмного человечка, но, однако ж, он это делает, да к тому же под радостные возгласы большинства. Ну, разве это справедливо? Разве это хоть сколько-нибудь обусловлено бытием? Конечно, нет! Это лишь правила игры, и завтра, если так случится, что человека надо будет выкинуть из его уютного кресла, то большинству, которым он так недавно безраздельно управлял, достаточно будет просто войти в его кабинет в составе двух человек и выкинуть его из кресла, а заодно и из окна его просторного кабинета. При этом те самые два делегата не нарушат ни один закон мироздания, а лишь переступят через те правила, которые сами для себя и создали.

Ланц подумал, а потом усмехнулся:

– Иван, но эта идея не нова. Было уже что-то такое. И называлось оно, кажется, дефенестрацией. Кроме того, если мы так будем выкидывать всех руководителей из окон и переступать через свои же правила, то вокруг нас воцарится хаос. А по мне, лучше уж абсурд, чем хаос. Весь мир выбрал самую приемлемую модель для нормальной жизни, и спорить тут совершенно не о чём.

– Так кто же спорит по поводу модели?! – от непонимания разозлился Политов. – Я говорю не о модели, пусть она живёт и ещё тысячу лет здравствует. Я говорю только о том, что она искусственная. Не она сама себя произвела, не природа, а человек её придумал и воплощает в жизнь, сколько живёт сам. К слову сказать, в дикой природе, к примеру, вожак стаи защищает своё право им быть именно через силу настоящую, а не эфемерную. А вот у людей, у которых главная сила это разум, как-то даже не принято проводить обыкновенный сравнительный тест IQ среди сотрудников перед повышением, что, мне кажется, очень зря, – Политов затянулся сигаретой и продолжил: – Отсюда можно ли считать целью бытия задачу стать, допустим, президентом или чувствовать в себе такое призвание, а вдруг став им, сказать: «Да, я познал, я прожил свою жизнь не зря, я исполнил свой жизненный долг и постиг смысл!»? Нет же! Ведь это приблизительно то же самое, что, проснувшись утром у себя же дома, создавать себе правила, по которым ты будешь перемещаться на кухню, следовать им и, оказавшись в нужном месте, провозгласить себя великим! Это смешно! Вот ты спрашивал про справедливость, так вот, справедливость наступает тогда, когда каждый может достигнуть той самой цели, которая и является смыслом жизни, при этом, невзирая на своё положение в обществе, пол, расу, даже умственные или духовные способности. Понимаешь, чтобы каждый мог и имел на это одинаковое со всеми право. Но вот сегодня это не так. Ведь не будешь же ты отрицать, что уроду сложнее найти себе настоящую любовь, а человеку, родившемуся с синдромом Дауна, наверняка не стать учёным или банкиром. Вот в чём проявляется несправедливость. А я хочу, чтоб каждому цель человеческая его, жизненная цель, была доступна наравне. А то, что я перечислил: деньги, власть, богатство, успех, реализация, дружба, – всё это можно смело отметать как несущественное. Очевидно, что это не главные ценности в жизни человека. А главная цель, смысл, так сказать, должен быть очень простым для каждого и для каждого доступным. Скажем, как жизнь и смерть. Ведь определённо, что должна быть некая константа, которая нас уравнивает и которая даёт нам единые шансы для достижения верной цели.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8