Александр Стрекалов.

Слово об Учителе



скачать книгу бесплатно


1


Юрия Михайловича Свирежева я впервые увидел и узнал о его существовании осенью 1977 года, когда нас, новоиспечённых третьекурсников мехмата, после занятий собрали в аудитории 13-08 Главного здания МГУ им.Ломоносова на Ленинских (ныне Воробьёвых) горах, на пяти этажах которого (с 12 по 16 включительно) и располагался наш факультет.

В этот солнечный сентябрьский день было первое собрание кафедры Общих проблем управления (ОПУ), где я решил продолжать учёбу. И мы, парни и девушки 301 группы, должны были выбрать себе научного руководителя на последующие три года (для аспирантов и вовсе на шесть) – то есть совершить исключительно-важный для каждого шаг, существенно влиявший на судьбу и научную карьеру студента.

На встречу пришли все работники кафедры, весь профессорско-преподавательский состав. Не было только заведующего, академика Вадима Александровича Трапезникова, который занимал в ту пору очень высокий государственный пост и работал на мехмате внештатно.

В назначенное время преподаватели гурьбой вошли в аудиторию, выстроились рядком вдоль доски, поздоровались и огляделись; после чего стали зорко и заинтересованно всматриваться в лица притихших парней и девчат, изучать своих новых учеников, вероятных коллег и соратников по ремеслу в недалёком будущем. Было их, преподавателей, человек 8-10. Были среди них и взрослые (но не старые), умудрённые жизнью люди, и совсем ещё молодые, ассистенты кафедры. Кафедра была молодой…


И здесь непременно надо остановиться на истории её возникновения, которая была непростой и имела самое непосредственное отношение к истории развития математики в СССР в целом. Так вот, основал кафедру ОПУ академик Трапезников. Была она десятой по счёту на Отделении математики механико-математического факультета МГУ. Цель её создания – сугубо-прикладная: ориентировать студентов и аспирантов мехмата, учеников кафедры и будущих профессиональных учёных, на приложение математики к широко-понимаемым проблемам управления жизненно-важными процессами, происходившими и протекавшими в стране. Это и математическое моделирование в биологии и медицине, и разработка способов и методов управления сложными динамическими системами как сугубо-военного, так и гражданского характера, создание искусственного интеллекта, роботизация и автоматизация промышленности и сельского хозяйства, ну и так далее. Перечислять тут можно много и долго. Ибо математические знания в современном мире везде нужны – фундаментальные прочные знания.

Поясним, почему вдруг возникла такая острая необходимость в Советской России: с 3-го курса начать “приземлять” студентов мехмата, готовить из них прикладников. Дело здесь было в том, как показывал опыт, что математика (“точное знание”), зародившаяся несколько тысячелетий назад как служанка жизни и естествознания, обслуживавшая инженерию, землемерие и градостроительство, лекарское дело или знахарство, астрологию, астрономию и алхимию, со временем всё больше и дальше удалялась от почвы и от корней, “показывала зубки” что называется, характер.

И, как следствие, из тихой “девушки-труженицы” превращалась в некую привилегированную светскую “кралю”, или же барыню-госпожу, чванливую, кичливую и высокомерную, от которой уже было мало проку, если он вообще был. К четырём первоначальным базовым дисциплинам – алгебре и геометрии, тригонометрии и теории чисел (арифметике) – начали прибавляться дифференциальное и интегральное исчисление, теория множеств и теория групп и алгебр Ли. А XIX-й и XX-й века стали и вовсе временем бурного развития современной классической математики. В это время зарождаются и быстро оформляются в самостоятельные дисциплины и целые научные направления обыкновенные дифференциальные уравнения и уравнения в частных производных, математическая физика, алгебраическая геометрия, дифференциальная геометрия, алгебраическая и дифференциальная топология, вариационное и тензорное исчисление, теория функций и функциональный анализ (Анализ III), теория динамических систем, теория бифуркаций и автоморфных функций, теория оптимального управления, теория вероятностей и математическая статистика, наконец. Современная математика, таким образом, всё больше и больше поднималась к вершинам научных абстракций, и при этом отрывалась от жизни и от земли, от насущных проблем стремительно растущего населения планеты. А учёные-математики, носители диковинных знаний, возвели сами себя в ранг тибетских жрецов-небожителей, этаких “покорителей интеллектуального Эвереста”, или тех же гуру, которых все просто обязаны были слушать, носить на руках и беспрестанно славить. Они смотрели на людей свысока и уже не желали касаться запросов, нужд и задач, что перед учёными-естествоиспытателями выдвигали потребности общества и государства. И это при том состоянии, заметьте себе, что все они получали деньги из гос-казны в виде заоблачных академических зарплат, почётные звания, премии и ордена от правительства, дачи и квартиры элитные. А государству взамен не давали ничего – кроме научного гонора, спеси, чванства и трескотни, пустопорожних статей и книжек…


Конец такому математическому отшельничеству и иждивенчеству, граничившему с паразитизмом, в СССР положила Великая Отечественная война. Почему? – понятно. Денег в стране катастрофически не хватало: всё уходило на оборону. И люди четыре года вынуждены были работать за хлебные карточки и скудный продуктовый паёк. Паразитизм, небо-жительство и самолюбование были тогда не в почёте, как и звания высокие, титулы и довоенный статус. Чтобы элементарно выжить, с голоду не умереть, гражданам надо было засучить рукава и строго и неукоснительно выполнять то, что им прикажут “сверху”, а не что захочется.

Разумеется, всё это касалось и чванливой научной элиты – столичных академиков и профессоров. Тем более, что большую их часть, пожилых профессиональных математиков Москвы, осенью 1941 года отправили в эвакуацию в Среднюю Азию, на Волгу и на Урал и, наконец, заставили там спуститься с небес и поработать на Оборонку и Космос, на ту же Атомную программу – отрасли, от которых напрямую зависела судьба окружённой врагами страны. Как настоящая, так и будущая. Правительству, повторим, тогда это было легко и просто сделать – заставить. Оно перестало финансировать пустопорожние гражданские проекты – и всё. Кормило и поило, и заботилось только о тех учёных, от кого были конкретные толк и польза, кто был завязан на производство.

Но уже летом и осенью 1943 года, после победоносного Курского сражения, определившего, в целом, положительный исход войны, большинство академических институтов, и МГУ им.Ломоносова – в их числе, вернули опять в Москву. Контроль за их деятельностью со стороны партии и правительства стал потихоньку слабнуть. Были дела поважней, чем следить за строптивыми и хитро-мудрыми учёными-теоретиками: чем все они там у себя занимаются, и сколько их, и надобно ли стране столько. И не удивительно, что по окончании ВОВ большинство математиков МИАНа (Математический институт имени В.А.Стеклова АН СССР) и МГУ опять пожелали вернуться на облака, в ранг небожителей, что было им во всех отношениях здорово, выгодно и престижно – в гениях всю жизнь ходить и самих себя превозносить, славить и холить. И при этом в ус не дуть, на всех свысока посматривать – и посмеиваться.

Они дружно начали придумывать головоломные задачи, чем занимались и до войны, и потом, не торопясь никуда, чопорно и солидно их решать в тиши кабинетной. И потом обсуждать те решения на конгрессах, симпозиумах и конференциях – зарубежных, республиканских и общесоюзных, – сборищах, понимай, или тусовках, которые, опять-таки, им с лихвой оплачивало государство, включая сюда проезд, питание и жизнь в гостиницах; да ещё и карманное бабло всенепременно, чтобы шлюшек по вечерам водить – для полного раскрепощения, отдохновения и комфорта… Поди плохо, да! Кучеряво, масляно и шоколадно! А уж привольно-то как! Ни планов тебе, ни отчётов, ни строгих комиссий из министерств и парткомов, и выговоров за плохую работу, ни многочасового рабочего графика и жёсткой дисциплины труда, наконец, – чем чистоплюев-учёных прямо-таки задрали-задёргали в эвакуации. В фундаментальной науке, или теоретической, ничего этого и в помине нет. Там ты сам себе назначаешь планы и выбираешь цели. Именно так! А потом хочешь работать – работаешь. Не хочешь – так сидишь: медитируешь и в носу ковыряешься, умника из себя корчишь, набираешься мыслей и сил. Денежки каждый месяц тебе ведь всё равно капают 5-го и 20-го. Неплохие, надо признаться, деньги, а по тем голодным и холодным временам они и вовсе были огромные. Оклад профессора МГУ, для справки, в лихое послевоенное время был в 10-15 раз больше оклада квалифицированного рабочего. И это не считая доходов от публикаций статей и книг, регулярного совместительства и огромных Сталинских премий.

Так вот, сначала советские высоколобые и яйце-головые математики азартно решали и решают до сих пор небезызвестные проблемы Гильберта. А их 23-и, напомним, и одна хлеще другой, одна другой головоломнее и коварнее. Десятки тысяч кандидатских и докторских диссертаций было защищено на них, сотни везунчиков и счастливчиков (о попросту прохиндеев в мантиях) стали известными на весь мир светилами, лауреатами и академиками. Потом – проблему Ферма (ныне, слава Богу, уже решённую Уайлсом, что оставило современных молодых математиков без куска хлеба и без забав) и теорему Абеля (о неразрешимости общего уравнения пятой степени в радикалах). Следом шли “проблема близнецов” (среди множества простых чисел, как известно, существуют соседние, разность которых равна 2: например 5 и 7, 11 и 13, 17 и 19, 29 и 31, и т.д.; так вот, суть проблемы: конечно ли число таких “пар-близнецов”, или же бесконечно?) и “проблема Пуанкаре” (суть проблемы: гомеоморфно ли сфере любое замкнутое связное трёхмерное многообразие, на котором всякая замкнутая кривая стягиваема в точку? Проблема Пуанкаре, к слову, и сегодня остаётся одной из основных проблем топологии. А топология – важнейшая часть математики ХХ века – авт.). Потом появилась известная “задача трёх тел”, четырёх, пяти… десяти. И так далее – до бесконечности. Задач – их много на свете. И каждая решённая задача-проблема порождала и порождает десятки новых. Этот процесс невозможно остановить. Он – бесконечен, как в целом и сама царица наук математика (что, собственно, и доказала теорема Гёделя о неполноте: что математический мир, как и мир физический, пределов и границ не имеет, и полностью формализовать всю математику невозможно, чего так страстно добивался Гильберт, и чему посвятил всю жизнь).

А вот есть ли от него, от процесса, польза? – это уже другой вопрос. Нравственный – в первую очередь. Учёный-математик должен был сам решать: правильно ли это – сидеть на шее у государства и заниматься Бог знает чем? Задачами совершенно абстрактными и сомнительными в плане практической выгоды. Бесконечно-мерными искривлёнными и скрученными в жгут пространствами и причудливыми объектами в них, которые и представить-то невозможно: не хватает ума и воображения, – в реальной жизни которых попросту нет, а только в фантазиях и головах учёных…


Вопрос о том, какие математические задачи заслуживают того, чтобы их пытаться решить, и зачем они вообще ставятся и решаются? – весьма непрост. Во всех смыслах. А можно спросить и шире: что есть такое вообще – современная математика?! Является ли она “перечислением следствий из произвольных аксиом”, или же ветвью естествознания и теоретической физики?!… Над этим много и жарко думали и говорили ещё со времён Гильберта и Пуанкаре. С тех пор учёные разделились как бы на два непримиримых и враждебных друг другу лагеря – на аксиомофилов и естествоиспытателей. Одни яростно дуют в свою дуду, доказывая правильность своей позиции, другие – в свою. И конца и края этим интеллектуальным околонаучным баталиям и склокам пока не видно.

Сколь остро, злободневно и яростно до сих пор нешуточное противостояние между аксиомофилами и естествоиспытателями, свидетельствует такой, например, красноречивый факт. В конце ХХ века Международный математический союз выпустил книгу «Математика, её границы и перспективы». Так вот, в этой книге содиректор Боннского математического института Ю.И.Манин (бывший профессор мехмата МГУ, член-корреспондент АН СССР и ученик гениального И.Р.Шафаревича) дал свои новые определения математики, математического образования и новую оценку стоящих перед математикой задач – с высоты всех накопленных знаний, прошлых жарких дискуссий и споров.

«Математика, – согласно Манину, – это отрасль лингвистики или филологии, занимающаяся преобразованием конечных цепочек символов некоторого конечного алфавита в другие такие цепочки при помощи конечного числа “грамматических” правил»…

Расшифровывая свою мысль, Манин далее осознанно и ничтоже сумняся пишет, что никакое разумное правительство или сообщество не станет-де кормить людей, занимающихся тем переливанием из пустого в порожнее, к которому он, доктор физико-математических наук и без пяти минут академик, приравнивает все занятия математикой. Не слабо сказано, да?! «Ведь если в результате игры с символами и получается что-либо полезное, – язвительно заключает он, – то это просто означает, что оно содержалось уже в исходных предпосылках». И это, напомним, пишется в конце ХХ века!

«Поэтому, – итожит Юрий Иванович главную мысль своей статьи, – математикам пришлось изобрести свой метод, как получать гранты, стипендии и тому подобное субсидирование своей науки: этот метод состоит в том, чтобы претендовать на открытия, которых не совершал (и к которым жонглирование цепочками символов и не может привести по самой своей природе).

Но это претендование – не простое искусство, и чтобы обучать ему не испорченную ещё им молодёжь, служат… колледжи, университеты и факультеты, где именно и обучают искусству саморекламы и претенциозности. Это (по Манину) и составляет суть математического образования».

Одним словом, занятие теоретической математикой, – на закате лет был уже твёрдо убеждён бывший профессор МГУ, – не только не способствует ускорению какого-либо прогресса человечества, а наоборот, этот прогресс тормозит… И может это и хорошо – как знать?! «Ведь, – с иронией замечает профессор в конце, – если бы умники, занимавшиеся проблемой Ферма, усовершенствовали вместо этого самолёты и автомобили, то вреда для человечества было бы куда больше!…» А так математические задачи (по Манину, опять-таки) служат именно этой цели торможения: «они-де отвлекают умных людей от более опасных занятий»


Да, согласен, это, безусловно, крайняя сторона проблемы – заострённо-критическая и подчёркнуто-радикальная так сказать. Но вот что пишет по тому же самому поводу (роль и значение математики в современном мире) менее радикальный В.И.Арнольд, дружок манинский. Владимир Игоревич тоже был многолетним профессором математики в МГУ, действительным членом АН СССР (ваш покорный слуга, автор сего очерка, имел честь слушать его лекции на мехмате по обыкновенным дифференциальным уравнениям во второй половине 1970-х годов, неоднократно беседовать с ним, сдавать экзамены). Но в лихие 1990-е годы Владимир Игоревич укатил во Францию и работал там в Международном математическом союзе вице-президентом сначала, а потом – членом Исполнительного комитета (до августа 2002 года). Так вот, рассматривая работы, присылаемые на различные конкурсы, он с удивлением замечал (о чём и написал потом в книге «Что такое математика?») «что… огромное большинство опубликованных работ не заслуживало публикаций. В разных случаях у меня получались, в зависимости от критериев, немного разные статистики, но в среднем число напрасных публикаций оказывается большим 90% (возможно, мировое среднее – 99%). Статьи были нужны прежде всего их авторам для трудоустройства и карьеры»


2


К счастью, не все советские математики после войны опять “полезли на небеса”, в желанную научную стратосферу, где их никто не увидит и не услышит, понятное дело, и за задницу не возьмёт. Были и такие – славные академики М.В.Келдыш, И.М.Виноградов, С.Л.Соболев, Л.С.Понтрягин, М.А.Лаврентьев, В.А.Трапезников и их даровитые и плодовитые ученики, доктора и кандидаты наук, – кто пожелали остаться на земле, применять знания, энергию и талант на пользу и благо народа, а не на своё собственное прославление и благополучие. Все их многочисленные работы с тех пор, за которые они получали зарплату, госнаграды и премии, носили ярко-выраженный прикладной характер, и относились к предметам реальным и материальным, предметам исключительно-полезным, которые можно было увидеть в заводских и лабораторных изделиях, измерить и почувствовать, перевести в рубли. В Институте прикладной математики (ныне ИПМ имени М.В.Келдыша РАН), например, сотрудникам было категорически запрещено в рабочее время заниматься абстрактными теоретическими проблемами, как в том же МИАНе. Только прикладными и вычислительными, от которых был толк и выгода, которые можно было со временем пустить в производство, в Дело. И шло это всё, безусловно, от самого основателя института Мстислава Всеволодовича, мир праху его, и его твёрдой жизненной позиции: приносить пользу родной стране, а не быть мечтателем-чистоплюем, дармоедом и иждивенцем… Напомним, что при его непосредственном участии, помимо ИПМ, были созданы ещё и Институт космических исследований (ИКИ), и Институт медико-биологических проблем (ИМБП) АН СССР (ныне РАН). А его личный вклад в становление Космоса и советского Атомного проекта невозможно измерить и переоценить: он поистине был огромен…


Московский государственный Университет, и механико-математический факультет – в том числе, после успешного возвращения в столицу летом и осенью 1943 года, помимо чопорных профессоров-небожителей, приобрёл себе и ещё одну головную боль: обилие на факультете студентов-евреев, которых набралось в Ашхабаде (Туркмения) и Свердловске (местах временного базирования МГУ) тьма-тьмущая. И секретом это не было ни тогда, ни сейчас для людей знающих и думающих. Про то, что основная масса евреев Западных, Центральных и Южных районов СССР во время войны эвакуировалась вглубь страны, чтобы отсидеться там, переждать лихолетье, писали и пишут теперь не только русские, но и наиболее объективные и порядочные еврейские историки, которым за это – честь и хвала. Г.В.Костырченко например, который в известной книге «Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм» утверждал, что в разгар боёв за Москву и Сталинград в городах Средней Азии раз за разом вспыхивали массовые волнения местного населения из-за чрезмерного количества евреев, переселившихся туда из европейской части России. Переселенцы, к тому же, жили на широкую ногу – это во время войны-то, когда все вокруг бедствовали и голодали! – вели себя нагло и вызывающе с аборигенами, занимали их рабочие места и жилища. Чем вызывали жгучую ненависть и неприязнь, и нескончаемые волнения коренных жителей-азиатов. Как и регулярные антисемитские выступления в знак протеста, которые руководителям республик и местным генералам-силовикам с трудом удавалось гасить. Это всё вещи известные, повторимся, хотя и скрываемые по понятным причинам: господа-товарищи-евреи не любят про то говорить, а говорят теперь как раз об обратном. Что вроде как все они, поголовно, были тогда на фронте и в тылу врага, в партизанах будто бы, и ту войну выиграли подчистую: показали Фрицам и Ганцам кузькину мать. Не будем с евреями спорить и переубеждать: пусть это всё останется на их совести.

Итак, пока простые русские парни и девушки воевали с фашистами на фронтах Великой Отечественной, грудью защищая страну, возвращавшиеся в Москву из эвакуации после разгрома немцев под Курском изнеженные еврейские барчуки заполняли собой все хлебные и престижные места в столице: консерваторию, киностудии и театры, театральные школы, вузы и Московский государственный Университет. Их засилье в МГУ было вообще тотальным. Что заставило уже осенью 1943 года секретаря парткома Университета Василия Фёдоровича Ноздрёва направить в ЦК партии тревожное письмо, сообщавшее, что евреи-де буквально заполонили собой физфак Университета, где Василий Фёдорович работал тогда доцентом. В письме он привёл и цифру – 98%!!! И чего удивляться, что вся теоретическая физика в СССР в послевоенное время была чисто-еврейской вотчиной… Такие же приблизительно цифры при желании могли бы привести деканы и всех остальных факультетов – будь они духом покрепче и посмелей. Про то же самое писал в своих воспоминаниях и выдающийся советский математик Лев Семёнович Понтрягин – про переживания одной своей аспирантки-еврейки по поводу того, что после войны в Московском Университете, по её словам, стало-де много появляться неевреев!!! Она, бедняжка, от этого уже отвыкла!!!

Так вот, Василий Фёдорович Ноздрёв (боевой офицер и отчуга, участник боёв на Халхин-Голе и в битве за Москву, где он получил тяжёлое ранение и был комиссован из Армии) предупреждал партийное руководство страны, что добром-де такое иудейское засилье не кончится. Хотя бы потому уже, что евреи традиционно хорошо организованны и сплочённы, и чужаков в свои ряды не пускают – категорически. Русским парням и девчатам после войны просто некуда будет идти: все командные должности и места в науке будут плотно заняты. А как поведут себя господа-евреи на командных должностях? – одному Богу известно. Ведь евреи – особая нация: так сами они все считают и так живут. Из Мировой Истории можно понять, что управлять ими и понукать мало кому удавалось.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3