Александр Петрушкин.

Кожа. Стихотворения 2000—2017 годов



скачать книгу бесплатно

© Александр Александрович Петрушкин, 2017


ISBN 978-5-4485-5470-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

 
Решетка ржавая, спасибо,
Спасибо, старая тюрьма!
Такую волю дать могли бы
Мне только посох да сума.
Мной не владеют больше вещи,
Все затемняя и глуша.
Но солнце, солнце, солнце блещет
И громко говорит душа.
Запоры крепкие, спасибо!
Спасибо, лезвие штыка!
Такую мудрость дать могли бы
Мне только долгие века.
Не напрягая больше слуха,
Чтоб уцелеть в тревоге дня,
Я слышу все томленье духа
С Екклезиаста до меня.
Спасибо, свет коптилки слабый,
Спасибо, жесткая постель.
Такую радость дать могла бы
Мне только детства колыбель.
Уж я не бьюсь в сетях словесных,
Ища причин добру и злу,
Но чую близость тайн чудесных,
И только верю и люблю.
 
(Александр Солодовников, 1920)

2000—2008 годы

«Ты проснулся беременным – значит прыщи все исчезли…»
 
Ты проснулся беременным – значит прыщи все исчезли:
Это просом весна рассыпается по полу. В пол-
Шестого почувствуешь, как пошевелится (сын ли?
Дочь?), обнимет тебя изнутри. Ты положишь на стол
Две сухие ладошки, обнимешь потерянный воздух,
Ощущая иглу, что тебя разгибает насквозь.
Ты проснулся беременным. Все остальное – неврозы.
И ты слышишь, как их (там, в тебе) оплавляется ось.
 
[Египет]
 
– 1 —
Снега манна, первая в эти сорок,
нота ми – из посуды, упавшей в небо,
лужа ужалит воздух одной из веревок
водяных или он разобьет свое отраженье. Нелепо
не любить свою речь, но так приключилось и
я дорогу забыл, как черновик. Забыл,
 
 
– 2 —
но не город меня напугал – река
кряхтела под птичьей шубой: ах, ты – тля,
на твоем серебристом лобке – рука
замерзала до вылета из рукавов воробья
(опускаясь все глубже, в предел прирученной цели,
я не заметил, что камни свое отпели)
 
 
– 3 —
На колоде дубовой – пробковая голова
разлетелась в четыре от головной боли,
отпуская на волю мысли. Сталь не права,
но дышится легче, а на просвете – прозрачные сколы
мраморной вены и два слепых хиппаря
ищут под стать свою поводыря.
 
 
– 4 —
Хор калек не родит солиста, и я
думаю: это ветер соврал погоду
Питера для Урала. Хромой занял себя гладкописанием, а
я огляделся, сплюнул бумагу и дал ходу
до пустыни, в которой любая страна
отсуствует.
Свобода – это, когда тебя посылают на —
 
 
– 5 —
ты идешь, куда хочешь. Напролом,
подобно снегу, хуярящему на зрачок,
в декабре, чье начало обратилось концом
слова, и просит милостыню торчок,
чтоб гранита иней позолотил бочок
его. Бабочка умерла, задев сачок,
 
 
– 6 —
но в желтом доме ее оплачет дурак —
переводной, как пули в обойме. Дрянь
заливает дрянь мне в глотку. Шлак
складывает беззвучия в полый мрак.
Оглянувшись наружу, мы видим дно,
потому и держим закрытым окно
 
 
– 7 —
до поры, когда порченая весна
хлестанет из поры, которой женщина дышит,
когда речь – для пропавшего в зренье – тесна.
Вещь – тем меньше, чем ближе
к нервам. Рвется все, что имеет плоть:
жизнь, стихи и обугленный рот.
 
 
– 8 —
Будем стоять на своей черной дыре,
выпившей море и отхаркнувшей назад
кровавые воды. Висельник и Назорей —
едины по матери и по отцу. Взгляд
бога похож на слепоту, так как
путы его определяют страх
 
 
– 9 —
перед детьми. А сегодня – опять судьба,
троллейбус и несчастливый билет.
Мы – по части прощенья – большие доки, да
никто не хочет прощенья. Уг (р/л) истый мент
достает из кармана часы – ему
ехать в полном вагоне, но – как всегда – одному.
 
 
– 10 —
Одиночество – это ключ от Египта. Я
не умел говорить, но бог прошел стороной:
то ли читать не умел, то ли увидел меня,
и порешил, и соткал деревянный покой
мне. До фени, что он бормотал —
я спал
 
 
– 11 —
у расколотой камнем речи и на печи,
тырил коврижки неба и калачи
земные. Воронка ширилась и звенели ключи,
плавилось время, которым летели грачи
в лишенное оси облако, сиречь – провал.
Я спросил: где Египет? – бог молчал.
(2002)
 
«Спросят: какое число? – отвечай: много…»
 
Спросят: какое число? – отвечай: много.
Умея только до двух – все, что выше,
называю несуразно. Два века гудела погода,
чтобы сойти на блеф или что-то тише.
Мы искали смысл, чтоб потерять. Свистеть
нас учили раки и книги. Из мертвых женщин
ближе всех – та, что вдалеке. Просей
нас сквозь время свое и соски огрубеют. Меньше
руки бога – только жирный его трахарь Цезарь.
Наши дети забудут нас, поиграв в могилы.
Ни хирург, ни ветврач не спасут. Только чахлый писарь
сосчитает нас перед тем, как покинуть. «Милый,
разучись дышать…» – слышу я,
подчиняя звезду отливу.
(2002)
 
«В этом меде нет пчел…»
 
В этом меде нет пчел,
только дети и тени детей,
и дождя вертикальная нить.
И короткая память камней
разминает ладонью твоей
мокрый мякиш чужой немоты:
то приходишься братом песку,
то сестрою своей темноты.
(2002)
 
«Шел дождь. Росла трава…»
 
Шел дождь. Росла трава.
Мы пили эту воду,
мир поделив на два:
на афоризм и оду.
Остаток – пустоте
мы сбрасывали в баки.
Они гремели так,
что лаяли собаки.
С той стороны листа
глядит на нас бумага,
как мы с ее лица
пьем воду, точно брагу
Любой из нас убит,
но мы не умираем,
лакаем белый стыд,
и губ не обжигаем…
(2002)
 
«Закончил ветер выть, как только свечерело…»
 
Закончил ветер выть, как только свечерело,
а инвалид-сверчок чуть позже замолчал,
ты задала вопрос, точней – его пропела,
да я не отвечал.
 
 
О чем мне говорить, что лето нецензурно,
что нас имеет вновь любимая страна,
что ива у реки прозрачна, как мензурка,
а речка – холодна?
 
 
Что не умею жить без сурдоперевода,
что не умел любить и получил за то,
что из меня теперь течет моя свобода,
которая – ничто?
 
 
Что ты идешь гуляешь с чистопородным шпицем,
что весело свистишь, сзывая кобелей,
что в сумочке твоей двойная доза в шприце?
Давай ее скорей…
(2002)
 
«Соль разъедает и камень, и воздух – лишь речь…»
 
Соль разъедает и камень, и воздух – лишь речь
Имеет прочнее валентность – твой Харитон
Успеет обресть полураспад – пока мы течь-
Перетекать устанем сквозь шели свои в свободу.
Кода времени – это пустой человек,
С помощью междометий обратившийся в воду.
 
 
Не торопись, мой птенчик, на этот вокзал:
Поезда плетут лишь одно направленье на Север, и скоро очень
Прялка выткет железную нить из аватар,
Которые падают в землю замедленным снегом,
И прежде чем изливаться из крынки – ты оглянись:
Что будешь ты – после, там, за своим пределом.
 
 
Слова кончаются. Дальше – по видимому – темнота.
Над ЧТЗ – ангелы и прочая чертовщина.
И ты выходишь из меня первой из ста:
Дыханьем, когда «-40» – сигаретным дымом.
Моя соленая речь растворит тебя наверняка —
Во все стороны от Камчатки и притворится Крымом.
(2003)
 
«Ловля звезд – пустое занятье, но ты…»
 
Ловля звезд – пустое занятье, но ты
занималась всегда этим лучше, чем я,
и после свиданий с тобой я слышал, как роют фундамент кроты
и скоро здесь вырастет Колизей, а потом – скользя
по поросшему редкой травой побережью – волны забудут про нас.
И это правильно – поскольку это – о нас.
 
 
Как только закончился бог – мы пошли в театр,
смотрели на линии между надбровных дуг
сцены и старались не хмуриться. И повторяя соцарт —
соприкасались рыбьей кожей разводные мосты. Из подруг,
с которыми я спал в те стрёмные времена —
только ты вплавила влажный штрих-код в мои пелена.
 
 
Крошки с наших столов давно обрели свой гранит —
только крепость их – десять последних лет – гранит мой зрачок,
и мы прошли, как земную жизнь, холодный Аид,
в том смысле, что я в свой карман положил от него клочок.
И если кто-то случайно спросит тебя —
не отвечай ни о чем – как и я.
(2003)
 
«По петле перепелки в кустах …»
 
По петле перепелки в кустах —
не узнаёшь пути…
и пока ты у смерти своей —
в её жизнеродной горсти
 
 
пишешь этот забытый
другими людьми язык,
что – по корню рождений своих —
почти всегда нервный тик:
 
 
размягчаясь, летишь
из себя-психопата к себе-
об-реченному и бубучишь,
как будто дитя в дите,
 
 
и рисуешь V-ию,
то, и дело – сбиваясь на Ё,
наслаждаясь тем,
как некто в тебя плюёт.
 
 
Притворись же скрипом дверей,
пепельницей или приляг на пол —
нас сметет однорукий дворник в ладонь
и вложит в дубовый стол:
 
 
в траектории мертвых ангелов —
я всегда слышал мат,
и ловил их перья,
и смотрел из себя назад.
 
 
Посмотри же, как твой слепой
ангел тьмою в тебя течет,
и яблоко из крошек словесных
во льду печет,
 
 
уподобив тебя – своим
сомненьем – кроту,
потому что речь – это способ
обрести наконец немоту.
(2003)
 
«О» открывает рот и заслоняет ночь…»
 
«О» открывает рот и заслоняет ночь
я на детей смотрю, как на Восток и Запад,
к тому же это – сын, тем паче это – дочь,
а более всего – почти овечий запах.
Почувствуй эту желчь, где сын похож на мать,
где дочка дочерна дыханьем воздух стерла,
где маленький отец ночами, словно тать,
свой голос воровал из собственного горла.
Папашки вялый вдох, который – как вода.
И дети – как птенцы, и комнаты – как гнезда,
и более всего, конечно, немота
и рано всё менять, поскольку очень поздно.
И как мне рассказать про гелий водород,
про мать своих детей (чуть не сказал потомков)
про то, как бродит сын уже четвертый год,
и как топочет дочь среди моих обломков.
Они по миру прут, как радостная смерть,
как радостная смерть отца и материнства.
А я гляжу на них и продолжаю петь,
хотя давно готов икать и материться.
Пересечем же Стикс или худой Миасс
промежду арматур, известки, пятен меди,
покуда желтый дождь, который кровь заменит,
впадает кое-как, но непременно – в нас.
(2003)
 
«Прожив без меня две жизни – ты научилась ждать…»
 
Прожив без меня две жизни – ты научилась ждать
пока тебя память сотрет до рифмы и, вымолвив – жаль,
Хронос посмотрит вслед и увидит в себе: как ты
примеряешь к морщине своей промежуток моей пустоты.
Только тогда ты отпустишь меня навсегда – и я,
как свободу свою, твои обрету края.
(2003)
 
«Почти как по ладони сбегают (только мимо)…»
 
Почти как по ладони сбегают (только мимо)
холодные пароли и мимо – голоса…
и, кажется, что тень сползет неотвратимо
в окоченевший свет, трамваи, небеса,
стучащиеся в почву. Теперь – что невозможно:
читать себя по крови… и выпадет роса,
и пятистопным ямбом стучится в пуле Пушкин —
и пьет почти как ангел нас пес через глаза.
(2003)
 
«Кроме того, что случилось – рыба летит…»
 
Кроме того, что случилось – рыба летит
Тает. И, распадаясь на стороны света от севера к югу
Тайна творит того, кто ее запретит
После разломит как хлеб и вложит иголкою в руку.
Кроме того, что случилось – из прежних обид
Вспомнишь одну, из которой ты прежним был свит.
 
 
Кроме полета звезды – рассыпается речь
Так как песок не удержит себя, не уронит —
Тайна выходит из снега в одну их прорех,
То есть в тебя из костлявых снегов переходит.
Только посмотришь в пророка и видишь глаза
Соленую улицу, почерк собачий и влажный вокзал.
 
 
Кроме того, что бывает, самое страшное – речь —
Чувствуешь воздух потертый как влажные джинсы
Тайна входит в себя, чтобы не видеть тебя,
То есть твое отраженье. В бесцветной ресницы
Движенье по воздуху видишь, как Пушкин идет во дворах,
Или как шапка бездымно горит на ворах.
(2004)
 
«Боль. Базар. Три бакса в Вавилоне…»
 
Боль. Базар. Три бакса в Вавилоне.
Я стою, как тени, в темном склоне —
на горе, которая летает.
Это дерево глаголит, а не тает.
 
 
Видит теплый бог с горы пирамидальной —
то ли с этой, то ли с самой дальней —
говорит за нас и за другого
пепел. Хаммурапи. Полвторого.
 
 
Я стою в нетронутом Свердловске —
очень длинный, вмятый в отголоски.
Пролетела мокрый век ворона.
Я стою на жидком перекрестке.
 
 
Если это правда, то простите
эту белоглазую ворону.
Боги направляются по склону,
чтобы Ё-бург выпал Babylon-У.
(2004)
 
«Что повыше, что пониже …»
 
Что повыше, что пониже —
все равно мы спим в Париже,
все равно – в руках винтовка,
бормотуха и веревка
 
 
и скудеющее слово.
Ссученное кумом тело,
нарисуй на небе нолик,
посмотри, что улетело.
 
 
Что пониже, что повыше —
все равно промажешь в чресла,
все равно заснем в Париже,
умирая слишком честно.
 
 
Если закипает слева —
значит сплюнул неудачно.
Полкопейки сбросишь в небо —
начинай период брачный.
 
 
Что по пояс, что по горло —
что вода и что чернила —
пишет лезвие худое
там, где осень нас пролила.
 
 
Что пониже, что повыше —
бродит Блок по блядской кучке
и встречает незнакомку,
чтобы буем долго мучить
 
 
свое крохотное эго,
рассыпаясь на двенадцать
разъяренных, оголтелых
иисусов Лиепаи.
 
 
Мы умрем по пояс в Сене
чтобы к слову прилизаться —
то ли в шаге от свободы,
то ли чтобы не признаться.
 
 
Что повыше, что пониже —
все равно – поближе к богу,
все равно – к Парижу ближе,
и виском прижавшись к сроку.
 
 
Рифма тычет и бубучит —
человек по пояс в сене.
Это мы для общей бучи
засыпаем в твердой Сене.
(2004)
 
«Левая половинка птицы, сойдя с ума…»
 
Левая половинка птицы, сойдя с ума,
устремляется в свое отражение – если это
правое не спасет ее, то она
будет пить аминазин – под крылом – прощеное лето.
 
 
Так пилот, не прошедший трехлетний курс,
забывает то, что его никогда не вспом-
нит: прежде всего, это, наверное, пульс
воды, встречающейся со светом в крылатой каменолом-
 
 
не. Дикая синица разрывается, не догнав пейзажа,
тает тело в пропотевшем от вида водки шприце,
набело зачеркивающем то, что было
                                    в пшеничной заварке и сажа
это все, за что записанное слово могло поручиться.
 
 
Раскрывается тело и отпускает дно
от себя, и звенит, ударяясь о хрупкого бога,
правое разбивается – и одно
левое продолжается – как дорога.
(2004)
 
«Детей нет дома – значит можно спать…»
 
Детей нет дома – значит можно спать,
дыханьем в Ятью воздух расписать
аляповато выть не страхом – с перепою
Не перепеть себя и из запою
Выходим с боем, с ротою бутылок,
Под звон тарелок, ложек или дырок,
Оставленных случайными людьми,
Которых ты какой-то срок кормил.
Какой-то срок. Но больше нет нам сроку.
От слова тоже никакого проку.
 
 
И спит березка в сторону огня —
чужие люди – им нести меня.
(2004)
 
«Драгомощенко все-таки сука. В таком-то году…»
 
Драгомощенко все-таки сука. В таком-то году
мы стоим на камнях у бестолкового моря —
протекут октябри, как девочка в климаксе, в аквапорту
пьет портвейн человека, пока человек пьет от горя.
Эта корь и краснуха – такие писульки-жестянки.
Несловесная дурь подстригает веки деревьям.
Режем речь на морфий и ханку. На полустанке
теплой водкой мужик чистит несуетно перья.
 
 
Драгомощенко все-таки сука. Поскольку не помню
я ни слова окраинной речи его – ни хрена
не приходит на ум – и птенчик что-то чиркает —
он наверно подобно мне бессловесно сходит с ума.
Дым не то что летит, а скорее спускается в воздух —
выпрямляя хорду насекомому богу мальков —
и придурок не слышит – потому что не слышит – поступь:
только шорох спиральный свернувшихся в голос сверчков.
 
 
Драгомощенко все-таки сука – вся зона болтает
прочитаешь – матрешки из кисы и прочих пойдут.
Так семью настрогать не слабо – подгорают
в нашей лагерной хате – наш Е-бург, Челяба, Иркутск.
Это время психует на нас, молодых отморозков —
и Лолита лабает на Гумберте – типа Набоков —
отдает петухами письмо подворотни. Морозом
пробирает речь, когда говоришь свое плохо.
 
 
Драгомощенко все-таки сука. С какого Урала
ты решил что тебя поддержу я. Такая подстава
словарю и не снилась – давай почитаем по кругу
не бутылку – подругу и этого, как его, суку.
Этот снег вертикален – потому что я параллелен
этой жирной земле, на которой поэзия пепел
оставляет заместо следов – замеси ее тесто
пустотою ладони – хотя эта рифма нечЕстна.
 
 
Драгомощенко все-таки сука. Ты далее (по парадигме)
сочиняешь меня – и ау получается длинным.
Эхо встрянет в строку, и тема сливается в сигме,
взятой пьяницей для красоты – так и пишутся гимны
там, где эта дрянная страна в людей и любовниц их тает —
мы с тобою, подруга, как ты понимешь – в ходу:
Драгомощенко все таки сука – строка мне вослед отбивает
в непонятно каком – но точно четвертом году.
(2004)
 
«Январь. Снег, тающий изустно …»
 
Январь. Снег, тающий изустно —
посмотришь влево или вправо —
уйди, бес – здесь в теплушке, грустно —
метла, словесная подстава.
 
 
И держит нас в себе отрава,
и голос, вытянутый в эхо
рубца – и тот, который справа,
когда мы слева.
 
 
Подчеркнут снегом подоконник —
и ты под ним стоишь курсивом,
когда трещит под словом тело
или душа невыносима.
(2004)
 
«Такой, блин, Мандельштам, родные дуры…»
 
Такой, блин, Мандельштам, родные дуры,
дрянные пули, тараканьи виски,
коньяк межбочковой и дойчен-курвы,
крапленая квартира и ириски.
 
 
Такая неистория, такая,
ты не поймешь ни черточки, ни брови —
не отрицай меня, когда у края
меня никто, и ты, не остановит.
 
 
Такой сегодня снег, твоя-моя кривая,
татарский мальчик, россказни Казани,
касательная речи или лая,
и балалайки с домрой на казане.
 
 
Такая встреча без купюр и смысла,
как дождь без кожи и царапин с дрожью —
чирикнет облако, когда вода провисла,
и Мандельштам летит по бездорожью.
(2004)
 
«Вот, и аукнулось то, что неписано было …»
 
Вот, и аукнулось то, что неписано было —
иероглифы и погремушки устроят пургу на столе —
зазвенела тень, в Dos погружаясь, по бабски провыла
и присела со смертью, растить мое слово, в золе.
 
 
Ни фига же себе – такая феня-морока
перекликать гальку с песком и Оленьку с Зиной —
ничего о пороке, ничего, кроме порока —
переводим отсюда порох на пряники с глиной.
 
 
Повезло-развезло, что аукать свое бездорожье,
двуязычье срамное родных ЧилябИнских козлов,
что покрыться гусиным пером и дырной рогожей,
только сколько бы не был с з/к
– все равно говоришь про любовь
 
 
Вот, и жизнь не прошла, потому что неписано было —
проскользил по стекляшке споловиненный гвоздик нержавый,
вот, и жизнь погружает нас в Doс, тот который навила —
я стою без любви, у стены, у великой державы
(2004)
 
«В моем бездарном камланье потомка мордвы и манси…»
 
В моем бездарном камланье потомка мордвы и манси
отыщется много разных, забытых с рожденья вещей.
Так не начнется январь. В полуподземном приходе
стою, как слог осознавший, что он от зачатья ничей:
в этой густой полумгле – расщелин крысиные морды
нам отворяют воздух, чтобы учились дышать —
руки его слепы, вежды черны или стерты,
и забываешь, пробив скорлупу, как твою звали мать.
Но этот тихий ангел епископальных психушек
нас не найдет во тьме – и только наполнит ее:
попробуем сосчитать, сколько под кожей кукушек,
сколько прощеных женщин в нашей лимфе плывет.
И прогибаясь в хорде, станешь причиной дрожи,
скользящей по постной иглы бронзовым позвонкам:
услышим ли этот крик разорванной небом кожи?
узнаем ли спуск под воды по дверным косякам?
Только не говори, не открывай глагола,
не отверзай пространство или зыбкое время,
чтобы хватило на зобку неутоленного плача,
чтобы нас укрывала, прощаясь с бесстыдством, темень.
Так и прядаю нити из незамерзших топей
Скрипа и торфа – эта телега всегда – на дюйм от тебя – пуста.
Выучим мертвый язык, чтоб говорить вместо мертвых
И узревать, как вскипают от холода наши уста.
И не оспорь меня как фруктовую жертву:
смотри, как в тебя втекает с порезанных пальцев нить
соков уже не моих и не твоих – то есть младенцев третьих.
Стикс покидает тело, чтоб тело не осквернить.
В осколке моей темноты ищет ладошка буквы,
потраченные в сокасанье воздуха и языка —
пусть тебя не встревожит запах горячей клюквы,
в которую бабочкой смотрит из лимба слепой косарь.
(2004)
 
«Недосчитанный город – с этой секунды уже только град…»
 
Недосчитанный город – с этой секунды уже только град
пролетающий – ангелу, падшему в топи – отверстое горло.
Начинается чтение тел, оставляющих души —
это то, что движение пальцев твоих в мое воскресение втерло.
Это дата моя и чужая растянута в средневековье
от костров к телескопу, с троеперстья к скудеющей сводне.
От такой ли родни ты укрыться хотел в нелюдимой пустыне?
Или так роженица взлетает из рук к распаленной любовником сходне?
Если ты понимаешь, что я говорю – значит, даты не помнишь:
не родишься ангелом – значит, китайцем семьсотым
это тонкая дрожь пробегает сквозные надбровные вены, как обжиг.
Надвигается тьма из рассвета птенцом желторотым.
Там приколоты к твердой воде тату из морфия и героина.
Не оспоришь себя, если ставишь на зарытые в торфе тропы:
это только размазана между пальцев и свита в безвременье глина,
это колет водица соленым колодцам полые стопы.
Поднимаешь глаза, чтоб увидеть нас в зрачке бога, как снег,
по тоннелям бредущий его неуклюжей походки —
это полая радость из зарукавных холодных огрех,
это свет от вечери, продетой сквозь сходку нити с иголкой.
Отвердевшая прядь безруких божков из до-верья,
где кидает нас маятник стремных времен в лабиринт пустоцвета,
открываешь ли двери в себя или только преддверье —
но всегда, просыпаясь, вдыхаешь осколок от света.
(2004)
 
Поплавский
 
Смертно жизнь посмотрит в тело,
Излетая вертикально:
Непрописанный на белом —
Проживает на вокзальном —
 
 
Али в воздухе, али в горном —
Небом тонком – коридоре
Стерты сроками предлоги —
Героин горит на воре.
 
 
Ни фига себе разлука! —
Вот те дата, фот те фатер-
Land – сгрызут ее, как булку —
Только тело выйдет матом.
 
 
Смертно жизнь залита в гвозди —
Это в смысле неотвратно
Вдох заходит к связкам в гости,
Чтобы истекать обратно.
 
 
Ненарочно, как расплата,
приподнимет вера корку —
мы приходим вверх из ада,
чтобы вниз построить горку.
 
 
Иглы-четки, блин-поэты
Расползаются под снегом.
Был Поплавский, да весь вышел
Поплавком над грязным смехом.
 
 
Ничего себе молчанье
И для голоса обертка,
И Каренина-блядь-Аня…
Нянька-мамка, где же водка?
 
 
Выпьем все. Из колыбели
Всяко дело выйдет в матку,
И гондоны тьму посеют,
Чтобы тройкой мчаться в Сатку.
(2005)
 


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5