Александр Пелевин.

Здесь живу только я



скачать книгу бесплатно

– Так вот, – продолжил Герман, – если Мухляков выиграет процесс (а он его выиграет), нам придется платить нехилый штраф. А денег у нас нет. Соответственно, студию придется продавать.

– Мда, – Петр потушил окурок и отрезал себе еще один кусок торта. – Неужели все так плохо?

– Не совсем. У меня есть домашняя студия, на которой я смогу делать всякие небольшие вещи. Денег у меня почти не будет, но зато будет свобода творчества. А это все-таки важнее. На самом деле нет. Ну да ладно. Кстати, ты, кажется, как-то говорил, что у тебя есть хорошая идея для видеоклипа?

– Да, у меня есть одна идея…

Его речь прервалась звонком в дверь.

– Кого сюда еще занесло? – он поднялся из-за стола и поспешил открыть.

На пороге стояли двое.

Первой, кого обнаружил за дверью Петр, оказалась Сонечка.

На ней было короткое пальтишко цвета венозной крови, а чуть повыше, если не всматриваться в пухловатые губы, выкрашенные ярко-алым (не надо, не надо всматриваться), в гладкие теплые щеки (выше, выше) и в глаза (не смотреть!), можно было, минуя лицо, полюбоваться такого же цвета шляпкой, слегка заломанной на правый бок.

Петр сглотнул слюну: встреча с этой женщиной не сулила ничего хорошего, что, впрочем, и было уже проверено пару месяцев назад.

Сонечка училась на филфаке и любила стихи. Она не пропускала ни одного поэтического вечера; одно время даже пыталась что-то писать сама. Написанное не понравилось ей. Выступать на сцене она стеснялась, зато беззастенчиво слушала каждого симпатичного юношу, читающего вслух: рифмованные строчки. Она любила богемную жизнь, а богемная жизнь любила ее, поскольку Сонечка оказалась весьма образованной и начитанной – спала она только с поэтами. Лишь для Петра, который в жизни не написал ни одного четверостишия, она сделала исключение, о чем и сообщила ему на следующее утро. Тем не менее через день Петр вновь пришел к ней – с цветами и сборником Бродского.

– Привет! – Сонечка чмокнула его в щеку жизнерадостным комариным укусом. – С днем рождения тебя! Знакомься, – она показала рукой на своего спутника. – Это мой друг, художник Венедикт Никонов. Веня, это Петр.

Без особого удовольствия он пожал протянутую ему руку и только потом перевел взгляд на парня, которому эта рука, вне всякого сомнения, принадлежала. Он был скорее худощав, нежели строен, с длинными, почти жидкими светлыми волосами, чуть ли не стекающими под футболку с изображением Энди Уорхола, который выглядывал из металлической пасти кожаной куртки на сломанной молнии. Обезьянья челюсть его, ошипованная мелкой колючей бородкой, слегка выдавалась вперед. Если опустить взгляд чуть ниже подбородка Уорхола на футболке, можно было приметить аккуратно порванные на коленях джинсы, зауженные книзу по дурной моде последнего десятилетия.

– Рад познакомиться! – скороговоркой выпалил Венедикт.

– Добрый день. Проходите.

Петр впустил обоих в квартиру и закрыл за ними дверь.

Так начался первый день его новой жизни.

– Значит, вы художник? – Герман затушил сигарету и откинулся на спинку стула, придирчиво оглядывая Венедикта с ног до головы.

– Да! – ответил тот.

– А где можно ознакомиться с вашими картинами?

– Вы не совсем поняли, – сказал Никонов, почесывая бородку. – Я актуальный художник.

Мои краски – это мой протест против буржуазной системы, а мои полотна – размякшие в обывательской лени человеческие умы. Я возглавляю контркультурную арт-группировку «Фронт Освобождения Искусства». Кстати, в эту пятницу в галерее «Бобры» пройдет наш очередной перфоманс.

– Аааа, – протянул Герман. – Так вы занимаетесь тем, что называется современным искусством? Так бы сразу и сказали.

Он налил в бокал еще портвейна и осушил одним глотком.

– Знаете, – продолжил Герман, – Не так давно я повесил на дверь моего туалета табличку «Выставка современного искусства». Теперь каждый день я отправляюсь туда и совершаю перфоманс, а то и целый хэппенинг.

У окна усмехнулся Петр. Он стоял, облокотившись на подоконник, и курил, с трудом вникая в разговор. Он был пьян. Голова болела.

– Веня, расскажи о своей новой идее! – попросила Сонечка, выпустив перед этим пару дрожащих дымных колечек в сторону Германа. Колечки пролетели над столом, изящно обогнули Германа и уткнулись Петру в спину. Тот недовольно повел плечом, и колечки повернули восвояси. Некоторое время они неприкаянно летали по кухне, а затем одно за другим нанизались на горлышко бутылки портвейна и успокоились на веки вечные.

– Мой новый перфоманс, – начал рассказывать Никонов, – будет заключаться в следующем: я насру…

– Дальше можете не рассказывать, – перебил его Герман.

– Нет-нет, – подал голос Петр, – в современном искусстве важно, где насрать, куда насрать и что при этом говорить. Продолжайте.

– Так вот, – смущенно продолжил Веня. – Я насру в галерее перед фотографией художника Бренера, выкрикивая при этом «Бренер, Бренер!» и читая свои стихи.

– Простите, я снова вас перебью, – заметил Герман. – Но, по-моему, срать и читать вслух собственные произведения – в вашем случае понятия неотличимые. Впрочем, продолжайте, мне уже даже интересно.

– Да выслушайте уже меня! – Веня сорвался на крик. – Затем в дело вступают мои соратники – художники. Один из них положит на кучку моих испражнений свою картину, а затем тоже насрет на нее, выкрикивая при этом «Никонов! Никонов!» и читая свои стихи. Затем на эту кучку возложит свою картину следующий, и так далее. По мере роста этой конструкции следующие участники будут использовать табурет, а затем и стремянку. Называться перфоманс будет «На плечах гигантов».

– Гениально! Гениально! – зааплодировала Сонечка.

– Это стоило назвать «Преемственность и цитирование в современном искусстве» и подавать не как перфо-манс, а как семинар, – подытожил Герман.

– Вы не очень-то жалуете современное искусство, – догадался Веня.

Успев ухватить последний кусок гипноторта, Сонечка решила переменить тему.

– А ты сегодня неразговорчив, – обратилась она к Петру.

– Я всегда неразговорчив, – пробурчал тот.

– Сегодня особенно.

– Я знаю.

– Как твои панические атаки?

– Прошли месяц назад.

На кухне повисла тишина. Так бы она и висела, несчастная, под потолком, размеренно покачиваясь и вываливая посиневший язык, если бы Петр не обрезал веревку, начав говорить:

– А у меня был один знакомый, который работал в магазине. Этой зимой он поскользнулся на скользких ступеньках, наклеивая объявление «Осторожно, скользкие ступеньки». Упал вниз головой и умер.

На последних словах он рассмеялся, но его примеру никто не последовал.

Не дожидаясь, пока тишина снова совьет себе на люстре петлю, Сонечка встала с колен Венедикта (поэтому Петр и стоял к ним спиной) и отправилась в ванную, сообщив напоследок, что скоро вернется.

Она была пьяна.

Через пару минут Венедикт вскочил со стула и, слегка покачиваясь от выпитого портвейна, отправился в ванную следом за ней.

– Что-то она слишком долго. Пойду посмотрю. – сказал он,уходя.

Герман и Петр остались вдвоем. Петр отошел от подоконника, уселся на стул и обхватил голову руками.

– Все-таки не понимаю, – заговорил Герман. – Что ты нашел в этой девице. Она глупа. И тот факт, что она выбрала себе этого Никонова, прекрасно это подтверждает.

– Ты не знаешь, – тихо и медленно сказал Петр.

– Не знаю. Но прекрасно все вижу.

– Я перепил. У меня болит голова.

– Значит, не будет похмелья.

– Не будет. – Петр провел рукой по лицу и закрыл глаза. – Как думаешь, чем они занимаются в ванной?

Оттуда донеслось еле слышное пыхтение.

– Полагаю, беседуют о современном искусстве.

Вместо ответа Петр брезгливо поморщился, схватил пульт телевизора и с силой надавил на первую попавшуюся кнопку, будто пытаясь выжать из пульта остатки зубной пасты. Ни на одном канале он не задерживался больше нескольких секунд.

– …от жары чуть удар не сделался. Даже что-то вроде галлюцинации было. Нет, пора все бросить и в Кисловодск.

– .женское «Динамо» впервые в своей истории выиграло кубок России по хоккею с мячом.

– . христианское милосердие – это милосердие не к одному человеку, а ко всему миру. Поэтому Пушкин – вот то созидающее начало, которое всем нам необходи.

– Надя стойко приняла удар и вместо того, чтобы расстраиваться, всю ночь успокаивала Катю, которой непросто далось решение.

– .и теперь вы можете купить ее по суперцене!

– Я очень хотела быть мафией! Я не мафия.

– … мы нажали кнопку – вот мы хотим, чтобы кого-нибудь наказали.

– .жанр для несколько других людей. Оперетта, конечно, демократичнее.

– Да, это глупо (закадровый смех).

Телефонный звонок с утра, ее радостный голос, ее светлое солнечное «да». Сегодня он наконец-то снова увидит ее! Будет любоваться хитрой улыбкой, держать ее руку в своей, прятать лицо в светлые волосы и безудержно целовать. Все будет так же, как и в первые дни, будто и не было этих двух недель без нее, будто все началось только вчера и теперь продолжается с новой силой.

Петр быстрым шагом двигался по залитой солнцем набережной, и перед его глазами играли разноцветные калейдоскопы, а в ушах сладко переливались голоса заоблачных менестрелей. Горячий воздух вибрировал, словно чувствуя, как дрожит его сердце, околдованное эйфорической радостью. Весь мир смеялся вместе с Петром и гладил солнечными лучами его волосы, иногда почесывая за ухом – и тогда он чувствовал себя мартовским котом и хотел кричать от счастья.

Когда он дошел до метро и уже готов был увидеть дан-товский Эмпирей, в кармане зазвонил телефон.

– Да, Сонечка! Я уже у метро, скоро буду!

Ее голос в трубке был уставшим:

– Извини, я сегодня не смогу.

Петр остановился.

– Подожди. То есть как?

– Не могу и все. Извини.

– Подожди, подожди. Может быть, что-то случилось?

– Все нормально. Не переживай. Просто не смогу.

– Да почему? – Петр повысил голос, сам того не заметив.

– Потом расскажу. Когда увидимся в следующий раз.

– Когда? – телефон стал скользить в мокрой ладони.

– Может быть, на следующих выходных.

– Может быть?

– Может быть. Не знаю. Как-то оно все…

– Как? – его голос задрожал. Он все понял.

– Да вот как-то так. Извини. Пока.

Ее слова сменились короткими гудками – такими же короткими и нелепыми, как ее смущенное «извини».

Теплый разнеженный сентябрь вдруг превратился в октябрь – и весь мир, до того момента сладко припекавший солнцем неприкрытую голову, вдруг ливнем обрушился на Петра, мокрым холодом затекая за воротник его рубашки. Секунду спустя октябрь стал ноябрем, и мир стал бить Петра по лицу колючими пощечинами ветра с Финского залива. И когда ноябрь за одно мгновение сменился декабрем, а затем январем и февралем, весь мир, вся чертова вселенная, все созданное когда-либо господом богом мигом заледенело, не успев стечь с крыши дома. Оно повисло над головой Петра огромной двухметровой сосулькой; и едва февраль стал мартом, оно с оглушительным колокольным звоном сорвалось вниз и рухнуло на голову. Врезалось ровно в темечко заостренным концом, пробив череп и войдя в мозг, затем размолотило язык и зубы, прошило насквозь все тело: рассекло сердце, легкие, желудок и печень, переломало ребра и вышло из правой ступни, пригвоздив Петра к замерзшему асфальту до следующего лета.

– Слушайте все! Не тратьте патроны! Нужно дождаться, когда монстр подберется ближе, чтобы нанести точный удар!

– То есть можно дозвониться. Услышать голос живого человека, интонацию. Это другое.

– .поднять уровень боевой готовности армии Соединенных Штатов по всему миру.

– …позволяет также добавлять воду прямо во время готовки. Обратите внимание. Чтобы ваша пароварка заработала.

– А второе я сделал специально для Пикачу. Видите, я смешал его с гелем!

– Пожалуйста, перестань.

– …новый нападающий явно не справляется со своими обязанностями, и вот мы видим, как его мяч…

– Пожалуйста, успокойся и перестань.

– …и очень может быть, что мы никогда не осознаем фатальности этой ошибки…

– Успокойся и перестань щелкать каналы, – Герман выхватил пульт и выключил телевизор.

Петр поднял глаза к потолку: тишина затянула шею петлей, прыгнула с люстры и закачалась, тело ее выгнулось в судороге, лицо покраснело и перекосилось.

Через несколько минут Сонечка и Венедикт вышли из ванной – потные, разгоряченные. Они прошли в кухню, смеясь. Петр посмотрел на них, и его правое веко задергалось.

– Убирайтесь отсюда, – произнес он так слабо, что даже тишина продолжала качаться под люстрой, не услышав его слов.

Они растерянно переглянулись и обменялись улыбками.

– Убирайтесь, – сказал он тверже.

Герман молчал. Тишина перестала качаться и спустилась на веревке пониже, чтобы как следует все расслышать.

– Просто убирайтесь к чертовой матери. Я надеюсь, что никогда больше не увижу вас. Я не хочу больше видеть вас.

Из-за угла коридора в кухню осторожно заглянул кот.

– Слушай, это конечно твое дело… – начала Сонечка.

– Мое. Это мой дом. Здесь живу я. Здесь живу только я. Убирайтесь отсюда! – неожиданно взревел он, встав со стула и вцепившись руками в край стола.

Сонечка взяла Никонова за руку и, не оборачиваясь, быстрым шагом пошла к двери. У самого порога Венедикт оглянулся и увидел, что Петр до сих пор стоит у стола с бешеными глазами и тяжело дышит.

– Ты злой, – сказала Сонечка. – Если бы у меня был муж, ты бы убил его.

– Я приду поплясать на ваших могилах, – ответил он, отдышавшись. – Закрой за ними дверь.

И опустился на стул.

Герман направился к двери и выпустил их из квартиры, сухо попрощавшись с Никоновым коротким рукопожатием.

Когда он вернулся на кухню, Петр сидел в той же позе, нервно потирая рукой подбородок и разглядывая крошки от торта на столе. Его лицо оставалось красным, и правое веко по-прежнему дергалось.

Вокруг его ног крутился Мюнхгаузен.

– Ты правильно сделал, – сказал Герман. – Меня от них воротит.

Петр молчал. Герман пододвинул к нему стул и сел рядом.

– Успокойся, – он положил ему руку на плечо.

Петр недовольно дернулся. Герман убрал руку, встал и подошел к окну. Закурил.

– Где они? – спросил вдруг Петр.

– Они ушли. Ты прогнал их.

– Да, помню.

Он снова стал разглядывать стол. Через минуту спросил:

– А где они?

Герман обеспокоенно заглянул в его лицо: оно по-прежнему было красным, на лбу вздулись вены. Веко все еще дергалось.

– Эй, что с тобой? – Герман вновь сел рядом с ним.

– Где они?

Взгляд Петра отчаянно забегал по комнате.

– Где?

Резкими движениями он похлопал себя по карманам, затем встал со стула и выглянул в окно.

– Где?! – он сорвался на крик.

Герман схватил его за плечи и попытался усадить обратно. Петр сел. Было слышно, как тяжело и часто он дышит.

Петр содрогнулся от страха. Он почувствовал, как по позвоночнику ползет жирная белая многоножка. Еще одна тварь обвилась вокруг его горла и с силой сдавила. Стало трудно дышать. Взглянул на пальцы – они были белыми и шевелились. Он мигом вскочил со стула и вновь подошел к окну – на пол посыпались тысячи маленьких насекомых. Они хрустели под ногами. Петр зажмурился и увидел собственное улыбающееся лицо – без глаз, но с длинными усиками, растущими из затянутых кожей глазниц. Тогда он закрыл лицо руками и закричал.

– Где?!

– Да что с тобой?

Петр открыл глаза и увидел серый потолок своей комнаты. Он лежал на кровати. Рядом на стуле сидел Герман.

– Ну как ты? – спросил он.

Петр приподнял голову и растерянно огляделся по сторонам. За окном было уже темно; накрапывал дождь. В ногах свернулся клубком Мюнхгаузен.

– Как ты? – повторил Герман.

– Что это было? – Петр услышал свой голос со стороны, он был слаб и хрипловат.

– Ты ничего не помнишь?

– Нет, – он снова уронил голову на подушку.

Герман прищелкнул языком и тяжело вздохнул.

– Ты стал кричать и упал на пол в судорогах. С пеной на губах.

– Черт возьми… – зло прошипел Петр.

– Несколько раз ты приходил в сознание и даже что-то говорил. Я вызвал скорую – они сказали, что это банальное алкогольное отравление. Но мне кажется, что тебе надо посетить врача. Это серьезные проблемы.

– Я ничего не помню, ничего. Мне стало страшно, а потом… А потом я проснулся.

– Прошло пять часов.

Петр потрогал рукой лоб. Сильно болела голова.

– Я хочу спать, – сказал он. – Я очень хочу спать. У меня болит голова.

– Спи, – ответил Герман. – Не буду мешать.

Петр отвернулся к стене и моментально заснул.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Однажды тяжелым, кровавым летом, пропахшим потливым зноем, отряд красноармейца Петра окружили белые в одном небольшом селе.

Долго красные бились, насмерть стояли они, отбивались из самых последних сил, но врагов становилось все больше, и было у них несчетное количество пушек и пулеметов, а командовал ими сам Белый Генерал.

Весь отряд положили белые, один лишь красноармеец Петр засел в старой избе с винтовкой и стал отстреливаться.

Три дня и три ночи отстреливался красноармеец Петр, многих он положил. А на исходе третьего дня, когда стало белым совсем невмоготу, изловчились они и швырнули в окно гранату. И красноармейцу Петру оторвало ноги.

Умолкла стрельба. Стало тихо в деревне. Долго белые в дом не решались войти. Закинули для верности еще одну гранату, и красноармейцу Петру оторвало руки. Наконец белые осмелели, приободрились, почуяв, что нет больше для них опасности, осторожно пробрались в дом и вынесли красноармейца Петра на дорогу. А он все живой – хоть безногий, безрукий, да глаза у него горячие – страшно в них смотреть, и голос охрип – страшно слушать его.

Все белые собрались посмотреть на храброго красноармейца. Даже сам Белый Генерал пришел. Посмотрел он на раненого, прищурился и приказал своим адъютантам зашить Петру зерно в живот. Была такая хорошая шутка в те времена. Разрезали красноармейцу Петру живот, засыпали туда зерна из мешка и зашили суровыми нитками. А он все равно живой – и глаза такие же яркие. Тогда повесили его на обочине пыльной дороги, у самого въезда в деревню, и в полночь он умер.

Провисел красноармеец Петр несколько дней, а потом вошли в село красные и с тяжелым боем прогнали белых. Увидели большевики обезображенный труп своего товарища, постояли да помолчали. Бережно сняли красноармейца Петра со столба и закопали в чистом поле.

Долго ли, коротко ли – вдруг проросло в красноармейце зерно, прорвали тонкие стебельки неживую плоть – и проросла, пышно заколосилась пшеница золотистыми волнами на ветру. И все поле, где Петра закопали, заколосилось крестьянам на радость. Хороший, урожайный был год.

А вскоре вернулись белые. Выбили большевиков из села, установили свой порядок. А жители встречают их хлебом-солью. Удивился Белый Генерал такому приему и обрадовался: понял народ, где счастье его! Въехал на белом коне в село, а ему уже девушки деревенские несут свежеиспеченный каравай на рушнике, в ноги кланяются, отведать просят. Довольный, сошел генерал с коня, перекрестился и разломал каравай – разделил между собой и адъютантами своими. И лишь откусив свой кусок, заметил, что девушки хитро ему улыбаются. Тут и застрял каравай в его горле, побледнел генерал, закашлялся, взялся за сердце. Подогнулись его колени – упал на дорогу, стал он хрипеть и вспомнился ему сразу красноармеец Петр – стоит перед ним живой и сияющий, с добрым и мягким взглядом, и в руке у него винтовка, а из дула ее торчит колосок. И улыбается Петр ему. Почернело лицо генералово, испустил он звериный крик и умер.

И генераловы адъютанты, что делили с ним каравай, озверели, почуяли ненависть. Набросились они на своих товарищей, стали убивать друг друга, втыкать ножи в животы, рвать зубами плоть, вырывать языки и глаза. И убили они друг друга и умерли.

А все, кто видел это, сошли с ума и убежали в лес.

Вот такая у Красной армии сила!

???

А потом все исчезло.

Снова серый потолок, шум дождя за окном и свернувшийся теплым калачиком кот в ногах. Еще немного полежать – и можно будет встать, подойти к окну и закурить, глядя в еще черно-синее утреннее небо.

Петр взглянул на часы: пять утра. Спать уже не хотелось.

На кухне сидел Герман. Он пил чай.

– Как ты? – спросил он, увидев Петра.

– Вроде жив, – отшутился тот. – Даже голова не болит.

– Вчера ты сильно напугал меня.

– Как говорила королева Виктория, мне уже лучше, – он улыбнулся и полез в шкаф за банкой молотого кофе.

Ему действительно было лучше.

– Уверен?

– Да.

– Через полчаса я уйду на работу. Ты сможешь сегодня позвонить Грановскому? – осторожно спросил Герман.

Петр стиснул зубы. Почему-то ему захотелось ударить Германа в лицо.

– Да, – ответил он. – Я позвоню.

Так начался второй день его новой жизни.

???

Петр панически боялся телефонных звонков. Боялся принимать звонки, но еще больше – звонить. Особенно незнакомцам. Необходимость позвонить незнакомому человеку порой повергала его в дремучий, тягостный ужас, от которого можно было избавиться только одним способом – разбить телефон об пол и никогда больше о нем не вспоминать.

Поэтому перед звонком Грановскому Петр два часа просидел за компьютером, уныло уткнувшись лицом в монитор и временами поглядывая на лежащий рядом листок бумаги с номером.

Наконец он закурил, зажал сигарету в зубах, снова взял в руку телефон и набрал номер.

Каждый гудок отзывался ползучим шорохом под черепной коробкой.

– Да, я вас слушаю.

Петр вздрогнул.

– Добрый день. Илья Валерьевич?

– Да, это я. Слушаю вас.

– Меня зовут Петр Смородин. Я насчет работы…

– Да-да! – голос Грановского смягчился. – Скажите, пожалуйста, сколько вам лет?

– Двадцать пять.

– Замечательно. В каком районе вы живете?

– Недалеко от Приморской.

– Хорошо. Музей находится в Басковом переулке, это десять минут от станции «Чернышевская». Смены ночные по десять часов, плачу двести рублей в час. График – две ночи через две. Это устраивает вас?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4