Александр Мешков.

Непридуманная история Комсомольской правды



скачать книгу бесплатно

– Нет. Он был в порядке, – наконец сказал я, прогнав прочь приступ обнаглевшей утренней рвоты, попытавшейся взбодрить меня в эту трудную минуту. Или тот же Райнер Мария Рильке. В своих «Записках Мальте Лауридиса Бригге» грузит читателя унылыми воспоминаниями мальчика об скучной учебе. Зачем вообще писать такие скучные книги? Книги должны быть веселыми, эротичными, остроумными и захватывающими!

– Тогда вообще непонятно, – следователь тоже молодецки махнул свою дозу водки, крякнул, занюхал рукавом, – хотя содержание в крови алкоголя было критическим… 3,2 промилле. Но для молодого, крепкого организма это хуйня… – сказал он изменившимся голосом, будто кто-то держал его за горло.

Мы с Василием вышли из участка ошеломленные, раздавленные, убитые. То есть получается, когда мы порочно веселились, он уже был в другом измерении и мог наблюдать со стороны, с высоты, из другого мира наблюдать за нашей безумной мистерией…

Утром позвонил неугомонный собкор «Комсомолки» Лешка Синельников. Он сказал весело и задорно:

– Все! Пляши! Собирай вещи и пляши! Трусы, носки, зубную щетку. Ты едешь в Москву! Тебя Сунгоркин вызывает. Будешь работать в «Комосолке».


Это было неожиданное сообщение. Это было как пыльным мешком из-за угла, как для немца – харакири, как для еврея сало! Как для африканца новость про Эболу. Как для Гитлера весть о беременности. У меня были другие планы на жизнь. Вернее, их не было вообще. Я уже 4 года существовал без постоянной работы и как-то уже привык к независимой и голодной жизни.

Приемный сын Москвы

Но я все-таки принял решение покончить с жизнью провинциального, бедного, голодного сибарита и стать зажиточным столичным журналистом. Я приехал в Москву с тощим рюкзачком, снял проходную комнату у одинокой бабушки на Стромынке и стал работать в «Комсомольской правде». Бабушка была коренная москвичка. Она в войну тушила зажигалки на крышах московских. Дети навещали ее не часто, и оттого она была на редкость говорливая, словно исправный транзисторный приемник. Ей не нужен был даже собеседник для серьезных разговоров. Она говорила, как дышала.

– Сейчас пойду на кухню, сварю себе щи. А что? Щи – это самая хорошая еда. Я в войну всегда щи ела из лебеды. И сытно и вкусно. Сейчас капусты нарежу. Картошечки начищу. Лучок брошу! Солюшкой посолю. И буду три дня сытая ходить. А потом, как щи кончатся, приготовлю себе кашки пшенной. Кашка пшенная очень полезная еда. Она очищает кишечник. Ты щщец-то отведаешь моих? Пальчики оближешь.

Собственно, ее рацион не шибко отличался от моего. После спокойного, провинциального Воронежа я чувствовал себя в Москве, как беженец из сибирской тайги с тощим сидром, на переполненном столичном вокзале, во время эвакуации. Я ходил на работу пешком, неспешно наблюдая жизнь этого нового в моей жизни места жительства

На своем новом рабочем месте, в Московском отделе «Комсомольской правды», я самый старший по возрасту, но самый младший в иерархической лестнице.

Мой шеф Витя Шуткевич (моложе меня года на два) с каким-то непостижимым постоянством посылает меня на самые сложные и архиважные задания. Где чуть какой праздник, тусовка или фуршет – я собираюсь туда. Так уж повелось. Кто, если не я?

Есть такая профессия – вино на фуршетах пить и рябчиком закусывать. Для меня, познавшего голод, похмелье и безработицу в провинции, это был просто гастрономический подарок. Я становлюсь эдаким летописцем московского фуршета. «Наш фуршетный писатель!» – гордо называют меня за глаза одутловатые завсегдатаи фуршетов. Я наконец-то познал вкус омара, устриц, фуа-гра, ананаса, рябчика! Журналистов уважают и угощают изрядно, чтоб писали сладко о гостеприимстве рестораторов. Столы ломятся от яств. Икорка красная, паэлья, балычок-с, коньячок-с, вина французския «Романе Конти Гран Кри», «Шато Кардюс Мэдок», марципаны, маринованные каре ягненка с майораном, телячьи почки соте, чураска, карпаччо с шалфеем и трюфелями, грибочки. Я, недавний постоянный потребитель каши, просто ошалел от гастрономической роскоши московской потребительской корзины, в то время как для гордого и сытого столичного журналиста все это кажется скудной, жлобской подачкой. Но уминают они всю эту нехитрую снедь с превеликим удовольствием и сноровкой.

Триумф подкрался незаметно

Где хорошо, там и Родина

Аристофан


Где хуево – там чужбина!

А. Мешков

Москва. Апрель. 2001 год.

Сунгоркин, без всяких колебаний, подписал мою заявку на командировку в Великобританию, где я должен был преобразиться в нелегального мигранта. Я облегченно вздохнул. Наконец-то у меня будет настоящее, серьезное задание, а не какие-то там сиськи-пиписьки, бессовестно постыдные, роскошные фуршеты, а будет прекрасная тема, интересная жизнь, необычное приключение, деньги, Beatles, леди, виски, эль, Темза-речка, Тауэр, Тетчер…

1

У меня был выбор, куда поехать гастарбайтером: Италия, Португалия, Испания, Греция, США. Но из всех чужбин предпочел я старую добрую Англию. Музыку Британии я боготворю. Если меня «кинут», то хоть музыку живую английскую послушаю, посмотрю на собор Святого Павла, поброжу по Трафальгарской площади да посижу где-нибудь на лавочке в Гайд-парке.

Я дальновидно пригласил на прощальную вечеринку простую русскую девицу, талантливого организатора художественных выставок Ирину Серьезную.

– Я де могу к тебе приехать. У бедя темпедатуда. Лучше ты пдиезжай! – сказала она без помощи носа.

Трезвый я бы никогда не поехал бы к простуженной женщине, да еще накануне отъезда в Великобританию, а вот пьяный – я готов войти даже в реанимированную красавицу, пусть даже со скальпелем в кишке, лежащую на операционном столе. Я мчусь в район Таганки, ястребом, вороном, дятлом взлетаю к ней в квартиру и обрушиваю на нее, лежащую в жару, весь свой нерастраченный юношеский пыл. Почему юношеский? Мне в юности мало перепадало секса. Я учился в режимном мореходном училище. Потом в закрытом военно-авиационном училище. Потом в армии. Спорадические свидания с девчатами зачастую заканчивались постыдной поллюцией. И таким образом я сохранил себя как объект утех девичьего одиночества до глубокой зрелости. Ирочка тоже не была избалована сексом в силу своей заурядной внешности, оттого и вызвала меня к себе, будучи смертельно больна гриппом. Но я продезинфицировал себя изрядной порцией водки и был готов к козням гриппа.

– А давай дебедка сдедаем? – сказала она неожиданно. – Пока ты будешь таб, в Адглии, дабодать, од будед дасти.

Ее можно было понять. 30 лет, а она еще не замужем и не родила. Мама с папой в тревоге. Подружки жалеют, сочувствуют. Ирочка уже пять лет встречается с женатым американским художником русского происхождения, и перспектива родить ребеночка у нее таяла на глазах. А тут красавец, стройный, поджарый журналист! Правда, пьющий, но это не беда! Мы все бухаем понемногу, когда-нибудь и где-нибудь.

– Вот ты выздоровеешь, я вернусь из Англии, и мы непременно сделаем ребеночка, – пообещал я. «А что, – подумал тогда я, засыпая рядом с пылающей в жару крошкой, – почему бы нет? Буду жить рядом с Таганкой…»

Утром, спотыкаясь, бредя стремглав в туалет, я увидел на кухне незнакомых людей, мужчину и женщину. Они пили чай. Увидев меня, они застыли в немом молчании, остановив на полпути движения чашек к ртам.

– Доброе утро! – сказал я, учтиво склонив в приветствии голову.

– Доброе утро, – услышал я уже сквозь мощное журчание струи.

– Там, на кухне, незнакомые люди, – сообщил я Ирочке, ныряя под одеяло.

– Здаю. Это папа и баба.

– Ничего, что я без трусов?

– Дормальдо. Ты де педвый.

В полдень мы все же заставили ее встать и поехать в мой сераль. Я должен был поутру с вещами отправиться в старую добрую Англию. Дома мы с ней крепко выпили, я бы даже сказал, надрались, за Родину. Я попрал ее всю ночь, с большим запасом, чтобы память обо мне сохранилась в ее душе на века. Вдруг я не вернусь. Мы дурачились, бесились, пели русские песни, пускали слезу.

Ранним утром позвонил снизу таксист, я вскочил, как задремавший часовой почетного караула, совершил ритуальный, сакральный, прощальный, торопливый акт, почетное омовение чресел, выпил 150 грамм для здоровья, присел на дорожку и выехал в аэропорт.

– Куда летим? – спросил таксист.

– В Лондон! – с гипертрофированным равнодушием ответил я, как если бы это были Мытищи.

– О! – уважительно воскликнул он. – Тогда, может быть, накинешь немного сверху долларов пятьдесят?

Накинул я ему по доброте. Эх! Ох! Ух! Щедрая русская душа! Не ведал я тогда, что через каких-то пару дней ой как я буду жалеть об этой купюре. Чтобы быть честным до конца по отношению к тому, реальному парню, который уезжает на чужбину в поисках счастья, чтобы реально побыть в его шкуре, я решил избавиться ото всех преимуществ, которыми я обладал на этот момент, и уже перед отлетом, в аэропорту, утопил в сортире записную книжку со всеми телефонными номерами моих лондонских друзей и знакомых, которые я тщательно переписал перед отъездом. Тогда я еще не знал, что делаю непростительную глупость.

2

В самолете, в салоне для курящих, я настырно приставал к прекрасной афроангличанке, обольщал, очаровывал своим интеллектом и куртуазным обхождением в меркантильной надежде, что та приютит меня на первых порах в своем особнячке. Но, к удивлению, получил вежливый отказ. Значит, не зря, не зря я с усердием Сизифа загодя истощал свои гормональные закрома! Я предварительно хорошо затарился в дьюти-фри, и оттого летел бесстрашно в онтологических размышлениях. Отчего? Отчего люди бухают? Вот я, например. Некоторые от горя и одиночества. Другие для куража. Третьи – чтобы убить страх. Четвертые – на радостях! Как я, например.

Трудно себе представить нашу сегодняшнюю жизнь без алкоголя. Впрочем, и вчерашнюю тоже. Да и зачем нам представлять такой кошмар! Правда, иногда алкоголь превращает нашу жизнь в иной кошмар (особенно по утрам), ну, так это от нашей же с вами неумеренности.

И вот я, простой российский паренек, с опустошенными, увядшими, словно гладиолусы, чреслами, в аэропорту Хитроу. Первым ударом пыльным мешком из-за угла, который преподнес мне Туманный Альбион, было то, что телефон человека по имени Юрис, который должен был меня встречать в Лондоне, не отвечал. Казалось бы, мелочь, но представьте мое состояние: приехал я тайно поднимать сельское хозяйство Англии, пострадавшее от ящура, и стою, как тополь на Плющихе, в терминале аэропорта Хитроу, без адресов, без явок. Что делать? Куда идти? К кому обратиться? А ведь ночь уж близится, а Германа все нет!

Тут следует отметить, что я играл роль провинциального лоха и мобильный телефон я не взял. И никаких фотоаппаратов. Я бедный, провинциальный работяга. Звонил я из автомата. А потом взял такси и поехал на Пикадилли. А куда еще ехать, если я знаю название только одной улицы по песне Лаймы Вайкуле. И вот я вышел на Пикадилли. В апрельском Лондоне уже вовсю буйствовала зелень. Аккуратные кустарники и лужайки радовали мой отвыкший от зелени глаз. Прогулялся я немного по Green park, поглазел на англичан (давно не видел), потом сел в кафе под названием «El Parata», время от времени названивая Юрису по телефону-автомату, стоящему на стойке. Бармен уже стал нервничать, поскольку я постепенно набирался, звонил каждые пять минут, а за телефон не платил. Через часок-другой Юрис наконец-то ответил. Извинился и пообещал, что через десять минут будет в кафе.

Проходит десять, двадцать, тридцать минут. Час прошел. Нету Юриса. Встал я в сердцах и пошел восвояси. Только прошел метров двадцать, как вдруг кто-то отчетливо меня назвал по имени. Оглянулся – мужик стоит, в белой курточке. Выражение лица – русское. Наблюдал он, видимо, за мной, проверял, один ли я, не стукачок ли. Он был очень деликатен и предусмотрителен. Мы проехали на метро пару остановок, потом он подвел меня к джипу, в котором сидел кряжистый, стриженный под Куценко паренек.

– Брат мой, – представил Юрис его, хотя степень их родства меня интересовала менее всего.

– С тебя 500 долларов. – по-деловому сказал брат.

– Договаривались вроде 400! – возразил я.

– Все подорожало! Все! – в каком-то отчаянии воскликнул брат.

– Безобразие какое! – растерянно бормотал я, как Киса Воробьянинов, копошась в своих карманах в поисках денег. Я так старательно играл лоха, что Сара Бернар, увидав мою игру, наверняка подалась бы в сферу интимных услуг сменщицей белья. Мы проехали на джипе миль эдак десять, потом меня пересадили в сиреневый «Бьюик». Юрис тепло попрощался со мной.

– Так, это… Когда на работу выходить-то? – с детской непосредственностью спросил я на прощание Юриса.

– В понедельник будет все ясно, – ответил он несколько расплывчато и добавил после паузы: – Может быть…

На прощание, для ускорения моего трудоустройства, я великодушно, по глупости, презентовал Юрису бутылку русской водки, предусмотрительно прихваченную с собой из России. На «Бьюике» я ехал молча полчаса, после чего был пересажен еще в видавший виды «Кадиллак». Водителя звали Юзек. Он был словоохотливый поляк.

– Давай пятьдесят фунтов за квартиру, – весело сказал он.

– А разве за квартиру не оплачено? – тревожно спросил я.

– И еще двадцать фунтов за бензин. Девочка, кстати, нужна? – без всякой связи спросил он.

3

Марек привез меня на окраину Лондона в район Бакинг, на квартиру к румынским цыганам. У хозяина квартиры, цыганского барона, было такое длинное, труднопроизносимое и странное имя, что я его решил называть про себя просто – Малькиадос. Малькиадос не говорил ни по-русски, ни по-английски. Он говорил только на своем тарабарском наречии – смеси венгерского, румынского, английского и цыганского.

– Будешь каждую неделю платить ему по 35 фунтов, – сказал на прощание Марек.

Малькиадосу было лет шестьдесят. Это был кряжистый и прочный цыганский барон. Ходил он всегда исключительно в белоснежной рубашке, как и подобает главе многочисленного цыганского рода. Род Малькиадоса жил на последнем этаже 11-этажной черной коробки. В квартире было пять маленьких комнатушек, перегороженных фанерными стенками, и одна большая. Сколько было всего членов в этой семье, я так и не смог сосчитать, потому что время от времени приходили все новые и новые, а старые куда-то вдруг исчезали, чтобы потом вдруг появиться вновь и вновь. Спали цыгане по старинной традиции на полу.

Моя комнатка, два на два метра, без окна, скудностью своей обстановки напоминала палату для буйнопомешанных. Кровать и тумбочка. Неведомый архитектор перегородил большую комнату фанерными перегородками и создал три комнаты. Их цыганский барон сдавал гастарбайтерам и мне.

Судя по некоторым неуловимым признакам, страсти в этой семье царили нешуточные. Двери моей комнатушки были тонкие и простреленные в нескольких местах, а из стены кокетливо торчала пуля калибра 9 мм. Среди ночи вдруг пришли полные жизненного оптимизма родственники с девчатами. Задушевная вегнерско-румынская музыка грохотала на полную мощность. Эти парни устроили настоящую дискотеку. До утра плясали, громко смеялись, один раз подрались, а ближе к утру стали вдруг шумно размножаться, делать новых цыганят, со стонами и присущим этому процессу кряхтеньем. Честно скажу, спал я плохо под этот чардаш любви.

По утрам Малькиадос страшно блевал. Птицы по утрам поют, лошади ржут, а Малькиадос – блевал, издавая при этом страшные звуки, напоминающие крики, завершающие спаривание динозавров из фильмов Спилберга. В туалет стояла длинная очередь, и я, как всегда, был последним. Справить нужду в Англии стало для меня трудной, первоочередной проблемой. Я уж не говорю о том, что ни о каких постирушках вообще не могло быть и речи. Там стоял счетчик воды, а цыгане сильно экономили на ней. Едва я только заходил в ванную, снимал штаны, чтобы облегчиться, как раздавался предупреждающий стук очередника, что пора и честь знать. Никогда еще физиологическая нужда не стояла предо мной так остро! Я ходил для справления нужд в ближайший Бруклин– парк и наслаждался там процессом в кустах. Потом, омывая чресла и сфинктер в озере, приговаривал: «Охо-хо!»

4

Как и положено рабочему пареньку, впервые попавшему в Лондон, едва только Аврора позолотила своими лучами верхушки деревьев, я, прихватив с собою одну пачку презервативов (думаю, на первый раз хватит), отправился на осмотр достопримечательностей столицы Англии. Бродил по собору Святого Павла и даже послушал пение знаменитого тамошнего хора. Справил малую нужду в подземном туалете этого памятника культуры конца XVII века, а потом посидел в кафе. Народы всех стран сидели на ступеньках собора, вкушали крекеры, чипсы, попкорн, курили, пили пиво и наслаждались божественным ощущением старины.

Под вечер я, проголодавшись, вернулся к себе, на окраину мегаполиса, забрел в небольшой ресторанчик «Бешеная лошадь» близ Лондон-стрит. Заказал себе скромный постный английский ужин: филе вяленой трясогузки с мелкорубленными стручками маринованного дрока, горячие чипсы под соусом с фасолью, почки жирафа и бокал вина. Проницательная тетушка Сьюзи, подавая мне вино, спросила:

– Откуда ты, приятель?

– Из Москвы, – ответил я гордо. Вскоре все посетители «Бешеной лошади» знали, что я из Москвы. Через десять минут ко мне подсел рыжий мужик лет пятидесяти.

– Я – Джерри! – представился он. – Из Ирландии. Ты был когда-нибудь в Ирландии?

– Нет, но зато я читал Джойса.

– Не слыхал о таком! – признался Джерри. Пришлось мне в двух словах пересказать ему «Улисса». Джерри этот роман очень развеселил. Он поклялся, что обязательно прочитает его. Сам он жил в Англии лет двадцать пять. Работал газонщиком. И вышибалой в этом кабаке. Два года назад похоронил жену.

– Саша! Тебе нужна подружка. Ты не можешь быть один.

– У меня не так много денег, – слабо возразил я, однако встрепенувшись ястребом при слове «подружка».

– Это ничего, – сказал он и через минуту привел за мой столик худенькую коротко стриженую женщину лет сорока. Одета она была в черный брючный костюм.

– Это Джули! – сказал он. – Поговори с ней.

– Привет, Джули. Мне негде сегодня ночевать, – взял я сразу корову за рога.

– Можешь ночевать у меня, – просто сказал она. Джули жила одна вот уже пять лет. Она была разведена. Двое ее детей, мальчик и девочка, жили с бывшим мужем. У Джули были плохие зубы, да к тому же не все. Но дареной лошади, как говорится в Англии, в зубы не смотрят. После второго бокала она сняла пиджак и осталась в одной майке-безрукавке. На запястье у нее была красивая цветная наколка: хризантема в бокале.

– У тебя грустные глаза! Смотри, какая у меня грудь! – похвасталась она. – У меня все тело очень красивое. Ты будешь доволен.

– Я знаю.

– Ты веришь в Бога? А чем ты занимаешься в Москве? А у тебя есть семья? А я почти два года училась танцам.

«В любом случае, она лучше цыгана, – подумал я. – Хоть помоюсь у нее по-человечески».

Я с несвойственным мне практицизмом подумал, что это совсем неплохо первое время пожить у этой девчонки: пудинг с горячим кофе по утрам, «Монинг стар», телевизор, домашние тапочки.

– Только ты возьми вина и что-нибудь поесть, – попросила она, когда мы наконец-то покинули бар. – А то у меня совсем пусто в холодильнике.

5

Я купил в пакистанской забегаловке кебаб, плов с овощами в контейнере, цыпленка жареного и две бутылки вина, и мы пошли к ней домой. Дом Джули находился недалеко от железнодорожного терминала в Бакинге. Это был такой двухэтажный дом, типа барак, с внешней стороны которого, по второму этажу, крепился сплошной металлический балкон, на который выходили двери квартир.

Во дворе вызывающе и дерзко болталось на ветру женское белье, развешанное на веревках. Мы поднялись на второй этаж. Сказав, что живет одна, Джули несколько поскромничала. В квартире сидели прямо на полу человек шесть лохматых и асоциальных парней да девчат. Мое появление поначалу было воспринято равнодушно, но когда я достал вино, все меня сразу возлюбили.

– Они скоро уйдут, – пообещала мне тихонько Джули.

Некоторые люди и вправду уходили, но зато приходили другие. Огромный бородатый малый по имени Хью только успевал забивать косяки с марихуаной. Он был забивающим. Меня эти ребята, как почетного гостя, ни разу не обошли, всегда пятачок оставляли. Они называют наивно марихуану Joint. Меня с него сразу пробило на сон, поскольку у шумного, блюющего цыгана я совсем не спал. А этих людей пробило на мою жратву. Они чавкали и веселились как дети. И знаете, что их так веселило? Они с шумом выпускали ветры. («Fart» называется). Такая вот забава у английской молодежи. Каждый выхлоп они сопровождали комментариями. Один, например, объявлял, как провинциальный конферансье: «Иоганн Себастьян Бах! Брандербургский концерт!» И шарахал вакуумным обертоном во всю свою английскую мощь. И тогда вся компания ухахатывалась, схватившись за животики от подобной ректальной медитации. Они постоянно ожидали прихода какого-то неведомого Баркли. «Вот придет Баркли, ты тогда умрешь от смеха!» – предупреждали они меня. Неужели он будет пердеть еще смешнее? Но Баркли так и не пришел, и я, как видите, остался жив. Джули вскоре заснула, утомленная вином, сгруппировавшись в жалкий комок плоти на краешке диванчика. А я сидел в углу, борясь со сном. Всю ночь мы «просекались в зелень». Похоже, тут было шоу похлеще, чем у цыгана. К тому же, кому-то в голову пришла мысль проветривать помещение. Из растворенного окна хлестал ветер, развевая мои волосы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6