Александр Лекомцев.

Качиакта



скачать книгу бесплатно

Прощай, Анюта!

Перед глазами путника стоял образ, дорогой его сердцу и до гробовой доски милый ему. Достаточно на секунду замедлить шаг и прикрыть глаза – и она, вся перед ним, маленькая, тридцатилетняя красавица, блондинка от рождения. Нет, не жена, не любовница, не знакомая… А вот его доченька, которой он отдал всю свою жизнь, и ни разу не пожалел об этом. Анна, Анюта, Аннушка, Анечка, Аня…

Правда, злые языки, не иной раз, вешали на неё всех собак, говорили, что заносчивая и… злая. За что же такую, милую и хорошую упрекать в том, в чём она не грешна? Да, конечно же, немного Аня была горделива, спесива, самонадеянна… Но, скорей всего, потому, что знала себе цену. Поэтому к окружающим, к тем, от кого не имела ни какой пользы, относилась высокомерно, с гонором. Ему, отцу, приходилось часто защищать свою доченьку от таких вот оскорбительных нападок, даже физически. Умел пока.

Теперь же он остался один. Точнее, один на один с огромным и неуютным миром, который смотрел на него, как, почти что, на муравья, на букашку. А как ещё смотреть теперь было окружающим-то людям на него, Прохорова? Но для них, кто его, вроде и понимал и, будто бы, сочувствовал, подобное событие являлось ординарным явлением. Ни он первый, ни он последний…

Чего уж там греха таить, в России по всяким разным причинам бездомных, нищих, бродяг, бичей и бомжей ныне становится всё больше и больше. Не простых потерянных людей, а превращающихся в невидимок. Потому, что когда они становятся таковыми, их уже никто не видит… в упор, не замечает. Их просто нет потому, что… быть не может. Не должно быть – точка! Но ведь они есть. И если бы их насчитывалась, всего лишь несколько сотен тысяч, а то ведь несколько миллионов. Статистика, правда, противоречива, но… как есть, так и есть. Всё новые и новые страдальцы по разным причинам пополняют ряды бомжей, в буквальном смысле слова, лишних людей, которые или просто устали бороться за своё существование, или не привыкли к такому, не виданному и не очень понятному для них социальному раскладу.

Пусть мир людей разделился ныне в России на счастливых и невезучих. Пусть! «Но зачем же бороться за собственное существование, когда надо просто жить?». И всё! Радуйся солнечному свету, если он есть. Когда же и светило не ласкает лики человеческие приветливыми лучами, то стоит довольствоваться тем, что имеется. Да и не по-божески получается – бороться. Ведь сопротивление и даже заступничество за ближнего и дальнего – уже, получается, грех, ибо кто-то будет непременно побеждён тобой. Возможно, им окажется и самый близкий для тебя человек, причём, ни в чём не повинный.


По железнодорожному полотну, октябрьской осенью, уже не молодой бродяга шёл с тяжёлым и уже изрядно потёртым рюкзаком за плечами на Восток России новоявленный бомж Прохоров. В вечерней мгле, в бича, обросшего густой рыжей бородой, разгулявшийся и озверевший таёжный ураган безжалостно швырял не пригоршни, а цветистые охапки кленовых листьев. Идущий слышал, как трещали стволы деревьев, а некоторые из них падали недалеко от насыпи, покорно и безропотно переходя в мир иной.

У них, у деревьев, тоже есть свой рай и ад, и грешны они… по-своему. Но то ведомо, в данном случае, только им, представителям не только флоры. Они, вероятней всего, тоже разумны и, по-своему, счастливы и не совсем. Скорей всего, и фауна от неё он отстаёт.

Сырой, невидимый, мощный, безжалостный ветер не стонал, не рычал, он надрывно выл в телеграфных проводах, которые были протянуты от деревянного столба к точно такому же столбу. Они уже ни одно десятилетие стоят здесь, по обеим сторонам Восточносибирской железнодорожной магистрали. И как обычно, есть два пути: один – вперёд, в будущее; а другой назад, в прошлое. Но чаще всего, у бродяг к минувшему все пути отрезаны раз и навсегда. И они, изгои не только родных и близких своих, но и единого человеческого общества, всех времён и народов, понимают, что перемен к лучшему не ожидается. Да и большинству из них и не нужны всякие и разные перемены. Ни к чему себя баловать и злить остальных.

А столбы телеграфные не просто стояли, а наблюдали за тем, сколько и когда пройдёт по шпалам новоиспечённых путешественников, ставших таковыми по воле злого рока, из былой уютной обители в совершенно новый и непредсказуемый мир опасностей, тревог, неверия и полных разочарований и огорчений в их никчемной жизни. Сказать, что мир жесток, вместе с его «рулевыми», чинушами и ворами в законе, по судьбе и по жизни – это ничего не сказать. Поэтому Захар Алексеевич Прохоров и чаще всего в дороге не подавал голоса – не бормотал ничего себе под нос, ни на кого не роптал, и даже не пел. Он угрюмо шёл туда, на Восток, где его никто и нигде не ждал. И путь свой тяжкий путь из небольшого западного города России Луговск он начал ещё в мае, ибо знал, что зимой нелегко будет продвигаться в сторону Великого Тихого океана.

Почему он шёл именно туда, для него оставалось загадкой, непостижимой тайной, которую он и не брался, не пытался раскрыть. Зачем себе голову ломать? Надо идти – вот и всё! А то именно, что осталось навсегда за его спиной, уже не принадлежит ему, а лишь памяти его, горячей, обожжённой невзгодами, обидами и полным недоумением по поводу того, что произошло с ним.

Ветер усиливался, поэтому шагать по шпалам становилось всё тяжелее и тяжелее. Рваные штаны и штормовка пузырились на Прохорове так, как будто паруса фрегата, помятого безжалостным штормом. Что касается кепки, то она давно уже была сорвана вихревым потоком и унесена в один из глубоких оврагов, в самую низину горного участка железной дороги.

Путник, то и дело сходил с железнодорожного пути на край гравийных скатов чугунной дороги, пропуская встречные и попутные поезда – грузовые, и пассажирские. Товарных проходило больше. Они нужны были тем, кто от имени не условного, а конкретного народа, продолжал грабить страну и за так продавал по бросовым ценам всё то, что ещё осталось на земле России и в её недрах. Дано же благословление «свыше» избранным «предпринимателям». Так почему бы ни снять последнюю шкуру с таких вот бичей, как Прохоров.

Во все века разбойникам на больших дорогах приходилось зачастую грабить и нищих. Такое действо обязательно, уже только для того необходимо, чтобы утвердиться им, «радетелям за свободу народа» в данной жизни на… пятьсот лет вперёд. Правда, так не бывает, особенно, в России. Такой вот суровой ментальности страна. Каждая сестрёжка получает по серёжке… Пусть не сразу, но получает. Утверждаясь, хищник, чаще всего умело прячет собственную волчью пасть и окровавленные клыки если не под овечьей маской, то под «благими намерениями», смешными, нелепыми и… дикими.

Всё для бандитов происходит, как нельзя, лучше. Они напялили «законодательно», на полных лохов, на овец этакие… образные волчьи шкуры. Впрочем, подобных, «прикидов» самых натуральных, настоящих хищников довольно много осталось на поруганной земле (и в ней) после бандитских разборок, и вот теперь «мелкие, простые людишки», потерявшие самые элементарные права… щеголяют в таких шкурах. Они – не лояльные граждане и даже… экстремисты. А вот те, кто вгоняет в гроб не сотни, а многие миллионы людей, белые и пушистые. Полномочным представителям голи перекатной даже кажется, что они свободны, когда критикуют поступки какого-нибудь важного господина из бывших… товарищей или зоновских граждан.

Но тем-то по барабану пустые затеи «ничтожных низов», бунтующих на коленях. До фонаря! Пусть про них смерды, то бишь ряженные в волков, овцы, произносят шёпотом и невнятно то, что желают. Никто не услышит, да и слушать не станет пустое блеянье. Да и такая гласность на руку разбойникам, ибо она-то им и позволяет очень часто чужое, народное объявить своим, личным. Свобода ведь! Кто успел, тот и съел.

Об этом сейчас вдруг стал думать Прохоров, да порой и произносить мысли вслух. Устал он от долгого пути, вот и уже начал говорить… Даже спорил с кем-то не видимым, горячо возражал ему… Но ведь не понимал, что в его-то личной беде совсем не виноваты те, кто не очень-то и думал, то есть переживал за судьбы народных масс. Его ведь из собственной квартиры выгнал не премьер министр России, а родная дочь, милая Аннушка. Впрочем, нет, он, родной отец не очень доброго создания, не мог называть даже сейчас, в трудное для него время, свою дочурку… невоспитанной. Может быть, она справедливая? Или не совсем? Но она… хорошая.

Просто чего-то девочка недопонимает. Да и, может быть, он вот сам во многом виноват, не сумел сделать её жизнь счастливой и радостной. Не научился воровать и грабить, брать взятки… Остался человеком… старой формации.


Анюта запросто полгода назад сказала ему:

– Папа, ушел бы ты от нас с мамой. Нет от тебя толку никакого…

– Куда же я пойду, доченька? Родственники мои, почти все перемёрли… Да если уж я тебе с матерью не нужен, то… кому-то и подавно, будто кость в горле.

Прохоров с некоторой надеждой посмотрел на свою жену, сухонькую женщину, ставшую в последнее время очень суровой. Но жалости или участия к своей судьбе не прочитал в её маленьких и злых глазках. Ведь он почти тридцать лет прожил вместе с этой женщиной, и ведь многое доброго и даже материального в их совместной жизни создал своими, собственными руками. Пусть не всё так блестяще получилось, как у других. Но зато ведь, они теперь не на улице. Да и не так бедны, как многие. Теперь его жена Вера Григорьевна предприниматель, имеет частное ателье и пару магазинчиков. Ведь когда он работал, сумели же, как-то, подкопить денег для таких вот надобностей.

– Нашу трёхкомнатную квартиру делить бессмысленно,– как бы, со вздохом сказала ему Вера Григорьевна.– На мои деньги не рассчитывай! Всё в дело пойдёт. Да и ты здесь, Захар Алексеевич, не причём. Сам понимаешь, Анна, скоро замуж выйдет…

– Как же не причём! Ведь я и главным инженером одно время работал на заводе металлоконструкций. Да ведь в Луговске меня многие знают.

– А что толку? Тут почти каждый каждого знает. Многие делали вид, что тебя уважали. Что сейчас? Тебя с треском с завода не вышибли за… вздорный характер,– ухмыльнулась Вера Григорьевна.– А дочери нашей Анюте строить жить надо. Ты ведь отец… понимаешь. Не хвост собачий.

– Ничего не понимаю! – Откровенно признался Прохоров.– Да и за кого она-то выйдет? Ведь с её… характером и поведением…

– Я то, папаня, выйду… за кого-нибудь, пусть за Мишку или Владимира Петровича… Петрович вот он – человек, свою квартиру обязательно детям оставит и жене. А ты… Ты лучше о своей шкуре сам теперь заботься! Надоело нам с мамой тебя кормить!

– Шкуре?! Да я, всего-то, три месяца не работаю… в силу обстоятельств. – У Прохорова глаза чуть не выпали из орбит.– И такое ты, Аня, говоришь, не очень хорошее, о родном отце? Чем же я тебе помешал в жизни-то?

Печальные очи Аннушки тоже своеобразно среагировали на ситуацию. По её щекам покатились горючие слёзы. Откровенные, идущие от души. Если, конечно, она таковую имела. Здесь его, Захара Алексеевича, явно перестали понимать. Что не уважали и раньше, он знал, но терпел… Ради того и терпел, чтобы у Ани, дочки его, был отец, а не какой-нибудь там… балбес из местной секты йогов… с чётко выработанной забугорной программой. Возможно, все беды в его семье и шли от местного ашрама.

Ведь в их подмосковном городке прочно обосновался сплочённый коллектив граждан, объявивших себя представителями седьмой или восьмой человеческой расы. Бесподобный и наглый народец… Впрочем, не все из них таковые. Большей частью среди «избранных» люди потерянные и зомбированные… оттуда, из-за бугра. Давно уже ведь земная теология стала одной из сфер политического влияния и негативного воздействия на массы. Так на всей Земле-матушке.

Конечно же, Прохоров понимал, что при такой вот страшной ситуации ему нет смысла оставаться здесь. Надо уходить, а то ведь доведут или до сумасшедшего дома, или до гроба. Смерти он не боялся, а страшился вечной разлуки с ними, с родными. В частности, с милой Аннушкой. Бедная доченька. Несчастная его… девочка Аня. Тяжело ведь ей в жизни придётся. Ничего не умеет делать, к мужскому полу не равнодушна… до патологии. Не разборчива и не воспитана с юных лет. Его упущения, потому что больше слушал, чем говорил. Не давали ему особо то и рассуждать. Только сейчас он это понял в дороге, которая вела в никуда.

Как же Аня будет существовать на земле, в городишке, богом забытом, без него, без родного отца? Ведь живёт только мечтами, в которых одно желание: стремительно разбогатеть и сделать свою жизнь райской. Но ведь характер у неё – не сахар. Даже получается, что нет никакого характера. Сплошная истерика и уверенность в том, что ей все и всюду должны.


Прохоров отчётливо сейчас вспомнил, как страшно и обидно ему стало в тот миг, когда он понял, что не нужен он своей Аннушке. Жена уже не в счёт… Он тогда, в момент озарения, за несколько дней перед уходом из родного дома, сел однажды на стул в прихожей и с жуткой, неуёмной грустью обхватил голову руками.

В тот же вечер он напился с горя… и высказал своей супружнице всё то, тогда о ней думал и знал, что он теперь о ней думает. Он совсем недавно сообразил, что был всегда для своей или частично своей второй половины, всего лишь, временной отдушиной. Чего-то и когда-то с каким-то мужичком не срослось, а вот её… вечная любовь к тому незнакомцу и осталось. А Прохоров так, временно… Теперь пню придорожному понятно, что его, как бы, вторая половина от суровой целомудренности не страдала. Ему иногда некоторые… намекали на это, но он смеялся. Потешными ему казались такие вот посторонние намеки.

Но Вера Григорьевна терпеливо ждала момента, когда, пусть под старость лет, но самостоятельно встанет на ноги и найдёт себе постоянного кобеля двуного. Пусть за деньги, но найдёт. Такая вот странная и особенная была у неё симпатия к Прохорову, состоящая из врождённой и частично приобретённой… ненависти.

Теперь, наконец-то, она добилась своего… оперилась почти что, за счёт его стараний. Начинала уже не очень активно, но в ново-русских числиться. Какие-то лекции читала в народе платные, имела пару магазинчиков, ателье по пошиву одежды для женщин. Столько долгих и серых лет прожил он с паучихой и так ни в чём до конца не разобрался. Но бог с ней-то! А как же дочь, Аннушка, его кровиночка? Почему и когда же он успел стать для неё врагом?

Ведь и не таких отцов любят. За примером далеко и ходить не надо. Вера Григорьевна, чёртова жена, так беззаботно и откровенно любила и теперь обожает своего покойного папеньку, совсем не положительного человека. Нет! Не обо всех умерших следует говорить только хорошее или скромно молчать.

Вот и нашёл в себе малую толику смелости Прохоров под хмельком открыто сказать, Вере… не верной и подлой, что её покойный папа, которого она боготворила, был не совсем добрым человеком. Жил за счёт матери-старухи, у которой перед её смертью отобрал всё – и дом, и сбережения денежные, и потом не пустил на порог собственной квартиры, доставшейся ему чужим потом, материнским. Добрые люди… приютили старушку. Сестре собственной ничего не дал. Странная семейка. Жуткая! А ведь у этого негодяя имелось несколько квартир… Всё, что смог, к своим рукам и прибрал. Великовозрастный сосунок. Да и алкаш беспробудный. Честно сказать, по всем параметрам, не совсем порядочный человек.

Но вот умер. А ведь нельзя таким вот людям, вообще, уходить в мир иной, ибо там ничего их хорошего не ждёт. Не верил Прохоров, что подобных субъектов Господь прощает за их грехи или за то, что они в каждую свободную минуту в церковь бегут… помолиться. Разве Всевышний с великой радостью благословляет на очередные грехи детей Дьявола? Нет! Убийцу даже проще Всевышнему простить, нежели полного подонка. И вот теперь открылось Захару Алексеевичу самоё страшное, именно то, что и жёнушка его выбрала путь сволочной, и он никогда не замечал её грехов. Может быть, не хотел… замечать.

Ну, ладно. Бог ей судья или кто-то другой… Но ведь доченька его тоже явно пошла, что называется, по «женской линии». Умела «благодарить» за добро тех, кому обязана и кто не в состоянии был ответить на её «концерты» наглостью, чванством, высокомерием… жесткостью. Что уж тут судить и рядить. Люди всё подмечают… А он, Прохоров, слеп, и поныне не верит тому, что произошло. Его предали самые родные и близкие, те, в ком он души не чаял. За что-то обиделись на него? Но за что, он так и не смог постичь, и не в состоянии этого и теперь. Времени обдумать случившееся имелось предостаточно. Уже почти полгода шёл он в сторону Тихого Океана, живя на случайные заработки во время коротких остановок в городах и весях. Ведь не дурак, а понять не может, что с ним произошло и почему.

Что он, эгоист жуткий или алкоголик? Да, нет же. С любым поспорит и докажет, что он нормальный мужик. Только вот, правда, не везло ему в жизни последние несколько лет. Никто на нормальную работу не брал, не уверен в себе был… Да и не требовались в его городишке инженеры-технологи по обработке металла, он, в частности. Многие предприятия развалились или превратились в склады. Жулики активно начали заниматься куплей-продажей. Его на работу не брали. Возраст не юный… Да и слишком честен, что во взоре его читалось. Кому ныне такой вот рудимент нужен? А жена только надсмехалась над ним. Да и просто ей так было поступать, ибо доходы она уже… делала не кое-какие, но пока не мощные. Одним словом, «бабки» имела.


Но вот он, наконец-то, шагая по шпалам, перестал тонуть и копаться в собственных кошмарных мыслях, выскочил из них, как от страшного пекла. Но не потому, что не мог привыкнуть к постоянному терзанию. Дело заключалось в другом. Он поймал себя на том, что не говорит вслух, а кричит. Ведь на его зычный голос стало отзываться здешнее горное эхо. А ведь долгое время в пути молчал, почти ни о чём и не думал.

Понятно, что Прохоров знал, где сейчас находится. На Урале или чуть дальше, уже не Европе, а в Азии. Какая разница? Железная дорога продолжала вести его вверх, в горы, где, возможно, суждено было Прохорову выжить или подохнуть, подобно немощной бродячей собаке. Да один ли он такой? Много в Мире подобных ему. По самым и разным причинам… Открылась страшная правда, обнажилась истинная суть многих двуногих мерзких тварей, которые себя за сверхлюдей и поныне считают, за простых каких-то особенных, дворян новоявленных, внезапных графов и князей. Подлецы сняли маски, чтобы потешиться над теми, кого они если ещё до конца не уничтожили, то пытаются довести до гибели.

А ведь и он, Прохоров, тоже негодяй, если разобраться. Ведь в наследство доченьке своей Аннушке ничего не оставил, денег не скопил… Да и можно ли было попридержать, когда его жутко загадочная супружница всё заработанное умела превращать в грязь и хлам. Как-то ещё ведь умудрилась в предприниматели выбиться. Не без помощи и самой настоящей местной секты, разумеется. Где-то там их «богиня», в Англии, а щупальца свои разбросала по всему белому свету. Но за всё «блага» отпущенные таким, как Вера Григорьевна, полпредами иностранных бесов, потом придётся платить… Впрочем, может быть, он, Захар Алексеевич, в данном плане чего-то недопонимает. Пусть мужик с высшим образованием, но прост, открыт и наивен. Времена ведь иные настали, а с ними, откуда-то, не только узурпаторы появились, но и новые пророки и даже… боги.

Разве ж он не заботился о жене и дочери? Ведь Захар им даже борщи варил, ибо они, ни мать, ни дочь, не желали уметь делать даже самых простых женских дел… Не обращал Захар внимания на некоторые насмешки в его адрес со стороны. Дескать, подкаблучник и семейный раб. Полагал, что ему просто завидуют. Не прав был. Оказалось, что люди сочувствуют ему… своеобразным способом. Ладно, что есть, то и есть. Ничего уже у него теперь и не было и нет. Ни-че-го!

Как же он, Прохоров, не понял смолоду, что попал в скопище тварей, нелюдей, для которых остальные человеки не существуют? Надо было бежать сразу же от такой вот «тихой» любви сломя голову. Да она ведь, Вера, никогда и не говорила ему, что любит его. Молчала. Скрывала вечно свои женские «загадки». Да он и не спрашивал. Полагал, что любит, но, как-то, по-своему сдержанно.

– Ведь ты бы своего папашу, Вера, никогда бы не стала выгонять из его же собственного жилья, да и своего тоже? – Прохоров снова ушёл в собственные воспоминания. Тогда он решительно налил себе в рюмку водки.– Ведь не стала бы ты гнать в неизвестность этого не очень, прямо скажем, хорошего человека? Отец, всё же. Хотя, он ведь тебе ничего и не оставил, а многое имел. Всё твоёй сестре младшей. Продуманной… Она тебя кинула. Да и мамаша твоя тоже никогда не думала о тебе. Никогда!

– Не твоё дело! Как ты смеешь так вот говорить о моём отце, пьяная сволочь? – Завопила Вера Григорьевна.– Караул! Убивают!

– Никто тебя не убивает,– тихо ответил Прохоров.– Мне многое не понятно. Я не могу постичь, почему сейчас и Анюта выгоняет меня из собственного дома? Неужели, она монстр, которого ты родила… Не понимаю… Моя ведь кровь. И за что же? За то, что я только и жил ради неё и тебя.

Из соседней комнаты выскочила его доченька и бросилась с кулаками на отца. Она тоже кричала, что и её убивают. Он оттолкнул её. Анна театрально упала, предварительно отбежав в коридор, к дивану. Туда было мягче…падать.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2