Александр Лядов.

Лучше лизнуть, чем гавкнуть (сборник)



скачать книгу бесплатно

© Лядов А. С., 2017

© ООО «ЛИТЕО», 2017

От автора

Признаюсь: я учился и оканчивал среднюю женскую школу.

Почему вы улыбаетесь? Что вас удивляет? Время послевоенное. Обучение было раздельным, но в нашем украинском городишке мальчиков оказалось очень мало. На целую школу не хватало. Поэтому нам повезло – с юных лет мы были окружены женским вниманием. Но при выдаче аттестатов об окончании школы руководство не знало: как записывать, где мы учились? Например: «Лядов Олександр закiнчив жiночу середню школу»?

Негоже… И нас оставили мужчинами, сделав прочерк вместо слова «жiночу». А аттестат с одной стороны был на украинском языке, с другой – на русском.

В дни, когда решался вопрос нашей ориентации, я прочёл книгу одного юмориста, который рекомендовал вести записи увиденного, услышанного, тронувших душу событий, эпизодов, интересных встреч с людьми разных возрастов, судеб и характеров, а также фиксировать смешные выражения и словосочетания. Я внял его совету. Так начались мои заметки на страницах тетрадок, блокнотов, отрывочных листов. Возникали они бессистемно, с надеждой на их пригодность в будущем. После школы поступил в престижный по тем временам Московский институт стали. Провинциальный мальчишка попал в разнородную, бурлящую студенческую среду, где рядом с такими молокососами, как я, сидели и аккуратно конспектировали лекции, жили в одной комнате общежития участники войны. Насыщенная культурная жизнь в столице с посещением театров, музеев, кино, различных выставок, с одной стороны, и менее культурная, но тоже жизнь – рестораны, девушки, стаканчики гранёные, «стиляги», с другой – всё это щедро способствовало не только моему становлению, но и наполнению записных книжек.

Всю жизнь буду помнить одного пожилого профессора. Небольшого роста, худенький, в пенсне, из когорты старых интеллигентов. Заходя в аудиторию, он говорил, порой забывая:

– Прошу садиться, госпо… товарищи.

И я сочинил:

 
«Хотелось бы добиться мне
Того, что дедушка в пенсне».
 

По-детски наивно, правда? После окончания института по распределению был направлен на производство, на один из крупных заводов чёрной металлургии Украины. Это была уже совсем другая территория, с иным климатом и людьми, иным отношением к жизни, культуре, с русско-украинско-белорусско-грузинским говором и матом. Со своими понятиями касательно того, «что такое хорошо и что такое плохо». Со стойкой любовью к выпивке, желательно с хорошим закусоном. С одеждой, которую эксплуатировали до полного износа. Но главное – с неистощимым юмором, несмотря на постоянно возникающие проблемы.

 
«Я в этом жизненном огне
Не видел дедушек в пенсне».
 

Записи бросались в большой коричневый фибровый чемодан. Где-то прочёл:

 
«В эпоху кошёлок, торб и авосек,
В толчее ватников и кацавеек,
Фибровый чемодан был гостем,
Аристократом среди плебеев».
 

Порой решал: «Нужно использовать содержимое “аристократа”».

И каждый раз откладывал. Находил причины. Успею. Нет, вру. По требованию партийных или профсоюзных деятелей в местной заводской или областной печати появлялись мои «шедевры» о могучей силе рабочего класса и неутомимой производственной деятельности наших сплочённых коллективов под руководством партии и правительства во имя торжества коммунизма.

 
Нам ценно всё, что выдумкой добыто.
Нам ценно всё, что сделано тобой.
Копилка бережливости открыта.
Внеси в неё, товарищ, опыт свой.
 

Или:

 
Товарищи! Всюду намеченной цели
Достигнем в труде благородном своём.
Добъёмся, чтоб качество наших изделий
Вместе с количеством шло на подъём!
 

К сожалению, это не помогло нашей экономике.

Несколько раз открывал фибровый чемодан – свалка! Ведь всё это надо разобрать, систематизировать с учётом непрерывного потока текущих наблюдений. Медленно, очень туго шёл процесс приведения в порядок содержимого чемодана. А на горизонте уже появились цвета пенсионной радуги.

 
Какие были заботы?
Жизни главные версии?
Дом – работа, дом – работа.
И… – «вы на пенсии».
 

А что я буду делать на «заслуженном отдыхе»? Землю обрабатывать на дачном участке? Не люблю. Дети и внуки далеко. Ругаться с женой? Не привык.

Но в жизни всегда есть место… неожиданным поворотам. Перестройка. Переломка. Переделка. Переездка. И принимаем непростое решение – отправиться к детям в Америку. В аэропорту пограничник при досмотре поинтересовался:

– А что в этом чемодане?

Я не был готов к такому вопросу.

– Да… тетрадки… записки…, – как-то робко ответил я.

– Что в этих записках, тетрадках? Откройте.

Пока он перелистывал страницы блокнотов, я успокоился. В них вся прожитая жизнь. Контры и самиздата нет. А пограничник внимательно читал запись в одном блокноте и неожиданно сказал:

– Это правильно.

Я посмотрел, что ему понравилось. «Кукушка, кукушка, сколько мне осталось жить? – А с кем?»

– Проходите, – улыбаясь, сказал страж. Таможенник с чувством юмора – согласитесь, нестандартно. Прибыли в Новый свет.

Появилось у пенсионера свободное время, возможность разобраться в записях о прошлом, осмыслить день сегодняшний и, главное – подготовить и предложить на суд читателя книгу.

В этом мне помогли замечательные художники-юмористы М. Беломлинский (Нью-Йорк) и Евгений Кран (Тюмень), которые проиллюстрировали рассказы. За что им Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Тот пограничник, его оценка и улыбка укрепили желание поведать об услышанных мной репликах, выражениях, суждениях, частушках, автором которых был не я, а неунывающие «представители рабочего класса, крестьян и интеллигенции». Мне всегда ближе замечать смешное в людях, ситуациях. Основой для рассказов, стихов, записей, реплик послужили реальные люди, факты и события.

 
Бог людям разум, юмор дал.
Я слушал. Видел. Записал.
 
Александр Лядов

Глава 1. В душе не остыло то, что было

Праздничный выговор

Время – Хрущёв. Целина. Кукуруза. Работаю на металлургическом заводе.

Прозвучала сирена. Ночная смена закончилась. Расписался в производственном журнале: «Смену сдал – смену принял» – и собрался идти домой. Устал, потому что сразу после вчерашней ночной смены ходили на праздничную демонстрацию в честь Великой Октябрьской социалистической революции. И запомнился этот праздник мне, тогда ещё молодому специалисту, на всю жизнь.

Неожиданно по цеховой громкоговорящей связи услышал:

– Мастер смены Рубин, зайдите к начальнику цеха. Повторяю. Мастер смены Рубин, зайдите к начальнику цеха.

С чего бы это? Наверное, из-за вчерашнего праздничного шествия.

– Заходи. Нача-а-альник и парто-о-орг те-е-бя-я ждут, – растягивая слова с улыбкой пролепетала всезнающая секретарша Марина. – Начальник злой, предупреждаю.

– Спасибо, родная, порадовала… Можно?

– Можно, можно, даже нужно, – пробасил начальник цеха Валуев.

На силу голосовых связок он не жаловался. Умел их продемонстрировать. Человеком был неординарным. Прошёл всю войну. Партизанил в лесах Белоруссии. Потерял полруки, носил протез. Был, мягко говоря, строг, но справедлив. Ценил юмор. Горько шутил: «Наград у меня много. Образования мало. Правда, у нас руководить можно и без него. Нужно иметь полголовы и два языка. Вместо диплома у меня глотка хорошая».

Цеховая кличка – «Партизан». Он и в цеху проводил оперативки нестандартно. Постукивал протезом по столу, на котором по тем временам укладывали стекло. Нередко, когда бывал недоволен, если кто-то напортачил, он возбуждался, постепенно повышал свой громовой голос, а в конце гневной тирады бил по столу кулаком, то бишь протезом. Стекло – вдребезги. Это означало, что оперативка закончилась, а провинившемуся премии не видать.

Однажды, после очередного разноса, Валуев грохнул по столу протезом, но стекло не разбилось. Тишина. Валуев и все присутствующие с непониманием и удивлением уставились на стол.

– Это… это… Что это? – как-то тихо спросил он.

– Так это я поменял стекло, Николай Михайлович. Плексигласом называется, – бодро ответил заведующий хозяйством в цехе.

Начальник внимательно посмотрел на него, на стол, снова зло на завхоза.

Тот как-то съёжился.

– Новые материалы. Экономия, – всё тише и тише произносил завхоз, не зная, что будет дальше.

– Бездельники! Не дают нормально работать, – уже как-то добродушно закончил «Партизан» под общий хохот.

Я часто вспоминаю его, когда посещаю рестораны высокого класса, с культурным обслуживанием, уютной обстановкой, тихой музыкой и вкусными блюдами, вежливыми официантами и официанточками… В те годы подобных заведений было мало.

Как-то раз наша небольшая делегация прибыла в столицу по производственным вопросам. Вечером Валуев предложил пойти в один из самых шикарных ресторанов.

Сначала нас не хотели пускать, поскольку по одежде, говору, по манерам опытные стражи сразу поняли, что мы из провинции. После коротких переговоров (показали документы – два ветерана войны) нас всё-таки пропустили. Публика – в основном иностранцы.

Подошёл молодой официант:

– Что желаете? – и начал записывать «пожелания» из блюд, названий которых мы никогда прежде не слышали.

Единственный напиток, уверенно нами названный, был «четыре по сто пятьдесят». Он ещё не закончил записывать, кто что изволит, когда в зал вошла группа иностранцев в военной форме и расселась за приготовленные для них столы.

Увидев их, официант буквально изменился в лице, на котором появилось такое угодническое, такое рабское выражение, что мы все улыбнулись, а он, обращаясь к Валуеву как к старшему, дрогнувшим голосом произнёс:

– Простите, пожалуйста, к нам прибыла делегация во главе с немецким генералом. Я сначала их обслужу, – он показал рукой на вошедшую группу, – а потом подойду к вам.

Лицо шефа стало буквально наливаться кровью, оно было не просто злым, а звериным.

– Что-о?! – и, стукнув по столу кулаком, громовым басом он заорал. – Сначала ты обслужишь генерала? Да я этих генералов с пятнадцати лет с автоматом гонял, а на своей земле в очереди буду стоять?

Официант замер, побледнел и не знал, как поступить. В зале все повернули головы, не понимая, что происходит. Мы начали успокаивать Валуева, что было непросто.

Тут же возник администратор:

– В чём дело?

Официант молчит. Валуев стиснул зубы. Тогда я тихо разъяснил, что случилось.

Реакция была мгновенной:

– Уважаемый Николай Михайлович! Вас немедленно обслужат.

– Нет! Пусть он обслужит, – и пальцем показал на бледного официанта.

– Нет возражений, – и, обращаясь к официанту, строго приказал. – Обслужите, как положено. А впредь, думайте, когда говорите.

Молодой официант принёс заказанные блюда, графин с водкой, а в конце ужина разлил по фужерам грузинское вино.

– Так… мы не заказывали, – робко возразил кто-то из нас.

– Это от администрации. За мою бестактность. Извините.

Итак, захожу в кабинет, сажусь. Напротив меня парторг. И я как-то сразу подумал: какие же они разные! Начальник – высокий, крепкий, с широким лицом, быстрой реакцией на происходящее, неравнодушный. А парторг – невзрачный, небольшого роста, с невыразительной физиономией и тихим голосом. И кличка у него была – «Недокат», то есть бракованный, недокатанный, «недоделанный» – так его окрестили острые на язык работницы цеха.

– Ну, рассказывай о своих подвигах.

– А в чём дело? План мы сегодня выполнили, даже перевыполнили, пятьсот тонн арматуры прокатали, травматизма нет.

– Так это сегодня, а вчера? Недопили или перепили? Что вы там творили на демонстрации? Революционеры. А травматизм бывает не только физический, но и это… гм… Какой бывает? – он посмотрел на парторга.

– Идеологический.

– Вот! Понял?

Я понял. Я сразу всё понял. Вспомнил, что пели, но решил не сдаваться.

– Не знаю, о чём вы.

– Разъясни этому непонятливому, – велел Валуев парторгу и кивнул на меня.

– Позвонили из парткома завода, а им звонили из городского комитета партии. Сказали, что при прохождении вашей колонны… – парторг поднял свои пустые глаза на начальника.

– Нашей колонны, – зло уточнил Валуев.

– …при прохождении нашей колонны на демонстрации перед трибунами громко прозвучали оскорбления в адрес руководителей партии и правительства. Я спросил, в чём это выражалось? Они ответили, что антисоветчину не повторяют. Требуют разобраться, очень строго наказать виновных. Очень строго. Очень. И доложить.

– Вот так, ува-жа-емый мастер. Доработались. Вашу мать… Довоспитывались.

– Николай Михайлович, я за воспитание не отвечаю.

– Заруби себе на лобном месте. Ты – мастер! И в смене отвечаешь за всё – от сдачи металла до сдачи донорской крови… За всё. Понял?

– Понял.

Настроение падало.

– Та-ак. Иди готовь приказ о наказании Рубина, со строгим выговором, – сказал Валуев парторгу.

– С какой формулировкой?

– Что? – взорвался Валуев. – Я тебе ещё формулировки писать буду? Кто за воспитание отвечает? Ты! Я ещё подумаю, кого наказывать. Приказано – иди выполняй.

– Хорошо, Николай Михайлович, – спокойно ответил парторг, как будто это его не касалось, и вышел.

Пауза.

– Докладывай, что там было.

Молчу.

– Не прикидывайся дурачком. Я должен всё точно знать. Сопротивление бесполезно.

– Отработали ночь, собрались все вместе, «разогрелись» чуть-чуть. Нет, правда, чуть-чуть, Николай Михайлович. Нормально прошли по намеченному маршруту. Организованно, с плакатами. Своевременно и громко кричали «Ура!», «Да здравствует!», «Пусть крепнет!», «Слава! Слава! Слава!»… Вы в голове колонны, мы за вами.

– Я смотрю, ты весельчак. Ну-ну. Трепись дальше. Только покороче.

– Дошли до трибуны. С песнями, танцами, частушками. Как всегда. Трибуна невысокая, от нас недалеко. Там руководство машет всем ручкой, улыбаются. Вы же нашу крановщицу Катю – певунью знаете?

– Знаю, кто ж её не знает. Матом пропоёт – заслушаешься…

– Она всю дорогу всех веселила. Коля-резчик на гармони, кепочка набекрень, а она с платочком, пританцовывая, девка молодая, смачная, а голосина посильнее вашего…


Рис. М. Беломлинского


– Ты по делу говори, не увиливай. А про смачную – после работы.

– Есть! Возле трибуны разошлась. Видно, мужики на трибуне её возбудили… Катюху не удержишь – и выдала несколько частушек. Они услышали и улыбаться перестали, это я заметил. А что ей сделаешь? Рабочий класс, гегемон, ему всё прощается.

– Ему, может, и прощается, а тебе нет. Тебе артистом быть. Распустили всех. Какие частушки?..

Молчу.

– Пой, я тебе говорю!

Молчу.

– Пой, я тебе приказываю!

«Партизан». Деваться некуда.

– Она разные пела. Но они хмурыми стали после этой:

 
Полюбила б я Хрущёва,
Но боюся одного,
Что висит заместо члена
Кукуруза у него.
 

Валуев так громко расхохотался, что в дверь заглянула перепуганная Марина.

– Закрой дверь и никого не пускай. Да… Мудрый у нас народ! Это ж надо. Прямо в десятку. Ну, ладно, топай. Отдыхай. Если посадят, то мы тебе от цеха собрание сочинений партийных классиков сообразим. А Катя-смачная передачи будет носить. С частушками. Раньше бы за такое…

На следующий день на доске приказов по цеху я прочитал:

«За низкое проведение работы по поднятию до высокого уровня политико-воспитательной работы среди трудящихся мастеру смены Рубину А. С. Объявить выговор.

Начальник цеха Н. М. Валуев»

Слова «строгий» в приказе не было.

Синие птицы на красном рояле (или день заказов)

Москва. Восьмидесятые годы. Проектный институт.

– Если бы хоть кто-нибудь знал, как мне всё это осточертело, – Юрий Петрович посмотрел на лежащие у него на столе исписанные листы бумаги с расчётами, потянулся и решил размяться. Вышел в коридор и медленно направился к лестничной площадке, где всегда можно было поговорить с курящими коллегами «за жизнь», хоть сам он не курил. В свои пятьдесят лет Юрий Петрович был физически крепок, умён, а самое главное, за что его ценили друзья и сотрудники, обладал неистощимым чувством юмора.

Как он сам говорил: «Это единственное, что у меня неистощимо».

Неожиданно из последней двери коридора вышла и быстро двинулась ему навстречу Зинаида Сергеевна. Юрию она не нравилась. Его ровесница, но некоммуникабельна и всегда неопрятно одета.

– Куда летим, Зиночка?

– От тебя подальше.

– Понятно… А я думал, за заказом.

– Что? – Зина остановилась как вкопанная. – Сегодня дают заказы?

Юрий, заложив руки за спину и не оборачиваясь, молча продолжил своё движение и свернул на лестничную площадку. Зина резко развернулась на сто восемьдесят градусов и ещё более стремительно пошла к себе в отдел.

Со стороны Юрия Петровича это была очередная импровизация. Он слыл мастером розыгрышей и весёлых провокаций.

– Привет, аксакалы! Чьи косточки перемываем? – спросил он курящих.

– Сегодня одна сенсация – директор руку сломал.

– Какую?

– Правую.

– Так ему и надо. Он этой рукой в прошлом месяце нам премию не подписал.

Всем эта логика понравилась.

Пока обсуждали другие темы, заметили, что произошло какое-то изменение в спокойном обычно ритме. Особенно много стало проходить с этажа на этаж женщин с обеспокоенными лицами.

– Что случилось? – спросили у одной.

– Заказы должны давать.

Мужчины сразу же погасили свои папиросы и поторопились в свои отделы. Все, кроме улыбающегося Юрия Петровича.

– Юра, ты не знаешь, где Рая? – спросила руководитель группы, когда он вернулся в свой отдел, – ты же с ней вась-вась…

– Нет. А что случилось?

– Все ждут, заказы давать будут, а её найти не могу т.

– По неполным, но абсолютно точным данным, сегодня утром эти заказы были распределены между дирекцией, партийной и профсоюзной организациями, и, по слухам, профсоюзная Рая получила за это однодневный отпуск, ибо «профсоюзы – школа коммунизма», – на полном серьёзе отчеканил Юрий Петрович очередную выдумку и решил для себя, что он сегодня славно поработал и день прожил не зря.

Но ещё более интересным продолжением этой истории, в результате которой весь институт полдня не работал, стал эпизод с главным инженером Сергеем Сергеевичем Кротовым.

В разгар поисков Раи ему позвонила жена:

– Серёжа! Девочки позвонили мне. У вас сегодня заказы будут. Возьми колбаски, шпроты, и что там будет вкусненького. В субботу у Миши день рождения. И не забудь заехать в школу за Маришкой.

– Галя! Пусть Рая позвонит или зайдёт ко мне, – сказал Кротов секретарше.

Только что закончилось совещание. Он встал, прошёлся по кабинету, сделал несколько приседаний, подошёл к окну, начал отжиматься от подоконника, глядя на улицу, на гастроном, который был на противоположной стороне, на людей, идущих через перекрёсток, и увидел Раю, которая как раз выходила из гастронома с тяжёлыми сумками.

– Галя! А кто сегодня заказами командует?

– Сергей Сергеевич, сегодня никаких заказов нет.

Он посмотрел на часы.

– Вызови машину. Мне за дочкой заехать надо. Вышел из кабинета, на мгновенье остановился, улыбнулся и сказал:

– Передай Рае, что в рабочее время ходить по гастрономам не положено, тем более что из моего окна всё видно.

– Я передам… Но если честно, то там сегодня давали мясо, яйца и масло… Она и мне взяла.

Что он мог ответить?

Уже в машине вспомнил запись одного партийного работника о шести противоречиях социализма:

1. Безработицы нет, а никто не работает.

2. Никто не работает, а планы выполняются.

3. Планы выполняются, а в магазинах ничего нет.

4. В магазинах ничего нет, а холодильники полны.

5. Холодильники полны, а все недовольны.

6. Все недовольны, а голосуют за.

Подъехали к детской музыкальной школе, где училась дочка.

Старое, невзрачное здание, никогда не ремонтируемое, поскольку каждую пятилетку власти обещали построить новое.

«Храм искусства», – подумал Кротов. Он редко заходил внутрь школы, а ждал дочь на улице. Но сегодня приехал рановато и решил побывать в атмосфере высокого искусства.

Зашёл в помещение, медленно двинулся по коридору. Мимо него в каком-то хаосе сновали дети, проходили взрослые с озабоченными лицами, со свёртками и сумками в руках. Обычно в это время занятия ещё не заканчивались, было пусто, и только музыкальные звуки заполняли пространство.

Кротов остановил девочку постарше и спросил, что происходит. Она на него внимательно посмотрела и ответила:

– Пройдите в актовый зал, – и показала в конец коридора, – там идёт награждение наших учителей.

Кротов открыл дверь, вошёл в зал с небольшой сценой, присмотрелся и… остолбенел. На сцене стоял ослепительно… красный рояль. На этом ослепительно-красном рояле лежали ослепительно-синие, тощие с перьями куры. К роялю из зала по очереди подходили преподаватели и «награждались» курицей, завёрнутой в газеты «Советский спорт», «Известия», «Правда», «Труд», «Искусство» и т. д. и т. п.


Рис. Е. Кран


На Кротова это произвело ошеломляющее впечатление. Особенно после того, как на сцену поднялась немолодая женщина, подошла к роялю, на мгновенье замерла и тихо произнесла: «Какой ужас!» – и услышала в ответ, в спину: «У вас извращённый аристократизм».

«Это что-то новенькое в определении аристократизма», – подумал Кротов. Он смотрел на стоящих и сидевших преподавателей. В основном это были женщины и мужчины из поколения старых аристократов, воспитавшие немало выдающихся музыкантов с мировым именем, гордость страны, которые обучали своих учеников не только музыке, но и манерам, грамотной речи, общению с людьми. И родина «щедро» платила им синими птицами.

Самое пикантное Кротов услышал от друга, который приехал к нему в гости, а жил сам далеко от благополучной Москвы, и с которым он, Кротов, поделился впечатлениями за бутылочкой хорошего виски.

– По поводу кур… Тощие, синие, с перьями – это были наши куры, экологически чистые, и сейчас таких купить – считай, тебе повезло. У нас продают надутых, покрашенных розовой краской кур, как с открытки. Наши коты таких кур не едят, а гоняются за синими, тощими, без накачки растворами.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3