Александр Калинин-Русаков.

Бессовестное время



скачать книгу бесплатно

– Какой нож? Не было никакого ножа, показалось кому-то.

Неуёмный был у Кольки характер. Второй раз его собрались посадить за то, что рыбинспектора через прогон пропустил. Дело было на реке. Промышлял народ рыбку, да не простую, а нельму, муксуна, стерлядку, а то и самого осетра. Около реки мужик никогда не пропадёт, если он мужик, конечно. Только рыбу особо ловить не давали. Для того рыбнадзор имелся. Рыбнадзор на реке – это тебе не шутки, у него тоже наганчики имелись, да и под статейку могли спокойно подвести. Все порядочные районные рыбнадзоры, перед тем, как идти в рейд, тихонечко так, деликатно шепнут нужному человеку, чтобы ждали в деревнях гостей, и порядок. В нужное время мужики все по домам, снасти спрятаны. А чтобы всё взаправду, оставят несколько старых ловушек. Кому положено, их найдут. Работа проделана, обнаружено то и то, в таком-то количестве. Отрапортуют начальству, и все довольны. Они ведь тоже люди и понимали, что без реки люди не выживут, голодать начнут. Только появился у них новенький. Нахрапистый такой, ушлый, а сам конфискованной рыбой через свояка приторговывал. Его даже в инспекции побаивались, инспектора водку с ним пить опасались. А уж мужикам от него совсем житья не было… Только выйдут на реку, снасти выберут, а он тут как тут. И что характерно, очень уж любил пистолетиком размахивать. Однажды мужиков с реки под конвоем привёл, как арестантов. Одно слово, беда от него, сил нет.

Поймал он тем вечером Кольку с Петрухой на реке. Сам в беговых салазках, налегке. Конь хороший, сбруя добрая.

– Стоять! – команда для мужиков знакомая. Ну и пошёл налим под корягу. Сосчитал он всю рыбку, снасти в кучу побросал, опись, как положено, протокольчик. Получите, не балуйте, подпишите и так далее.

– Да пойми ты, дома есть нечего, – начал Колька по-хорошему.

Но инспектор уже разошёлся.

– Рыбу конфискую, снасти тоже! Все вы тут хапуги. Только и смотрите, как трудовой народ обобрать да самим нажиться.

Наган достал, размахивать начал. Колька тем временем дорогу ему к нарте с рыбой взял да и перегородил. А тот аж визжит:

– Отойди, скотина, именем закона! Всех в карцере сгною! Вши тифозные!

Словечки всем хорошо знакомы, чувствуется, откуда такая закалка.

А сам с наганом так и прёт на них. Тут Колька ему фигу под нос-то и сунул. Попробуй, мол, пройти, посмотрим, как получится… Тогда инспектор, не задумываясь, хрясть рукояткой нагана Кольке по виску. Колька сразу даже не дёрнулся, промолчал, наклонился не торопясь, кровь снежком утёр, потом разогнулся, посмотрел в упор на обидчика, да цоп его в охапку.

– Петруха, вяжи ему ноги…

Петруха быстренько стреножил его и с удовлетворением хмыкнул.

– Готов…

Прогон из лунок ещё не вынули. Прогон – это веревка, продёрнутая подо льдом, чтобы перетягивать снасти из лунки в лунку.

– Вяжи его за ноги к прогону покрепче, – не унимался Колька.

Да так подо льдом любезного, аккуратненько, чтобы не сорвался, и перетянули.

Лунка от лунки недалеко были, десятка два шагов, к тому же мороза в тот день не было, градусов двадцать пять, не более. Весна, можно сказать, после вчерашних сорока. Рыбинспектор, естественно, охладился, стал гораздо спокойнее и больше уже не шумел. Колька с Петрухой его под белы рученьки в салазки, шубой заботливо накрыли, наганчик в карман шубы положили. А перед тем, как отправить погреться, Колька наклонился к нему и что-то очень доходчиво и быстро объяснил, а потом переспросил:

– Всё понял, гражданин начальник?

– П-понял, п-понял, – стуча зубами не то от холода, не то от страха, ответил тот.

– Тогда давай повеселей, второй дом от дороги видишь. Там отогреют, если хорошо попросишь.

Может, кто и видел чего, может, рыбы рассказали, как подо льдом встречались с рыбнадзором, только про случай этот вскоре стало известно всем. Ожидали, что Кольку с Петрухой непременно заметут. Время шло, а органы не шевелились, заявление в милицию не поступало. А потом – бац! – и уволился этот самый инспектор. Интересно знать, какое такое волшебное слово сказал ему тогда Колька?

Однако ближе к осени Кольку всё равно посадили. Насобирал он на току, под веялкой, мешок отсева для поросёнка, понёс вечерком да и попался. Районные проводили рейд по сохранности зерна. Отсев он и есть отсев – шелуха, больное зерно, мятое. Те, кто работал на току, обычно брали, ничего. Только в этот раз дело дошло до суда. Отсев превратился в сортовую пшеницу, а Колька – в подсудимого, причём конкретного. Дали ему немного, три года. При отце народов за мешок зерна, как он проходил по делу, стрельнуть могли, а это так, пионерлагерь. Кольку на зоне звали не иначе как Рыбнадзор. В авторитете ходил.

* * *

Ребячья жизнь, тем временем, текла по своим неписаным законам. Так же, как и все, они бегали смотреть ледоход. Потом сломя голову неслись в клуб, чтобы узнать, привёз ли дядя Толя, киномеханик, кино? А если привёз, то как называется фильм, и не сломался ли движок, который крутит динаму. Кино привозили редко, ломалось оно часто, однако народу в клубе набивалось «под завязку». Не то, что сидеть – стоять было негде. Мальчишек дядя Толя пропускал без денег. Это означало, что их лежачие места располагаются на полу, перед экраном.

Вообще кино бывает двух видов. Интересное, значит военное или про шпионов, и неинтересное – это когда про любовь. Особенно Сашка любил смотреть киножурнал «Новости дня», где за спинами всяких секретарей партии можно было рассмотреть настоящую жизнь, не ту, которая в кино. Можно было увидеть высокие белые дома из кирпича, автобусы, легковые машины, поезда с вагонами, в которых можно спать и ехать одновременно.

Вчера в посёлок каким-то образом заехал настоящий грузовик. Он был зелёный, с блестящими боками, запахом бензина, масла от горячего мотора и чёрной резиной на колёсах. Незнакомый запах висел над железным чудом, нежно обволакивая его со всех сторон. Сашка долго не мог с ним расстаться, трогая машину за бока, протирая пальцами пыльные стекляшки лампочек, вдыхая окружающие его непривычные запахи. Он долго сидел возле грузовика, пока не вышел водитель в вылинявшей гимнастёрке. Машина ожила, заурчала и, громыхая разбитым кузовом, тронулась. Она, наверное, могла уехать по тракту далеко-далеко, даже в другой город, ведь она была вся из железа и с большими резиновыми колёсами. Какое-то время Сашка, задыхаясь, бежал за ней следом, потом остановился, сел на обочину и горько задумался. Он думал про то, как повезло людям, которые живут в больших городах, ездят на автобусах, поездах или даже летают на самолётах. Они ходят по красивым улицам, на которых нет грязи и луж, а дети их бегают не босиком, а в сандалиях или ботинках. Иногда в кино показывали даже другие страны, где росли пальмы с орехами величиной в Сашкину голову, а по пальмам прыгали обезьяны. Здесь тоже росли орехи, только кедровые, а по деревьям прыгали белки, соболя и куницы. Где-то там было так жарко, что некоторые люди ходили загоревшими дочерна. Они смотрели на Сашку какими-то другими глазами, улыбались сахарными улыбками, разговаривали на чужом языке. Сашка чувствовал во всём происходящем какую-то изначальную несправедливость, однако поделать с этим ничего не мог. Он часто размышлял над тем, что бы такое сделать, чтобы всё это изменить? Хотел даже убежать, но потом передумал. Мать с отцом и Генка будут горевать, да и дедушка с бабушкой тоже. Хорошо хоть оставались поселковые мальчишки.

Друзей было четверо – Сашка, Витька, Костя и Мишка. Мишкина семья появилась совсем недавно. За что их сослали – никто не знал. Всем было ясно – за то, что всего лишь еврей, но точно знали, что откуда-то с юга. Пацаны завидовали Мишке. Ведь он видел, как растут на деревьях яблоки. Мало того, он даже ел их. Мишка много рассказывал, как они лазили в сады, набирали полные рубахи яблок, как ели их до отвала. Но когда он начинал рассказывать про абрикосы и персики, которые растут прямо у дороги, мальчишки ему снисходительно говорили:

– Моня, хорош заливать, так не бывает. Разве что в сказках или кино.

Моней его называла мать, только им больше нравилось Мишка, привычней как-то. У него были ещё две сестренки, одна старшая, а вторая совсем малая. Нищета в семье была полная. Когда их привезли на поселение, стояла зима. В доме, который им отвели для жизни, не было ничего. Голый стол да лавки в углу. Деревянные нары они застилали одеждой, в которой ходили по улице, под ней же и спали. Печка стояла холодная, едой в доме не пахло. На паёк им выдали немолотое зерно. Они его парили на костре во дворе и ели. Такая еда хорошо убивает голод, только от неё пучит до боли в животе. Сашка про то знал хорошо, сам не раз пробовал. Пытались они печку хворостом натопить. Только где взять тот хворост. Зимой без хороших охотничьих лыж в лесу шагу не ступить, снегу по горло. А откуда у них лыжи? Да на них ещё ходить надо уметь. Дрова, к тому же, сами чудесным образом не появляются, их по весне заготавливать надо.

Народ быстро прознал такое дело… Целый день несли им всё, чем могли поделиться. Кто подушку, кто пальтишко ребячье, другие – платок какойнибудь, одеяло, посуду. В доме наконец-то тарелки и ложки у всех появились. Дед Матвей полный воз дров свалил у ворот, мужики рыбы разной собрали несколько мешков, дичи мороженой. Стала семья потихоньку оживать. На щеках у ребятишек даже румянец появился. Только мужики головами качали…

Отец Мишкин был из той породы, когда на словах и говорит правильно, и рассудительностью не обижен, а уж какой начитанный… Вот только руки у него росли совсем не так, как надо, и не оттуда. Ничего у него не получалось: ни на рыбалке, ни на каком другом промысле. Всё из рук почему-то валилось. Если брал он в руки топор, значит, что-нибудь разрубит, в лучшем случае сапог, если косу – обязательно порежется, если будет садиться в лодку или за борт – свалится или воды черпанёт. Определили его истопником в школу. Он то натопит и трубу закрыть забудет, холод в классах стоит, как на улице, то закроет раньше времени, после чего все ходят с больными головами. Летом с мальцами на прорыве окушков да чебаков ловить пристрастился. Вообще-то с удочками по деревне бегает малышня, а вот чтобы взрослый мужик с удочкой – это примерно то же самое, что без штанов пройтись. Срам да и только. Поселковые похохатывали над ним, но не бросали, делились, помогали. Они на таких за свою жизнь насмотрелись.

Эти горемыки обычно после первого этапа уже не поднимались, оставаясь в пересыльных бараках. Там и умирали целыми семьями. Бывали этапы, когда на начале было три сотни, а приходили на поселение человек пятьдесят. Поселение – это место, где нет домов, где один топор на пятерых и двуручная пила на десятерых. Такая вот изощрённая форма человеческой селекции.

Мишкиному отцу со странной фамилией Левит и всей его семье повезло. Времена нынче наступили полегче, да, к тому же, народ вокруг обжился. Просто так помереть не дадут, хотя сдуру или по неосторожности это здесь запросто.

Жена у него была под стать самому Изе. Звали её Фаина, а чаще – Фаня. Сколько они жили в Новом селе, она за водой на реку с бидончиком ходила. Бабы ей уже и вёдра дали, Сашкин отец коромысло смастерил. Только она всё равно с бидончиком не расставалась. Говорит, что на коромысле с двумя вёдрами тяжело слишком. А поселковые бабы закинут коромысло с полными вёдрами на плечо, да ещё в руку ведёрко подхватят для равновесия и шагают себе с реки, смеются, новости деревенские рассказывают.

* * *

У взрослых свои заботы, а Сашке со вчерашнего дня не давали покоя накопившиеся за последнее время вопросы. Весь вечер он нетерпеливо ёрзал, потом всё же не выдержал.

– Мам, скажи, а вот Мишка и Моня – это одно и то же?

– Так человек, я так понимаю, один и тот же – Мишка? – удивлённо посмотрев на него, ответила мать. – Я ведь тебя тоже могу по-разному называть.

– Ты можешь. Только все говорят, что он еврей.

– Ну и что это меняет? Он ведь твой друг?

– Конечно друг.

– Ты когда под лёд в ручье провалился, тебя кто вытаскивал?

– Мишка с Витькой.

– Ты вот представь… Когда-то давно на всей земле было всего два человека. Потом от них родились другие, потом ещё. Сейчас людей на Земле много, но все они, получается, между собой родственники, то есть братья.

– Значит, мы с Витькой и Мишкой братья?

– Получается, что да.

Такой поворот дела явно устроил Сашку. Второй вопрос тоже давно не давал ему покоя.

– А вот правду говорят, что Ленин нацмен? – сказал он и, втянув голову, хитро посмотрел на мать.

– Кто тебе такое сказал?

– Вовка Пыркин.

На поселении жили две чувашские семьи с несчитанным количеством детей. Фамилии у них были как на подбор: одни Кутькины, вторые Пыркины. Держались они всегда какой-то своей стайкой, не перемешиваясь с местными. Были они нищие и вечно голодные, но не жадные, только какие-то уж слишком стеснительные и тихие.

– Ну и что тебе сказал Вовка? Какой национальности Ленин?

– Сейчас вспомню. А, а… чуваш, кажется, как Вовка.

– Нет у Ленина национальности.

– Тогда кто он?

– Ленин.

– Тогда не пойму, зачем он всех в ссылку сослал? Церковь развалил, а батюшку заставил навоз из коровника вывозить?

Мать остановилась, поставила чугунок на остывающую печку и, тихо вздохнув, села напротив. Она пристально смотрела на него, не зная ответа. Пока мать раздумывала, что сказать, Сашка, поняв, что сморозил не то, решил задать вопрос попроще.

– Вот ещё скажи мне. Если в нашей деревне живут сосланные, то получается, что мы тоже ссыльные, и дедушка с бабушкой тоже, и тётя Тая, и дядя Федя, и дядя Вася?

– О, господи… – только смогла выговорить мать.

Стукнула в сенях дверь. Это пришёл Генка. После ужина он всегда делал уроки. Сашка слушал, как потрескивает фитиль керосиновой лампы, скрипит перо. Голова его всё ниже и ниже клонилась к столу. Он не заметил, как щека его неслышно коснулась клеёнки, глаза сладко закрылись.

На другой день отец взял его с собой на рыбалку проверять фитили. Фитиль – это ловушка для рыбы. Озеро было совсем недалеко. Летом оно светилось выпуклым синим глазом среди изумрудного поля. При восточном ветре трава начинала перекатываться волнами. Тогда казалось, что гигантский синий глаз плывёт навстречу изумрудным волнам. Цвет воды, в зависимости от времени дня, погоды, менял оттенки от голубого до фиолетового. Называлось озеро просто – Круглое.

Иртыш сегодня был похож на серого в яблоках скакуна, который, после долгой зимы выскочив из стойла, не хрипел, не бил копытами мёрзлую землю, а, лишь жадно хватая подвижными ноздрями воздух нового дня, нетерпеливо вставал на дыбы, восхищённо всматриваясь в бесконечный простор, который небеса бросили к его ногам. В беспокойной воде проплывали последние одинокие льдины, корни деревьев, брёвна, обломки строений.

Сашка любил, когда отец брал его с собой. Отец обладал удивительной способностью объяснять простыми словами сложные вещи. Например, почему летает самолёт или работает мотор. Сломанная ива лежала на берегу ещё с прошлого наводнения. Снег вокруг неё оттаял, кора нагрелась на солнце.

– Давай, Сашка, отдохнём.

– Давай.

Иртыш, оставаясь на первый взгляд неподвижным, плавно менялся под сопровождение шума волн, которые неотступно бились в берег.

– Так о чём ты вчера мамку про Ленина спрашивал?

– Да хотел узнать, он русский или нацмен?

– Ну и что мама сказала?

– Она сказала, что он Ленин, только это я и сам знаю.

– Правильно она сказала.

– А ещё я хотел спросить: мы в ссылке живём или нет?

– Ты вот сам подумай, – начал не спеша отец. – Если мы с тобой жили бы в ссылке, то выходить за пределы посёлка нам было бы запрещено. Только мы с тобой спокойно вышли, наловили карасей и сейчас вернёмся.

– И даже можем куда-нибудь уехать? – спросил Сашка и внимательно посмотрел на отца.

– Конечно, можем.

– Тогда давай летом поедем куда-нибудь, всё равно куда.

– Давай, после сенокоса.

– А куда поедем?

– Можно, например, в Тобольск. Я тебе Кремль покажу.

– Так Кремль в Москве.

– В Тобольске тоже есть Кремль, не хуже московского.

– Точно поедем?

– Точно. Только давай договоримся, что ты про национальность Ленина, ссылку и прочие вещи больше ни у кого спрашивать не будешь. Пусть это будет наш секрет. Про секрет, сам понимаешь, ни с кем разговаривать нельзя.

– И с пацанами?

– И с пацанами.

– Всё, обещаю, ни слова. А на чём мы поедем?

– На пароходе.

– На большом?

– На самом большом, двухтрубном.

Они ещё какое-то время молча сидели на берегу, смотрели, как на гигантской панораме вечернее солнце раскрасило в медный цвет остров среди реки, остатки позднего снега, ветки жёлтого тала. Дятел настойчиво барабанил в высохший тополь, синички копошились на протаявшей земле. Весна…

– Пойдём, Сашка.

– Можно я санки потащу?

– Давай.

После рыбалки Сашка должен был, как всегда, отнести свежей рыбы тёте Фане, которая целовала его в лоб и просила передать «спасибо для родителей». После – к дедушке с бабушкой, потом к остальным соседям. Темнело. Варнак провожал его до дома. Он гордо бежал впереди, облаивал пустые ворота, встречных собак и, казалось, даже саму темноту. Перед калиткой Сашка обнял его и крикнул:

– Беги домой.

Варнак ткнул его мокрым носом в щёку и вскоре растворился в спускающейся с небес темноте.

* * *

Все ждали, когда появятся первые судёнышки, и они не заставили себя долго ждать. Как только фарватер проставили бакенами, река ожила. Зашлёпали колёсами чумазые буксиры, на которых можно было рассмотреть людей на капитанском мостике, корме или над раскрытой решёткой машинного отделения. Всех их звали одним именем – «пароходские». Буксиры в Новом селе останавливались редко, разве только порожние, снизу. Они, как правило, ненадолго притыкались носом к крутому берегу, после чего пара бойких бабёнок, сбежав по шаткому трапу, отправлялась по деревне прикупить молока, сметаны, кусок сала, зелени, картошки. Мальчишки были тут как тут, но на буксир заходить им родители категорически запрещали. «Пароходские» – народ чужой, держаться от них надо на расстоянии и не мешаться под ногами. Мужики, те, что жили неподалёку, собирались на берегу не спеша. Они перекидывались с речниками негазетными новостями, толковали за жизнь. Бабы тем временем решали хозяйственные дела.

Семья на буксире – дело обычное. На корме висят пелёнки, ребёнок бегает, обвязанный за пояс верёвкой, как баранчик на привязи. Длина верёвки – до борта. По-другому нельзя, свалится малец. Так и живёт семья на буксире. Железо кругом, машина стучит в переборку сутками, а они счастливы, детей рожают. Хотя и на поселении детей меньше не рождалось. Происходило это всё наоборот и вопреки всем жизненным тяготам. Соскучился народ жить по-настоящему: с любящими жёнами, неугомонной детворой, незатейливым огородиком под окнами.

Вслед за буксирами по реке начинали идти пассажирские пароходы. Они шли, гордые своими названиями, белоснежными бортами, стройными рядами иллюминаторов, высокими мачтами в разноцветии огней. Звуки проходящего парохода, музыка на палубе, прогуливающиеся дамы в шляпках представлялись Сашке чем-то неземным.

Ночью огни проходящих белоснежных красавцев освещали крутой берег, лица мальчишек с восхищёнными глазами. Уверенный бас гудка летел поверх смоляных волн и, ударяясь о кручу, ответным эхом перекатывался от одного берега к другому.

Мальчишки, едва завидев пароход, спешили, кто раньше угадает название.

– Это какой идёт?

– «Москва», конечно.

– Да нет, это «Победа».

– Как бы не так, «Победа» двухтрубный.

– Ты посмотри, наклонилась на левый борт.

– Точно «Москва».

Каждый пароход издалека имеет свои отличия. «Москва», например, имела крен на левый борт, а у «Фёдора Шаляпина» дым был беловатый и труба со скосом. Если над капитанской рубкой надстройка, это точно «Лев Толстой». Большие белые пароходы останавливались крайне редко. Для этого надо было на первом повороте снизу разжечь костёр и махать чем-нибудь белым.

Такой пароход увёз однажды Костю и всю их семью. Им разрешили уехать насовсем. За несколько дней до отъезда Сашка с удивлением узнал, что Костя, оказывается, и не Костя совсем. Он на самом деле литовец, и зовут его Кястас, а отца его зовут не дядя Ваня, а Йонас, и мамка его не тётя Аня, а Олдона, и что у них есть своя родина, которая называется Литва. Сашка пытался понять, каким образом дедушкина коса, которая называется литовкой, связана с Коськиной родиной. И ещё он никак не мог понять: как это так – уехать навсегда. То есть, они уже больше никогда-никогда не увидятся. Ни Коська, ни Сашка с этим были не согласны. Они поклялись землёй, что когда будут большие, обязательно найдут друг друга. Все последние дни они разлучались лишь на ночь. И только когда пароход, оповестив тяжёлым басом округу, дал задний ход, они вдруг поняли, что всё это случилось, и действительно навсегда. Оба горько заплакали. Шлёпали лапти колёсника, вспенивая студёную воду вдоль бортов, Сашка видел, как Коська ткнулся носом в плюшевый жакет тёти Ани. Слёзы размыли реку, пароход, дым из трубы. Сашка, всхлипывая, спрятался от печальных событий под перевёрнутую лодку. Там было одиноко и тихо. Он уснул и оттого не видел, как долго ещё вся деревня махала платками вслед пароходу, как мальчишки, стараясь не отставать, задыхаясь, бежали вдоль берега. Поселенцы были рады за эту литовскую семью. Праздник поселился в каждом доме. Всем не верилось, что, наконец, можно уехать самим, без конвоя, без сопровождения. Они вдруг почувствовали, что проклятая ночь заканчивается.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное