Александр Феденко.

Частная жизнь мертвых людей (сборник)



скачать книгу бесплатно

Вечером он укладывался в лоно фантазий, лежал в нем, вдруг подскакивал и, не просто пригладив, а тщательно причесав редкие волосы головы и выровняв лицо потягиванием его за щеки, бежал на службу и два часа стоял под дверьми, дожидаясь, пока откроется контора, затем взбегал по лестнице, садился и ждал.

Афродита Кузьминична вплывала, и наступал рассвет, жизнь возвращалась к Владлену Филейкину, подмигивая ему полной глубокого дыхания грудью.

Несомненно – с тех пор как Афродита Кузьминична стала загадочно улыбаться Филейкину и дышать в его сторону, многое в ней переменилось к лучшему. Владлен Владленович перестал ходить на обед, рисовать графики и отчитываться по планам, которых более не составлял. Он сидел и любовался.

Афродита Кузьминична делала вид, что смущается, но совершенно не препятствовала созерцаниям Филейкина. Изредка она исподволь смотрела на него, Владлен Владленович никак не мог разобрать, что несет этот взгляд, – разное виделось в нем. То глаза ее наполнялись лаской и нежностью, да так, что Филейкину хотелось плакать и прижиматься, то сочувствием, то она вдруг скрывалась в себя, и Филейкин оставался в кабинете словно один. А порой в ее глазах со всей наготой полыхало такое откровение, что Филейкин чуть не скатывался в обморок от увиденного.

А вскоре он заметил, что Афродита Кузьминична терзается каким-то скрытым сомнением, словно хочет признаться ему – Филейкину – в чем-то, но не решается.

– Владлен… – начинала она неуверенно, – Владленыч…

– Да, Афродита Кузьминична? – лихорадочно откликался он.

– Я хотела бы… я… я должна, – она смущалась и увиливала к чайнику, – давайте пить чай, я варенье принесла.

В этой робости было что-то приятное для чувств Владлена Владленовича. Но неопределенность доставляла ему душевные неудобства, и они нарастали.

Однажды Филейкин решился. Он встал, надел новый, купленный накануне, кисломолочного цвета костюм и с букетом сирени прибыл на службу. Не оставалось никаких сомнений, что Афродита Кузьминична – самая безупречная из всех женщин. И Владлен Владленович готов ответить взаимностью и обоюдностью на ее чувства. Вот только слово «обоюдность» зазвучало тревожно, угрожающе. Филейкин осознал, что вовсе не знает внутренних чувств самой Афродиты Кузьминичны и, пресытившись волнением, решил открыться в собственных. Он сидел и ждал, когда распахнется дверь.

Она не пришла. Не пришла к началу службы, не пришла к обеду, и в десять часов вечера Филейкин заподозрил, что она, возможно, не придет сегодня вовсе, но не уходил.

Вдруг она заболела? – беспокоился Филейкин. Или у нее умер дядюшка в Торжке и вызвал ее срочной телеграммой? – обнадеживался Владлен Владленович. Или по канцелярской опечатке ее перевели в департамент учета мелкого рогатого скота и отправили в бессрочную командировку в Узбекистан? – доходил он до худшего из подозрений, дальше которого идти было некуда.

На следующий день Владлен Филейкин явился в отдел кадров и потребовал от сидевшей там Оленьки объяснений – куда она подевала Афродиту Кузьминичну.

– А вы по каким причинам интересуетесь?

– Как это – по каким? – растерялся было Филейкин, но тут же нашелся: – По тем самым! График плановой отчетности кто сводить будет?

– Ах, по тем самым? – странно усмехнулась Оленька. – А по тем самым ваша Афродита Кузьминична отбыла в декретный отпуск, о чем есть медицинская бумажная констатация.

Лицо Владлена Владленовича Филейкина смялось, сделалось белым и комковатым, как скисшее молоко его костюма.

– Неприлично говорить – до чего непривлекательное существо этот Филейкин, – выговаривала сама себе Оленька, глядя на медленно удаляющиеся неровные остатки его фигуры, – просто природное недоразумение, а не существо.

Про мечту

Иванов жил с мечтой.

Он никому не говорил, с какой, но все знали, что она у него есть и что Иванов спит и видит, как эта мечта сбывается. На самом деле он не спал – каждую ночь он ворочался в бессоннице, ждал, что вот-вот – и озарится фейерверком задернутый старенькими полосатенькими шторками небосвод его жизни. В общем, мучился страшно. Никакого житья ему с этой мечтой не было.

К нему приходил друг его – Петров – и удивлялся. Петров спал хорошо и удивлялся, почему Иванов спит из рук вон плохо, можно сказать – не спит вовсе. У Петрова к расцвету лет мечты совершенно не оказалось. Никакой, даже меленькой. И очень он любопытствовал: каково это – жить с мечтой, да еще и с такой, которая никак не сбывается и житие нарушает. И он упрашивал Иванова рассказать, хотя бы в общих чертах, о сути загадочного явления.

Но тот лишь вздыхал, тер муторным взглядом задернутый небосвод и говорил:

– Тебе не понять…

И еще раз вздыхал.

А однажды он так вздохнул, что задохнулся. Хорошо, что Петров заметил это и засветил ему, и спас увядающую жизнь верным ударом. И Иванов, то ли из чувства благодарности, то ли от ощущения безысходности, промолвил:

– Забирай ее, к чертям!

И бросил мечту под ноги Петрову. Петров взял ее, встряхнул от набившегося мусора, примерил – мечта села аккурат по фигуре.

И тут же исполнилась.

Петров даже насладиться мучительной несбыточностью не успел.

– И это все?

Иванов чуть не заплакал. Но от недосыпа его организм работал со сбоями, и слезы застряли на полпути. Петров хотел отдать мечту обратно, чтобы друг увидел наконец долгожданный фейерверк, но Иванов решительно воспротивился.

– Зачем она мне теперь – использованная?

Отвернулся от Петрова, чтобы не видеть его больше. И тут же уснул. И приснились ему раздвигающиеся полосатенькие шторки, но без фейерверка.

А Петров бродил и не знал, куда теперь девать чужую сбывшуюся мечту, тяготился пустой ношей.

Мимо шел Сидоров, человек потерянный и несчастный. Петров окликнул его.

– Эй, Сидоров, хочешь, мечту подарю?

– Кто же не хочет? Давай!

Петров подарил мечту Сидорову и сразу забыл про нее, и никогда не вспоминал, будто бы ее и не было, и пошел своей дорогой.

А Сидоров не знал, что мечта уже использованная, и жил с нею, и надеялся, что вот-вот…

Уляжется в кровать, мечтательно глаза уставит в ночное черное небо, пробормочет «скоро, уже совсем скоро» и, счастливый, уснет.

Так всю жизнь и прожил. Так и умер с надеждой и тихой улыбкой – скоро, уже совсем скоро…

Партия

Корешков и Петушков сели играть в шахматы в парке.

– Я все правила знаю, меня не обжулишь, – сказал Корешков и двинул пешку влево.

– А вы сильный игрок, – ответил Петушков, подставляя свою ладью под удар. И открыл иллюстрированный справочник дебютов для ролевых игр.

Корешков задумался. Пока он думал, пешки подкрались к белой королеве и на лакированном боку нацарапали «Вика шлюха».

Три белых офицера приволокли бубнового короля и вмиг стали красными.

Петушков заскучал, налил два стакана чудесного бургундского из алюминиевой банки и предложил Корешкову выпить за победу. Они выпили, закусили луком, и Петушков тут же скончался, поврежденный цианидом.

Черный конь забил копытом, бессердечно заржал, превратился в жирафа и откусил голову Корешкову.



Теряя голову, Корешков подпалил ладьи.

Сидевший на дереве ворон оглядел вылезшего на шум любознательного червячка и, прежде чем его сожрать, по-дружески спросил:

– Зачем нам правила, если у каждого своя партия?

Свидание

И все-таки она пришла…

Платон Иванович Охмуренков истомился и пригубил заранее.

Усадив Надежду Карловну, он наполнил бокалы.

– Вы такая… такая… – Охмуренков выпил.

Гостья благосклонно внимала, и Охмуренков осмелился:

– Необыкновенная!

Надежда Карловна тоже выпила.

– Какой вы, однако, волокита, Платон Иванович.

Охмуренков налил еще. Надеждой Карловной овладел душевный порыв, но она недооценила физические грани своей личности, и бокал вдребезги разметался по полу.

Платон Иванович было огорчился, глядя на полусухую, красную, с крепостью одиннадцать и пять маску зверя у ног своих. И от огорчения заступорился, что само по себе огорчило его пуще прежнего. Но вид Надежды Карловны, согбенно, на четвереньках, собиравшей осколки, привел его в трепет. И даже в неожиданные фантазии.

Он вообразил, как ползающая по полу богиня сейчас вскрикнет, уколов пальчик осколком стекла. А то и надрежет. И вздернет его с выступившей капелькой невинной крови. И Охмуренков схватит ее ручку с устремленным в потолок пальчиком. Нежно так схватит. И слижет эту капельку. Языком. Глядя в глаза, в ее полные признательности и нежности глаза. И магнетическое единение закрутит их, повалит, вдавит друг в друга…



Надежда Карловна со скрежетанием и хрустом вывалила осколки в помойное ведро. Платон Иванович посмотрел на пятно под ногами и полез на полку за новым бокалом. Нового бокала там не оказалось, и он достал граненый стакан, привычно дунул в него, протер и наполнил вином. Не говоря ни слова, они допили бутылку полусухого красного, крепостью одиннадцать и пять, и гражданка Иванова Н. К. ушла из квартиры Охмуренкова и больше в его жизнь не возвращалась.

Пирожок

Веня Пудиков купил пирожок с капустой и подавился.

– Сдачу не забудьте, – сказала продавщица, наблюдая, как он стремительно синеет. – Следующий.

– Какой-то эффект у ваших пирожков неположительный, – засомневался следующий. – Гражданин передо мной откусил и сразу посинел. Дефективный эффект.

– Это гражданин дефективный – подавился, вместо того чтобы кушать, оттого и синий. А пирожки вовсе не дефективные. Вкусные пирожки. Пирожки! Пирожки! Горячие пирожки! С мясом! С капустой!

Подошли любопытствующие, привлеченные судорогами Пудикова.



– Позвольте поинтересоваться, зачем гражданин на земле средь бела дня лежит? С какой целью?

– А он без всякой цели лежит. Пьяный он. Видите, как отчетливо посинел от бремени ежедневного алкоголизма. Водки попил, а закусить толком не успел. Пирожок надкушенный в руке держит.

– Если пьяный, то надо милицию звать. Они лучше знают, куда таких складывать.

– Не надо милицию, не пьяный он вовсе. Человек просто подавился, а вы на него наговариваете.

– Позвольте поинтересоваться, какой начинкой подавился гражданин?

– Капустной.

– Разве капустной можно так подавиться?

– Гляньте на его морду – такой кочан капустой не нарастишь.

– Это уж точно – мясными отъелся.

– Не в коня корм, – философски заметил прохожий в шляпе.

– Гражданин, позвольте поинтересоваться, вы каким пирожком так подавились?

– Зачем вы спрашиваете, когда он ответить не может?

– Почему не может?

– Не прожевал. Некультурно спрашивать, если кто не прожевал.

– Пусть знак подаст.

– Он и подает.

– Это не знак, просто гражданином агония овладела, вот и дергается без всякого смысла.

– Откуда вы знаете?

– Давеча одна вполне себе ничего дамочка компотом в столовой захлебнулась – так же дергалась.

– Позвольте поинтересоваться, компот из сухофруктов был или ягодный?

– Из моркови.

– Что ж это за компот такой – из моркови? Таким весьма неудивительно захлебнуться.

– Да уж, таким захлебнуться – раз плюнуть.

– Врет он все – не бывает морковного компота. Выдумал тоже – из моркови.

– А дамочка перед компотом пирожки не ела?

– Не знаю, не было мне интереса наблюдать за ней до того, как она захлебнулась.

– Может, она и не захлебнулась, а подавилась – пирожком, например.

– Да уж, пирожком подавиться – раз плюнуть.

– Что-то он притих.

– Вымотался.

– Этак он вовсе изойдет из жизни и издохнет.

– Издохнет.

– Да уж, нынче издохнуть – раз плюнуть.

Любопытствующие утомились глядеть на затихшего Пудикова и пошли дальше, жуя пирожки. А прохожий в шляпе даже философски наступил на Веню, отчего застрявший в горле кусок вышибся наружу.

Веня порозовел, отряхнулся и, забрав сдачу, пошел доедать пирожок и доживать вернувшуюся жизнь.

Монашка

Дождь закончился. Ночной воздух сделался прозрачен. Монашка сняла с себя мокрую одежду и принялась выжимать из нее воду. Белые груди причудливо засияли в холодном лунном свете.

Они напоминали пару покачивающихся полумесяцев – одновременно похожих и разных; то ли смотревших друг на друга, то ли отвернувшихся; усыпанных капельками сорвавшейся с неба влаги.

Монашка не замечала, что та, большая, луна, и миллионы вернувшихся после дождя звезд, и вся бездна мироздания отражаются в каждой из этих капелек, и что целая россыпь вселенных покрыла ее тело.

Совершенно голая монашка стояла под небом и дрожала от холода.

На нее смотрели сотни глаз – поляну, где она остановилась, заняло стадо совокупляющихся кроликов. Кролики разглядывали монашку и в порыве любовного экстаза мелко дрожали.

Так они и дрожали: замерзающая монашка и сто совокупляющихся пар кроликов.

Но монашка их не видела – все кролики были черными.

И в каждом из смотревших на нее глаз покачивалось два полумесяца, покрытых тысячами капелек, и в каждой капельке плыла бездна с миллионами звезд. И все вместе они дрожали от любовного экстаза и от холода ночи.

Монашка вдруг чихнула, капли небесной влаги осыпались с ее замерзающего тела на землю, и тысячи вселенных в глазах кроликов погасли.

Падение

До падения оставалось всего ничего.

Елизавета Алексеевна Беляшкина очень спешила на работу и поскользнулась. Но не упала. Только залезла ногой в лужу и забрызгала чулки. Везде, куда ни глянь, была слякоть. И даже трамваи, которые ходят по ровно положенным рельсам, и те обдавали мир чем-то мутным, скверным.



Когда Елизавета Алексеевна поднималась на третий этаж, навстречу выскочил стажер Пинчук, весь в пятнах, и она выронила из рук сумочку. Сумочка упала, вещички из нее вывалились прямо на затоптанные ступени. А Пинчук сразу убежал.

Артур Тигранович тоже поднимался по лестнице. Он увидел, как она собирает свое подмаранное имущество, остановился и переждал, наблюдая. А когда Елизавета Алексеевна выпрямилась и оглянулась, подмигнул ей.

Видевшая все Генриетта Петровна, тихо ступавшая за Артуром Тиграновичем, сказала Елизавете Алексеевне, что поступок ее безмерно дрянен и непристоен. И что, наверное, ее теперь уволят.

Елизавета Алексеевна весьма огорчилась. И потому целый день у нее все валилось из рук и падало. А когда вышла на улицу, повторно поскользнулась. И точно бы упала, но ее подхватил Артур Тигранович и не дал упасть.

Она испугалась и побледнела, но Артур Тигранович оказался исключительно почтителен и имел обходительность предложить подвезти ее на автомобиле.

А по-настоящему Елизавета Алексеевна Беляшкина упала, когда запуталась в своих чулках в гостях у Артура Тиграновича. И даже повредила себе ногу и тут же стала хромать. Артур Тигранович посмотрел на ее хромоту и сказал, что в таком виде ей лучше уехать. На трамвае. Увечным женщинам в его доме не место. А сам от всей этой негармоничности тут же уснул.

Елизавета Алексеевна вернулась домой в своих обляпанных чулках и с сумочкой. Муж ее, Андрей Михайлович Беляшкин, сидел с очень зеленым лицом. Потому что за час до этого почувствовал себя совершенно неблагополучно, когда с потолка упала тяжеленная штукатурка и поцарапала ему голову. Он натер голову зеленкой. И сам весь измазался.

Бездуховность

Бездуховность окружающего мира утомила Прохора Блудодеева, и он понес свет истины заблудшим братьям и сестрам по разуму – не предвидя новых пришествий, сам взялся спасать мир от тьмы.

Слава богу, мир изобиловал грешниками, так что трудностей в поиске спасаемых Прохор не испытал. Он зажег свечку, вышел с ней к людям и тут же, в парадной, наступил на постороннее падшее тело. Падшим телом оказался известный алкоголик Остап Пенный.

Блудодеев осмотрел его с высоты трезвости и поводил свечкой перед багровым носом в целях просвещения. Остап на свет не откликался, и Прохор прочел ему, все в тех же целях, лекцию о пагубном воздействии пьянства на человеческий мозг, душу и другие части физиологического естества. Когда свечка догорела, Блудодеев умолк.

Остап, не покидая принявшую его твердь, высказался вслух наперекор услышанному, в том смысле, что скверно обхамил матом Прохора Блудодеева и даже плюнул на него снизу вверх, но преувеличенно оценил свои способности, вероятно, вследствие уже состоявшегося наступления деградации мозга. Испытав неуютность и объяснив ее присутствием Блудодеева, Остап вдруг поднялся, резво дал в ухо Прохору и, не устояв перед искушением упасть вновь, загремел вниз по лестнице, выполз из дверей и чудно завалился обсыхать в палисаднике, прогреваемый умилившимся от такой картины полуденным солнцем.

Рассмотрев в случившемся пробудившуюся тягу к свету, Прохор Блудодеев благостно хмыкнул, осторожно потрогал ухо и, рассовав по карманам сразу дюжину свечей, уверенно понес очищающий огонь к истомившимся по спасению людям, заранее предвкушая обильную жатву.

Сразу за палисадником две грешные натуры – Хмуряков и Жмуряков – валтузили один другого по чужой морде, отчего морды имели вид неопрятный и неухоженный. Прохор испугался, что пламя их бессмертных душ вот-вот погаснет, залитое губительным гневом, и поспешно приступил к спасению. Иоанн Златоуст остался бы вовеки нем, когда б услышал проповедь Блудодеева, но две битые морды оборвали его на полуслове и, повторив по существу сказанное ранее Остапом Пенным, с двух сторон резво дали Прохору в ухо, Хмуряков – в левое, уже битое, а Жмуряков – в другое, но сильнее. И, обнявшись и придерживая друг друга, ушли прочь, сквернословя по пути. Но Прохору мешал разобрать их слова небесный колокольный перезвон, который он принял за знак состоявшегося спасения.



Воодушевленный успехами он двинулся дальше, тыча зажженным воском в темень окрестного человечества. Таков был Прохор – беспредельно переживал за душу каждого встречного проходимца. Проходимцы выслушивали прогноз серных проливных дождей, живописания адовых костров и сковородок, на которых грешники пеклись все равно что оладушки, и одни сразу, а другие погодя, давали Блудодееву в ухо, отчего небесный колокольный перезвон становился явственнее и убедительнее, нарастая то слева, то с обратной стороны.

Прохор Блудодеев зажег очередную свечку и увидал пред собою Элоизу Львовну Маринадову – известную кокотку, снискавшую окрест популярность порочного свойства. Порочным в Элоизе Львовне было все – она осмотрела Блудодеева порочными глазами, стоя на порочных ногах с голыми порочными коленями. Ноги стремились целиком вылезти наружу из-под порочного халатика, каждая пуговица которого выглядела порочно, а самая верхняя напряглась в привычном предчувствии и давно собиралась оторваться, не видя смысла в своих недолгих возвращениях в застегнутость, к тому же довольно изматывающих. И даже мороженная курица небесно-синего цвета в руке Элоизы Львовны, добытая неизвестно где и как, выглядела порочно и вызывала мысли, мешавшие спасению души.

Блудодеев завел привычный рассказ о дождях и гигантских сковородках, жаждущих принять в свой шкворчащий фритюр всю Среднерусскую возвышенность, но что-то пошло не так. Элоиза Львовна Маринадова не возразила ему матом и не двинула в ухо, отчего он впервые засомневался в собственных словах и погрузился в неуверенность. Поэтому позволил увести себя подальше от любопытных взглядов уже спасенных сограждан. Элоиза Львовна взяла его под руку и спросила:

– К кому пойдем?

Прохор, испытывая растущее беспокойство, предложил пойти к нему, надеясь, что родные стены укрепят его смятенный дух и он продолжит спасительную беседу.

Дверь за спиной закрылась. Изношенная нить верхней пуговицы на халатике напряглась – Прохор с волнением смотрел на нее, чувствуя, как шатается и трещит мраморный монумент праведного мирозданья, вознесшийся к небесам.

Нить оборвалась, пуговица отлетела, Прохор перекрестился и усугубил порочную бездуховность Элоизы Маринадовой.

Порочная бездуховность Элоизы Львовны оказалась пленительна, она вызывала трепет, с какой стороны на нее ни посмотри. Блудодеев расчувствовался и приник к источнику бездуховности, и не мог оторваться от него до самых сумерек.

В сумерках Прохор собрал свечки, которыми была завалена его квартира, и зажег их, расставив повсюду. Сокрушенные увиденным, сумерки отступили.

Настало утро. Блудодеев пробудился, огляделся и не обнаружил Элоизу Львовну рядом. Ее не было на кровати. Под кроватью ее не было тоже. Он пошел бродить по квартире, но Элоизы Львовны не было нигде. Она ушла, оставив на плите черную сковороду с зажаренной курицей, как напоминание о быстротечном присутствии в доме женщины и о грядущей за то вечной расплате.

Блудодеев оторвал куриную ногу, взялся жевать ее, но тут же вскочил и выбежал из опустевшей квартиры.

Он высматривал Элоизу Львовну повсюду и не находил. Разыскивал мужчин, знавших ее, но ни у кого из них ее не было.

Бездуховная жизнь повернулась к нему новой, неожиданной стороной.

К вечеру он напился, крепко избил Хмурякова и Жмурякова и, сжимая в руке надкушенную куриную ногу, уснул в парадной перед дверью своей квартиры, жить в которой ему теперь стало невыносимо.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12