Александр Феденко.

Частная жизнь мертвых людей (сборник)



скачать книгу бесплатно

© Феденко А. А., 2016

© Крикова Е. В., иллюстрации, 2016

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», издание, оформление, 2016

Братья Гримм, Хармс, Зощенко, Александр Феденко – почему бы не быть такой цепочке имен, если иметь в виду литературную традицию, которую улавливает и продолжает автор этой книги?

Владимир Сотников

У Феденко редкий талант: писать коротко, но достаточно.

Михаил Липскеров

Однажды Хармс и Андерсен решили вместе написать книжку, но не сговорились, чего в книжке должно больше быть – страшного, смешного или волшебного. Андерсен даже расплакался. А Хармс ему и говорит – типа, ты погоди грустить, народится Александр один такой Феденко и напишет, как надо, а люди будут читать и вспоминать нас с тобой…

Ксения Драгунская

Суть, очищенная от шелухи банальности и повседневности, выраженная просто и прямо, бьёт под дых: одиночество, время, смерть – вот пространство, в котором оперирует Феденко.

Валерий Бочков

Цикл «Частная жизнь мертвых людей»

Гроб

Адаму Ивановичу на день рождения подарили гроб.

– Что за шутки? – удивился он.

Но гости ушли, а гроб остался.

Адам Иванович осторожно, на цыпочках приблизился – от подарка пахло древесной сыростью и фиалками: гробовщик спрыскивал плоды ремесла своего дешевеньким парфюмом.

Адам Иванович сдвинул крышку и заглянул. Протянул руку и потрогал. Мягкий, горчичного цвета глазет приятно ласкал.

Осмелев, Адам Иванович забрался внутрь и лег.

– А тут уютно, – блаженно выдохнул он. Прямоугольник потолка выглядел унылым, тускло-серым. Высунув голову наружу, Адам Иванович осмотрел комнату и скривился – стол, стулья, вся мебель и утварь сделались нелепыми, несуразными. В их мертвенной неподвижности проступили сиротливая оставленность, потерянность и даже безысходность. Сам же Адам Иванович, напротив, наблюдал в себе новое биение, эйфорию. До этого он только искал и не находил. А теперь – нашел.



Блаженство захватило его, понесло сквозь время, он увидел ничтожность жизни и безмерность и величие смерти. Вечный покой манил, ласкал глазетовым подбоем. Глаза Адама Ивановича закрылись.

В дверь постучали. Адам Иванович от неожиданности подскочил, выбрался из колыбели небытия и пошел открывать. Воображение рисовало образ старухи с косой. Видение казалось анекдотическим, и это злило Адама Ивановича. Он пытался отмахнуться от карикатурной старушки, отчего коса из ее рук вылетала, но бабушка подбирала ее вновь и вновь, театрально хохоча и все настойчивее колотя в дверь.

На пороге стояли друзья Адама Ивановича.

Они нетрезво смеялись и неустойчиво клонились.

– Пошутили мы! Пошутили! Долгих лет тебе, дорогой Адам Иванович.

Они ввалились в квартиру и вынесли гроб.

Адам Иванович стоял, горько озираясь в опустевшей комнате.

– Как так? – бормотал он. – Как же так? Неужели опять, все снова?.. Жить… Мучиться…

Мусорное ведро

Эдуард Альбертович Брунь, насвистывая мелодию, выуженную, как ему казалось, из песни «Миленький ты мой», музыка народная, слова народные, остановился перед дверью квартиры, в которой проживал с Зинаидой Яковлевной Брунь, матерью десятилетнего Эдуарда Эдуардовича, первого и пока единственного сына самого Эдуарда Альбертовича, и достал ключ…

Ключ не подошел.

Эдуард Альбертович с середины третьего куплета вернулся к началу и попробовал вставить ключ еще раз, но замок настойчиво отказывался принимать его в свое нутро.

Эдуард Альбертович в недоумении осмотрел ключ и заглянул в пустое мусорное ведро, которое держал. Словно там – на дне – могла быть разгадка странной и нелепой ситуации, в которой он очутился. Эдуард Альбертович хорошо помнил, как, выходя из этой квартиры с этим ведром, запер эту дверь этим ключом. И вот, вытряхнув мусор в ржавый бак за углом и вернувшись домой, оказался в таком противоестественном положении.

Досадуя, что день начинается с неприятного, он тем не менее закончил третий куплет и позвонил.

– Кажется, замок сломался, – сообщил Эдуард Альбертович, когда Зинаида Яковлевна щелкнула ставшим послушным в ее руках механизмом, и дверь распахнулась.

Не столько даже распахнулась, сколько приоткрылась узкой щелью, удерживаемая мучительно напрягшейся дверной цепочкой, которую сам Эдуард Альбертович и пришурупил много лет назад.

– Вам кого? – спросила Зинаида Яковлевна.

– Зина, это я.

Взгляд Зинаиды Яковлевны с недоумением и тревогой бегал по Эдуарду Альбертовичу сквозь неприступный проем. Завершив осмотр супруга на мусорном ведре, она с привычной брезгливостью выдавила:

– Не подаем – самим мало.

И захлопнула дверь.

Эдуард Альбертович растерянно огляделся и позвонил еще раз. Никто не открыл.

– Зина, открой! Что за неумные шутки?

Эдуард Альбертович нажал кнопку звонка и держал, пока с той стороны не донесся рассерженный крик:

– Убирайтесь отсюда! Я милицию вызову!

Эдуард Альбертович опешил и не знал, что предпринять.

Позади раздались странные, едва различимые шорохи и поскребывания. Эдуард Альбертович обернулся и в дверном глазке напротив разглядел черную точку любопытствующего человеческого глаза.

Эдуард Альбертович подошел и настойчиво постучал в дверь соседа. Любопытствующий глаз исчез и затих. Эдуард Альбертович постучал еще настойчивее.

– Шмуэль Шмуэлевич, откройте!

– Что вам нужно?

– Я сосед ваш – Брунь Эдуард Альбертович.

Глаз вернулся, долго вглядывался и опять исчез.

– Товарищ хулиган, уходите, пожалуйста. А не то мне придется звонить в милицию, а из этого ничего хорошего никому не выйдет.

Эдуард Альбертович стоял как ушибленный и не понимал, что происходит и как сделать так, чтобы это «что» происходить перестало. Запертые двери давили на него сразу с двух сторон. Он вышел во двор и сел на скамейку, надеясь, что свежий воздух выветрит из головы неожиданное и столь неприятное помутнение.

Приподъездные старушки нехорошо уставились на него и зашептались.

Вкусив свежего воздуха, Эдуард Альбертович действительно воспрянул увядшим духом и, взяв ведро в зубы, полез по стене домой, умело цепляясь за случайные выступы выхолощенной позднесоветской архитектуры.

По пути ему встретилась Анна Михайловна – соседка с седьмого этажа. Она безразлично оглядела его сквозь немытое окно и устало отвернулась, из чего Эдуард Альбертович заключил, что и она его не узнала – обычно Анну Михайловну охватывало бешенство при виде Эдуарда Альбертовича, часто переходившее в припадок. Сейчас же ее равнодушие безмерно огорчило ползущего по стене Эдуарда Альбертовича.

Добравшись до окон собственной квартиры, он дернул раму, но вспомнил, что она не открывается уже лет десять, и полез в форточку.

На шум прибежал Эдуард Эдуардович, жующий капустную кочерыжку, и заголосил.

– Эдик, это я, папа! – успокаивал его Эдуард Альбертович, силясь протиснуться в форточный проем и неуклюже размахивая ведром.

Но Эдик продолжал голосить, что фантастическим образом не мешало ему похрустывать витаминами.

Зинаида Яковлевна появилась неожиданно и, пропустив стадию переговоров, на которую очень рассчитывал Эдуард Альбертович, вытолкнула его табуреткой в лоб.

Эдуард Альбертович полетел, ускоренно и с высоты разглядывая неприкрытую жизнь соседей и подавая ведром знаки, не понятые ими.

Земная твердь приняла его радушно, отозвавшись глубокой вмятиной.

Приподъездные старушки еще более нехорошо уставились на ноги, торчавшие из вмятины и, не опознав их, зашептались с повышенным усердием.

Почувствовав податливость земли под собой, Эдуард Альбертович Брунь начал загребать ее ведром и рыть подкоп к своей квартире. Настырность его стремления попасть домой при ударе о почву не пострадала.

Однако подземный ход вышел боком – Эдуард Альбертович высунул голову и увидел над собой Анну Михайловну с седьмого этажа. Вокруг Анны Михайловны пахло жареной рыбой, она поставила перед ним тарелку и почесала за ухом. «Не узнает», – подумал Эдуард Альбертович. Здесь же оказался его сосед – Шмуэль Шмуэлевич. Он почесал Эдуарда Альбертовича за другим ухом и забрал у него рыбу, нисколько не смутившись своим присутствием на кухне замужней Анны Михайловны. «И этот не узнает». Эдуард Альбертович попрощался с бывшими соседями и пополз обратно.

На выходе его уже ждали приподъездные старушки и правоохранительные органы.

Старушки восторженно рассказывали правоохранительным органам, что Эдуард Альбертович, про которого они не знали, что он Эдуард Альбертович, – беглый бандит и все время по двору ходит с мусорным ведром, видно, убил кого-то и выносит по полкило, иначе зачем ему с мусорным ведром все время по двору ходить; и что Шмуэль Шмуэлевич плотоядно облизывается, когда видит детей, особенно крещеных; и что Анна Михайловна замышляет убить своего мужа и полы не моет, а муж ее – бесполезный, но сам выносит мусор, и поэтому она молиться на него должна, ведь в ней пользы того меньше, раз она полы не моет; и вообще – дом пропащий, а к Зинаиде Яковлевне Брунь…

Здесь Эдуард Альбертович напрягся, прислушиваясь, но правоохранительные органы утомились доносами и увели его.

– Документы.

Эдуард Альбертович достал паспорт – идя выносить мусор, он всегда брал паспорт с собой. Сержант изучил сертификат человеческой состоятельности и, посмотрев на Эдуарда Альбертовича тем взглядом, которым смотрит врач на смертельно больного, прикидывая на глазок, сколько тому жить осталось, придвинул лист бумаги.

– Излагайте, гражданин Свинягин.

– Жена узнавать перестала и домой не пускает. И остальные тоже. Только я не Свинягин. Брунь моя фамилия.

– На жену жалуемся, Аристарх Ферапонтович? Это хорошо. Это зачтется.

– Вы что-то путаете. Я – Брунь Эдуард Альбертович.

– У меня удостоверение есть, что я ничего никогда не путаю. А в вашем удостоверении личности написано, что вы Свинягин Аристарх Ферапонтович. Ваша это личность или не ваша?

Сержант раскрыл перед Эдуардом Альбертовичем паспорт, из которого на Эдуарда Альбертовича смотрел сам Эдуард Альбертович. Но надпись была посторонняя.

– Свинягин Аристарх Ферапонтович, – прочитал он в документе. – Что же это такое получается?

– Получается, что вы либо иностранный шпион, либо психический инвалид. Но вы не волнуйтесь, мы во всем разберемся. Мы тут для того и харчи проедаем не просто так, чтобы с такими, как вы, разбираться.

Паспорт проверили – он оказался настоящий, с печатью и правильный на просвет. Эксперт по шпионам сказал, что с такой никчемной мордой в шпионы давно уже не берут, разве что в каких-нибудь отсталых африканских империях, где еще скрываются разные недобитки апартеида, но для недобитка апартеида у Свинягина-Бруня несообразно бледный тон лица, без следов загара. Поэтому Эдуарда Альбертовича признали психическим инвалидом и отправили в лечебницу.

В лечебнице Аристарху Ферапонтовичу – Эдуард Альбертович начал привыкать к своему второму имени – понравилось. Там было много таких же, как он, – у которых удостоверение личности перестало совпадать с личностью. А их близкие и родные верили исключительно документам.

Даже главный врач, разоткровенничавшись, признался, что на самом деле он – не он, а один из пациентов, подрезавший докторский халат, когда настоящий главный врач переодевался. Настоящий же затерялся среди больных, потому что без халата его никто не опознает и не держит за здорового, а больным никто не верит.

И вообще, Аристарх Ферапонтович встретил тут много личностей, про которых слышал и раньше, но не подозревал, что даже столь значительные люди имеют проблемы с документами и поэтому вынуждены скрываться в лечебнице.

Уже через две недели Свинягин Аристарх Ферапонтович перестал отзываться на вызванное психическим недоразумением имя – Эдуард Альбертович Брунь – и, получив назад свою гражданскую одежду, паспорт и мусорное ведро, был выставлен за дверь заведения.

– И куда мне теперь? – спросил он.

– Домой, – ответил сторож, привязанный к сторожевой будке.

Свинягин загрустил.

– Кабы я знал, где это.

– Я смотрю, лечили тебя, да не долечили. У всякой человеческой животины в паспорте прописано, где ей жить положено. Есть у тебя документ?

Свинягин достал паспорт и изучил адрес прописки. Адрес был незнакомым и местность, в которую он привел, была Аристарху Ферапонтовичу неведома.

Он поднялся по лестнице и остановился перед дверью, номер на которой соответствовал документу. Аристарх Ферапонтович поднял руку, но долго не решался позвонить. Тут он руку опустил и достал из кармана дефективный ключ от своей прежней жизни. Осторожно вставил его и повернул. Ключ подошел.

Дверь отворилась. Свинягин вошел.

– Где тебя черти носили, иуда?

Незнакомая женщина неопрятной наружности встретила его первосортной бранью.

– Мусор выносил, – нашелся Аристарх Ферапонтович.

– Две недели?

– Да… Как-то затянулось…

Из комнаты выбежал неуклюжий мальчик и бросился на Свинягина.

– Папка, ты где был?

Глядя в детские глаза, Аристарх Ферапонтович признался:

– Сначала в милицию арестовали. За апартеид. Потом в дурдоме лечили.

– Ты мне что-нибудь привез?

Кроме пустого мусорного ведра у Свинягина ничего не оказалось, и мальчик исчерпал к нему сыновий интерес.

Аристарх Ферапонтович весь день присматривался к своей нашедшейся семье, которую не узнавал, поскольку видел впервые.

Имя нового отпрыска он выяснил быстро – Аристарх Аристархович. А вот с обращением к гражданке Свинягиной выходило затруднение, поэтому Свинягин вынужден был прибегнуть к абстрактным допущениям и называл супругу «счастье мое», что вызывало в ней волнение, и она даже накормила его борщом, сев напротив и с умилением разглядывая, как борщ исчезает в Аристархе Ферапонтовиче. Улучив момент, гражданка Свинягина пустила слезу и припала к родному плечу…

Зинаиду Яковлевну Брунь и Эдуарда Эдуардовича он помнил уже не вполне отчетливо и не понимал, как к ним относиться, если они перестали его признавать.

С каждым днем Генриетта Петровна – так звали нынешнюю супругу – и юный Аристарх Аристархович становились все привычнее и роднее, и вскоре фантомные воспоминания об иной жизни окончательно пожелтели и были засунуты под продавленный матрац памяти.

Новая жизнь потекла по старому руслу, Аристарх Ферапонтович окунулся в нее целиком и доверился течению.

И все же, доставая из кармана ключ, он каждый раз волновался и, прежде чем вставить его в скважину замка, внимательно осматривал дверь квартиры, а в редких случаях особенной тревожности сверялся с паспортом.

Он стал пренебрегать выносом мусора, переложив эту обязанность в руки подрастающего Аристарха Аристарховича.

Однажды в дверь позвонили. На пороге стоял незнакомец в банном халате с истрепанной газетой в руке.

– Из… вините, – пробормотал он.

Подчеркнутая неловкость делала его окончательно нелепым. Из кармана халата он достал паспорт и осторожно потянулся им к Свинягину.

– Мне, кажется, сюда. Адрес сов… падает.

Аристарх Ферапонтович Свинягин молча осмотрел человека, прикрыл дверь, прошел на кухню, где, стоя к нему спиной, что-то варила Генриетта Петровна, взял мусорное ведро и, не сказав ни слова, вышел.

Взросление

Девочка Маша нашла на улице палку, принесла домой и разрисовала. Налепила на нее обертки от конфет. Повязала бантик.

– Волшебная палочка, – говорит.

И пошла загадывать желания.

Папа девочки – Пал Палыч Кузиков – потоптался перед дверью детской, несмело сунулся:

– Дашь загадать?

– Говори, что хочешь, я тебе загадаю.

– Желание – штука личная. Говорить вслух нельзя. Просто скажи палочке: «Пусть папино желание исполнится».

– Нет. Так ничего не выйдет. Палочка должна знать, что ей колдовать.

Кузиков ушел. А когда девочка уснула, втихаря пробрался, взял палочку и загадал. Всего одно. Но заветное.

Утром девочка прибежала к отцу.

– Ты брал мою палочку?

Кузиков солгал.

– Тогда почему палочка перестала работать? Она не могла сломаться сама!

– А разве вчера она работала? – Кузиков сделал глуповатое лицо.

– Да, – глядя на отца сквозь слезы, прошептала девочка.

Он объяснил, что волшебства не существует и что сейчас очень подходящий случай начинать взрослеть.

Маша ничего не ответила и ушла взрослеть.

Пал Палыч хотел покурить, огорчившись неприятным разговором с дочерью, сунул руки в брюки, но папирос из карманов не достал, а достал две полные горсти медной мелочи. Монетки посыпались на пол, и лицо Кузикова стало еще более глуповатым.

Тут он вспомнил, что накануне попросил у палочки денег, и побольше, но не уточнил каких. Вышло нелепо и жутко обидно. Пал Палыч даже заподозрил издевательское ехидство, а то и подлую насмешку над собой. Хотел выругаться, но сдержался.

– Где палочка? – Кузиков звенел медью и оставлял на полу обильный копеечный след. – Она работает!

Девочка снисходительно скривилась, услышав такую несуразицу.

– Я ее выбросила.

Кузиков выбежал.

Маша сидела на подоконнике, поджав ноги, и курила папироску, глядя скучающими глазами в окно – на мечущегося по двору отца. Пал Палыч Кузиков хватал с земли палки, ветки, прутья, брошенные палочки от мороженного, даже щепки и горелые спички – говорил с ними, требовал, упрашивал, угрожал и умолял.

Пепел с папироски упал на ковер с игрушками и рассыпался.

История Владлена Филейкина

Неприлично говорить, до чего Афродита Кузьминична была существом непривлекательным и своим видом доставляла недомогание Владлену Филейкину при всякой встрече. А встречи случались не так уж редко – Афродита Кузьминична и Владлен Владленович служили в одной конторе и сидели в одном кабинете друг против друга. Поэтому Владлен Владленович недомогал с понедельника по пятницу, с восьми утра до пяти вечера с перерывом на обед.

– Сил моих больше нет – видеть это природное недоразумение, – выговаривал он.

Выговаривать было некому, друзей Филейкин не заводил, поэтому скорбь свою он обращал самому себе, глядя в зеркало утром и вечером и приглаживая редкие волосы на голове.

Владлен Филейкин имел утонченное восприятие мира и по сторонам смотрел требовательно и с досадой. Его отличали высокие морально-нравственные, эстетические, кулинарные и административно-хозяйственные требования к людям вообще, и в частности к супруге, к несчастью для которой женат на ней он пока не был, а только искал. Поиски затягивались, и бедняжка томилась тягостным ожиданием неминуемой встречи, сама того не подозревая.

Мучения Филейкина от ежедневного созерцания Афродиты Кузьминичны довели его до порчи сна и аппетита – ему снилось, будто он сидит в зубоврачебном кресле, открывает рот, а врач, вместо того чтобы сверлить зуб, как делают все порядочные зубные врачи, с ложки кормит Филейкина манной кашей – остывшей и, разумеется, с комками. Это было чудовищно, Филейкин метался в судорогах, врач оборачивался Афродитой Кузьминичной, только очень лысой. Есть и спать после такого не хотелось.

Владлен Филейкин не понимал, за что судьба наказала его этим некрасивым, глупым, неприветливым и несчастливым соседством. Филейкин возненавидел Афродиту Кузьминичну, чувств своих не скрывал и вскоре добился полной взаимности.

Жизнь с восьми утра до пяти вечера сделалась невыносимой. Филейкин пробовал отвлечься работой – выдумывал планы, строил графики их выполнения и писал отчеты о достигнутых результатах, – но заниматься этим целый день было выше его сил. Досидев до десяти тридцати, он выбегал из кабинета, вздыхал свободно и до двух тридцати пополудни обедал в рюмочной «Есенин». Однако после обеда образ Афродиты Кузьминичны делался еще более неприглядным. Владлен Филейкин садился за стол напротив противного образа, закрывал глаза, чтобы не омрачаться, и сидел так до пяти вечера. Но и тьма добровольной незрячести не приносила облегчения, нарушаемая безобразными медицинскими видениями его потревоженной фантазии и тяжестью в боку.

Приблизившись вплотную к черте, отделявшей его от помешательства, и уже занеся одну ногу над этой чертой, Филейкин прибыл на службу, предчувствуя, что именно сегодня его занесенная нога таки опустится на твердую почву окончательного безумия. Стоять на одной ноге он больше не мог. Со страхом он открыл дверь кабинета и переступил порог.

Афродита Кузьминична подняла на Филейкина глаза, задумчиво и, как ему показалось, с состраданием оглядела его приглаженные волосы, столь же криво приглаженное лицо, неровные остатки фигуры и вдруг одарила Филейкина приветливой улыбкой, а в глазах у нее заколыхалась цветущая сирень.

– Дорогой Владлен Владленыч, хотите чаю?

Пока Афродита Кузьминична хлопотала, Филейкин подозрительно и с опаской следил за ней. Как бы стрихнину не подсыпала, думал он, принюхиваясь.

– Как же радостна жизнь, какое это наслаждение – вдыхать ее полной грудью и выдыхать так же полно, – голос Афродиты Кузьминичны лился легко и многообещающе, как вино из запрокинутой бутылки.

Филейкин догадался, что сумасшествие состоялось, но пока не понимал, чье, и решил приглядываться.

Он незаметно подсматривал за нею – Афродита Кузьминична всякий раз замечала его косящий взгляд и улыбалась ему.

Обед Филейкин сократил вдвое. А после, привычно смежив служебные свои очи, продолжал видеть, как она вдыхает воздух полной грудью и так же полно ею же выдыхает, отдаваясь дыханию сполна, и это заставляло и самого Филейкина дышать чаще обычного.

К концу дня он так и не понял, чье безумие наблюдает, и даже предположил, что оно обоюдно. Слово это – «обоюдно» – поразило его своей новой откровенностью, и он в смятении шел домой пешком, преследуемый запахом сирени.

Ночью ему снилось зубоврачебное кресло в неожиданном, привлекательном свете. Он больше не видел кошмары, а вскоре перестал спать вовсе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12