Александр Добровинский.

Добровинская галерея. Второй сезон (сборник)



скачать книгу бесплатно

Фотограф – Антон Фатьянов

Иллюстратор – Екатерина Матвеева


© А. Добровинский

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Предисловие, написанное по большой нужде

«Все в нашей жизни происходит на базе действующего законодательства. Включая коитус и его последствия, но исключая чувства и не материализовавшиеся мысли». Конец цитаты.

Вас интересует, кто это сказал? Кто этот мудрец и гений?

Отвечу. И даже не буду ссылаться на избитую фразу: «Один великий человек…»

Автор афоризма – я, Александр Андреевич Добровинский.

Мало того, что я это сказал, я еще объясню, для чего я это здесь привел.

Когда несколько лет назад я начал писать рассказы, то мысли, откуда это все во мне берется, приходили в голову не только читателям, редакторам и журналистам, но даже моей умнейшей, обожаемой йоркширихе Джессике.

Я честно пытался донести до окружающих, что родился и вырос в московской семье с одесским акцентом, окруженный любовью, антиквариатом, литературой, искусством и, конечно, юмором. Юмором, который включал в себя народный фольклор московской интеллигенции и одесский привычный обиходный разговорный жанр, который все остальные люди воспринимают почему-то с диким хохотом. И в Москве, и в Одессе был, естественно, великий культ хорошего рассказчика. И совсем не важно – был это анекдот, рассказанный Утесовым, байка Жванецкого или новелла Бабеля.

Пусть это и разные жанры, но все же каждый из них был песней!

А разве можно выкинуть из песни слова?

Хорошо помню прямую, как струну виолончели, обладательницу тонкой талии, мою обожаемую бабушку, сдерживающую гневную одесскую грудь недетских размеров. И вот бабуля, с камеей на шелковой блузке и рюмкой коньяка в холеных пальцах, вставляет деду клизму из толченого стекла за то, что он потратил «все деньги на этот ужас». Под ужасом имелась в виду потрясающая картина Малевича, которую ее муж где-то надыбал за пятьсот рублей зимним вечером 1961 года.

Сидящий в нашей гостиной поэт Мойшеле Шейнкман (он же будущий лауреат Ленинской премии, автор бессмертной «Гренады» Михаил Светлов), у которого чувство юмора превалировало даже над внушительным носом, и наблюдавший за этой сценой, наконец не выдержал и, обращаясь к остальным гостям, сказал:

– Женщину в мужчине возбуждает мозг. А мужчину в женщине – фигура. Вот что кого возбуждает, тот это и е…т! В этой семье все логично.

Много лет спустя я пытался передать слова поэта в эпистолярном жанре, попробовав заменить слово с точками на слова, не вызывающие критических взглядов ревнителей закона. Сначала получился такой вариант: «Вот что кого возбуждает, тот это и имеет!»

«Бред…» – решил я и начал искать еще один синоним. Нашел.

«Вот что кого возбуждает, тот это и ха-ха!»

Окружающие посмотрели на меня, как на клинического идиота. И были правы.

Я попробовал еще два слова, включая распространенный английский термин «МОДАльного» глагола «to fuck», к которому большинство киноманов американских фильмов уже привыкло.

Не прошло.

В конце концов, я не выдержал и вернул слова гения русской поэзии на место. Сразу стало как-то легче нам обоим.

Однако тут появился суровый закон. Он посмотрел на меня пристально и сказал:

– Гражданин Писатель! Или вы пишете «18+», или я пишу вам приговор.

Я не мог порочить вверенную мне память о людях и песнях. И решил оставить все как есть. Но теперь встал другой вопрос:

– Если все равно книга получит гриф «18+», то и сюжеты рассказов в ней не должны подкачать. Кроме того, есть иллюстрации Екатерины Матвеевой. И мой стиль. Где еще вы видели адвоката, являющегося коллекционером, и писателя, являющегося актером? Не говоря уже о том, что он еще и радиоведущий и гольфист. Ну и пошло. Через четыре сюжета я решил ставить «21+». Еще через несколько новелл надо было ограничивать верхний предел. Нехорошо, если кого-то в восемьдесят пять хватит удар. Получилось от «21–85».

Дочь, увидев рукопись с этой надписью, спросила:

– Это что, срок и статья?

– Нет… – ответил я. – Это количество зубов и вес.

Ребенок забрал книгу и вернулся ко мне через день с дополнительными сюжетами и соображениями. С русским фольклорным языком у нее было значительно прогрессивнее, чем я ожидал. После услышанного и валидола я понял, что «18+» для нашей страны – это чистая профанация.

Но закон есть закон. Мало того – он еще и суров.

Поэтому имеем то, что имеем.

Видно, страну в нас возбуждает наш мозг…


А. Добровинский

Москва, 2016

А теперь немного биографии автора

Александр Андреевич Добровинский

Адвокат, коллекционер, писатель, радиоведущий, публицист, муж, отец, гольфист, актер кино, меценат и путешественник, гурман и модник, а теперь еще и декан юридического факультета.

Москвич во втором поколении, с одесскими корнями, хотя прожил много десятков лет за границей: Париж и Сен-Тропе, Нью-Йорк, Люксембург, Женева.

Свободно владеет несколькими европейскими языками, но, что более важно, изучил культуру каждой страны проживания.

Считает, что самое главное в нашем мире – это любовь!

А самое приятное время – это то, которое ты проводишь с людьми: лежа, стоя, сидя или даже в движении.

Старший партнер Московской коллегии адвокатов (имени себя самого) «Александр Добровинский и партнеры».

Известен в стране как главный специалист по трудным разводам. Хотя Коллегия в общей сложности осуществила более 1200 разводов, а поженила (брачный контракт) около 4500 пар. Остальное население страны пока остается в виде потенциальных клиентов.

Образование: юридическое и экономическое. Кандидат юридических наук.

Кроме этого, за плечами – бизнес-школа INSEAD во Франции.

Награжден Орденом Звезды Итальянской Республики (один из главных орденов страны, присуждается самим президентом) за открытие в культурологии ХХ века.

Действительно, собрал коллекцию, систематизировал, написал книгу и издал ее на русском и английском языках о так называемой красной иконе или агитлаке, что стало открытием в истории и культурологии прошлого века.

После этого не успокоился и сделал еще одно открытие: агитационная кость.

Первая монография, базирующаяся на личной коллекции, вышла в свет в 2016 году.

Автор нескольких книг, включая «Добровинскую галерею». Издательство АСТ. Четыре тиража за год, между прочим!

Коллекция фарфора. Выставлялась в ГМИИ им. А. С. Пушкина в пяти залах в течение полугода с 1996 по 1997 год. Всего в собрании 22 различные коллекции или, языком музейных работников, более 40 000 единиц хранения.

Ведет семинары и читает лекции.

Последние увлечения: советский кино– и рекламный плакат 1920–1930-х годов; работа над архивом Любови Орловой и Григория Александрова, создание частного музея их жизни и творчества.

Не любит политику.

Очень любит жизнь.

Охотничий рассказ

– Папа! А ты когда-нибудь стрелял в зверюшку? – с надеждой на «нет» спросила старшая.

Мы досматривали фильм про особенности национальной охоты, и на девочек, в отличие от меня, он особенного впечатления не производил. Другое поколение…

Я действительно был один раз на охоте. Один раз выстрелил, убил ни в чем не повинного кабанчика. Покойник довольно часто мне снится, мучая меня дико свинским (что неудивительно для одичалой свиньи) вопросом: «Александр Андреевич, хоть я и не кошерный, что ж я тебе сделал, что ты так со мной поступил?..»

…Друг детства, а ныне довольно известный израильский медбизнесмен доктор Сеня Цедрейтер позвонил мне как-то вечером.

– Сашхен! – услышал я знакомую израильско-русскую интонацию с ударением на последнем слоге. – Мы тут с доктором Анусовичем приглашены на переговоры в Саратов. Будем, наверное, строить там клинику или больницу. А пока нас на уик-энд пригласили, на зимнюю охоту. Мы давно с тобой не виделись – приезжай, поболтаем.

Зная хитропопого Цедрейтера, я, конечно, все понял сразу. Первое. Ехать в незнакомое место страшно и скучно. Второе. Ему надо задружиться с местными олигархами – отсюда охота. Третье. Вытащить на пару дней рожу из телевизора (мою в данном случае) имеет массу преимуществ – знакомый адвокат, известный, со связями в Москве (значит, в обиду местным не даст), и заодно попугать бабочкой можно, в случае необходимости. Четвертое. Наконец, действительно, давно не виделись…

Сеня родился «по делу врачей», как иногда шутила его мама.

Нехорошим вечером первый зам главного чекиста Одессы Моисей Липкин пришел в городскую больницу в конце ноября какого-то далекого советского года, и, собрав всех врачей, обратился к ним с конфиденциальной, но пламенно коммунистической речью на идише: «Нам срочно нужен один врач-вредитель. Найдите сами какого-нибудь шлимазала [неудачника] и сдайте его нам».

Наступила зловещая пауза.

«У нас нет шлимазала, товарищ Липкин. У нас есть Цедрейтер, Сема Цедрейтер, – проблеял трясущийся главврач. – Он старейший доктор в городе. Работал акушером еще при Александре Третьем. Ему всего девяносто два. Пару дней назад Семена Шмуллейбовича хватил удар. С тех пор он в коме. Лучшей кандидатуры вам во всей Одессе не найти!»

«Зер гит [очень хорошо]! – ответил товарищ Липкин. И уже по-русски громко добавил: – Он у нас быстро заговорит!»

Рентгенолог Мира – внучка дяди Семы, которая успела забеременеть, но еще не торопилась выйти замуж, охнула и начала рожать в присутствии всех потенциальных подозреваемых отцов – работников больницы. (Ах, эти ночные дежурства…) Так и появился на свет Семенчик, которого назвали в честь прадедушки – спасителя одесских врачей.

…Я предполагал, что из Цедрейтера охотник, как из козьих фекалий рулет с маком, но посмотреть на это было безумно интересно. Кроме того, я никогда в жизни не охотился, разве что на комаров и мух. И согласился.

…От саратовского аэропорта мы ехали куда-то в глушь, если, конечно, считать Саратов за центр мироздания. Через два часа уникальной тряски в джипе водитель меня успокоил, сказав, что сейчас зима и «колдожопины захерачены снегом по самое ё-моё и поэтому трясет меньше по сравнению с летом». На улице было минус двадцать пять, и назавтра обещали похолодание. Доктор Рони Анусович (когда-то просто Арон) сказал, что ни на какую охоту он не пойдет, будет греться дома, а кроме того, родители его вывезли мальчиком из Бухары, когда ему было десять, и снег он видел только на репродукции картины «Эмиграция Суворова в швейцарские Альпы», которая по странному стечению обстоятельств висела у папы в кабинете.

Еще через час мы прибыли в некое охотхозяйство.

Местная знать еще толком не поняла, что израильтяне будут инвестировать в проект только свое «хау-ноу», и поэтому решила до переговоров погулять по-крупному.

Вечером, как и было положено, начался маркетинговый заход. Принимающая сторона рассказала, что мы находимся в любимом охотничьем заповеднике Леонида Брежнева и сюда просится на пару дней Билл Гейтс, но на фиг он здесь кому нужен… До этого меня обычно кормили рассказами про английскую королеву, которая ест только алтайский мед, курит исключительно отечественные сигареты «Прима» и, ни с кем не делясь, тоннами хавает мумие на зависть всему Букингемскому дворцу. В рекламных раскладах Брежнев и Гейтс выглядели нововведением.

Израильтяне с олигархами накатили еще. Я, как человек мало пьющий, наслаждался чаем с чабрецом. В это время в гостиную вошел здоровый мужик в юбке, топлес, но с фетровой панамой на голове, и заявил, что баня готова. Иностранцы попросили полчаса на переодевание и отдых, затем, поддерживая друг друга, разошлись по своим комнатам. Меня категорично послали в баню. Пришлось идти.

В парной, лежа навзничь на скамейке, я прикрыл одной рукой сердце, а другой – «живность», и нешотландский мужик в юбке начал обрабатывать меня остатком березы. Потом заставил перевернуться на живот, мордой в холодный веник, и начал снова. Видно, решил все-таки добить.

Через 15–20 минут у парня, по-моему, начали плавиться золотые зубные коронки. Очевидно, это было сигналом к выкидышу моего тела из бани в сугроб, где я аккуратно растапливал снег в радиусе пять метров от самого себя. Тут кто-то заботливо укутал меня махровым халатом с печатью «Дом отдыха “Красный Кавалерист” – 1939 г.», и я попал в какую-то комнату, за стол с чаем, медом, сушками и почему-то пивом с водкой и черемшой.

Еще минут через сорок-пятьдесят наконец появились точные, как швейцарские часы, израильтяне, и мы переползли в предбанник.

Почти шотландец решил совместить мой второй заход с их первым, предложив всем намазаться медом. Роня, который в голом виде напоминал шерстяным покровом кавказскую овчарку, начал делать попытки намазать себя янтарной тягучкой. Пять минут спустя доктор смахивал на стриженного клочками облезлого пуделя, когда протянул мне банку, из которой торчала деревянная палочка: «Хочешь попробовать?» Так как содержимое банки благодаря арончиковой эпиляции представляло собой мохеровый шарф, на который вылили чуть-чуть меда, мне пришлось ответить уклончиво: «Спасибо, я лучше попозже, с чаем…»

Затем Арончика пригласил банщик с помощником и со словами: «Ну что, Израиловка, ща мы из вас всю дурь-то вытряхнем…» – завел в душегубку.

Меня потихоньку сморило, и я закрыл глаза…

Очнулся я в тот момент, когда из парилки два работника в юбках выносили Ароново тело для дальнейшего погребения. Кряхтя и охая, старший банщик говорил молодому:

– Не-а, хиляк в снегу не отойдет. Давай еврейчика в прорубь шмякнем…

Доктор одними губами шептал на иврите: «Литраот, има… [Прощай, мама…]» – и потихоньку уходил в небытие.

Главный банщик иврит хорошо не знал и поэтому отреагировал на услышанное по-своему. Обращаясь ко мне, он сказал:

– Ни хера себе пацан! Я думал, он коньки сейчас отбросит. А ему литр водки импортной подавай! Живучий парень попался!

Через час приехали дамы…

У прошедших первую ливанскую войну, тут же очухавшихся при виде девушек израильтян заблестели глазки, и они никак не могли понять, почему я совершенно не реагирую на двух хрюшек.

Цедрейтер начал рассказывать Хавронье номер раз про то, как во время войны, в палатке, ночью, бойца Гофштейна укусила пчела в мужское начало, и тот очень явственно почувствовал свой конец. От душераздирающего ора рядового Йосика враг решил, что пошла психическая атака, и начал стрелять. Тогда доктору Цедрейтеру, с винтовкой на спине, под диким обстрелом врага, пришлось вынимать жало из рядового обреза. Хрюшка романтически вздыхала и все время приговаривала: «Ну какой вы, Семен, умный…»

Влюбленные разошлись по гнездышкам, а я остался в гостиной дочитывать привезенный с собой из Москвы триллер.

Последнее видение того вечера заключалось в том, что из своей комнаты выполз очень пьяный и совершенно голый Семен.

– Представляешь, – с гордостью заявил мне Сеня, – Настя сказала, что ее больше всего во мне возбуждает мой интеллект! Ты понял?

Я поправил очки, вгляделся в семеновские детали и понял, что вечерняя хрюшечка – абсолютно искренняя и честная девушка.

В восемь утра нам подали завтрак. Роник, как и говорил, на охоту, включая ранний завтрак, решил не идти, а мы с Цедрейтером такой шанс упустить не могли. Завтрак был довольно необычен и для него, и для меня. Вместо ожидаемых круассанов или творожков с дымящимся кофе нашему вниманию был предложен наваристый борщ со сметаной и спирт Royal с небольшим графином воды. Термометр показывал привычные для Тель-Авива тридцать градусов, только со знаком минус. Пришлось пить и есть.

С трудом вспоминается, как после завтрака меня одевали три человека в военные ватные штаны, куртку, валенки и что-то еще. Было тепло и уютно. Сене уже было все равно.

На улице я взбодрился морозом, и мне представили егерей. Четыре здоровых шифоньера сказали, что отвезут нас на номера и пойдут куда-то в лес, за несколько километров, гнать на нас зверя по целине.

Я понял меньше половины. Цедрейтер уже ничего не понимал вообще.

В номере высадки мне выдали двустволку и показали, куда тыркать в случае необходимости. Семена выгрузили подальше. Я притулился к дереву и стал ждать неведомо чего.

Сколько я так просидел, не знает никто, потому что в сугробе и валенках было очень тепло, и пришлось слегка закемарить.

Через какое-то время я услышал собачий лай и посмотрел со своей возвышенности на большущее поле впереди меня. По огромному глубокому снегу, метрах в двустах-трехстах от меня, несся здоровенный кабан, а за ним две охотничьи дворняжки, одна из которых уходила полностью в снег с каждым прыжком.

Вдруг справа от меня раздался выстрел. Стрелял, естественно, поддатый доктор. Кабан хрюкнул по-своему, что по идее должно было означать «Шалом, Цедрейтер!», окинул опушку с врачом свинячим взглядом и повернул, как водится мужской особи, налево.

Собаки в недоумении попрыгали еще метров сто и остановились. Вскоре, обливаясь потом, появились егеря. Такого мата я не слышал никогда в жизни. Претензии господ егерей сводились к тому, что они изо всех сил, стуча палками и чем-то еще, гнали по метровому снегу зверя вперед, на нас. А идиот со второго номера выстрелил и спугнул кабана.

Цедрейтер оправдывался тем, что спьяну заснул и ему снилась охота на уток. И вот когда утки уже почти пролетали над его головой, они зачем-то стали лаять. Тут Сеня проснулся и выстрелил в воздух, по уткам. Егеря усилили устный матерный фольклор и, похоже, были абсолютно правы. Ружье у придурка отобрали сразу. После этого Сеню оставили рядом со мной, а бригада пошла назад, гнать кого-то еще. Цедрейтер поведал мне, что в следующий раз, месяца через два, он привезет в Саратов узи.

– Для чего тебе в охотхозяйстве узи? – спросил я. – Чтобы осмотреть беременную Настю?

Выяснилось, что узи – это еще и израильский скорострельный, как сам Семен, армейский автомат ближнего боя. Утренний Royal на какое-то время явственно усиливал геройские чувства…

Мы болтали шепотом (приказ главного егеря) о том о сём, когда снова услышали лай собак. Средних размеров дикий свин, но довольно клыкастый, семенил прямо на нас. Обоих охотников слегка парализовало. Доктор наконец вышел из комы оцепенения и заорал так, как должен был кричать рядовой Гофштейн с торчащим жалом в еврейской голове: «Стреляй, бля…! Или нам п…ц!»

Кабанчик был от меня уже метрах в пятнадцати, когда Семен принялся колошматить меня по спине руками, а головой биться в добровинский затылок. Никуда не целясь, я в страхе нажал на какую-то штуку… – и дикой свинки не стало.

Это было ужасно. Подоспевшие собачки начали грызть кабанчика за бывшую гордость. «Эх, не того грызут!» – подумал я, представляя некоторых неприятных людей на месте убиенного секача.

Вечером нам подали шашлык из свежего некошерного мяса. Я с грустью гладил кусок вырезки и просил прощения у зверюшки за людей.

Ни один из нас к шашлыку так и не притронулся…

– …Нет, дорогая! Как я могу в кого-то стрелять? А вдруг у этого козла или барана детишки?.. Нет. Это не для меня…

– Папочка! Я так и знала. Я тебя люблю. Очень-очень!

И крепко обняла гуманного папусю.




Поймать на мормышку

– Александр! Спроси у этого мудака, он ловит на мормышку?

Кому надлежало задать этот тонкий вопрос, я знал точно. А вот как перевести «мормышка» на любой другой известный мне язык – ставило меня в тупик.

Я – это двадцатилетний парень с веселыми глазами и хорошим французским. Любопытствующий господин, которого волнует судьба некой «мормышки», – приемщик огромного заказа, размещенного Советским Союзом во Франции под названием «ГАЗОДЮК», а один из собеседников – хозяин крупнейшего французского конгломерата, семейного предприятия, целой империи, куда входят банки, сталелитейные заводы, шахты и еще всякая муть, о которой я и не догадывался в ту пору.

За три дня до этого мне позвонила моя приятельница переводчица Зинка и сообщила шепотом, что она заболела. Я слегка обомлел от страха, так как до этого дня не болел ни разу, и на всякий случай сказал, что у меня пока все в порядке. Зина-переводчица отшепнула в ответ, что я клинический идиот, так как она простудилась и потеряла голос, а то, что было два месяца назад, надо забыть, и вообще она любит своего мужа, чудного человека, бухгалтера по национальности и француза по профессии, хоть он и старше ее в два раза, а я, скотина, с тех пор не позвонил ни разу, но дело не в этом.

У нее была договоренность с французской компанией на большой переводческий подряд с советскими инженерами-приемщиками. Первый спец уже уехал, а сейчас в Париже главный технарь, и французы сказали, что его надо ублажать, холить и лелеять, так как от него зависят несколько сотен миллионов франков капиталистической наживы. А если он подпишет всю приемку, французы осчастливятся так, что всем будет потрясающий «о-ля-ля» в виде серьезного бонуса.

Короче, могу ли я ее заменить, при этом заработать кучу денег и ее благодарность после выздоровления, несмотря на то, что я сволочь и скотина. Кое-какие аргументы в этом предложении были весьма убедительны, и я согласился.

Отечественный советский инженер Петр Засуля оказался симпатичным голубоглазым парнем 35–40 лет в сером костюме фабрики «Красная швея» и зеленом свитере, который, очевидно, до Финской войны связала крючком его бабушка своему папе. Узел галстука развязке не подлежал, и поэтому за годы пота приобрел траурный оттенок. Какого цвета был сам галстук, сказать было трудно. Но ка-а-а-ак Петр разбирался в технике! Французы ахали и дрожали от страха, боясь, что Засуля в конце концов им сделает «козулю», а не приемку их дорогущего оборудования…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5