Александр Дергунов.

Элемент 68



скачать книгу бесплатно

И ведь умудрялись студенты-второкурсники в этой тесноте слышать друг друга, и передавать гитару, и петь, положив руки на плечи друг друга и раскачиваясь из стороны в сторону:

 
Быть может, декан нас осудит,
Быть может, кефир он лишь пьет,
Но все мы, товарищи, люди,
И каждый студент нас поймет.
 
 
Когда за столом мы все рядом,
Грустить нам, конечно, нельзя.
Давайте ж бутылки с малиновым ядом
За счастье поднимем, друзья!
 

В тот Новый год отчислили с факультета лишь двоих. С очень расплывчатой формулировкой: «За нарушение учебной дисциплины». По факту, за то, что из окна второго этажа громко болталась студентка. И даже не из-за громкой студентки, а из-за ее ботинка, упавшего на голову проверяющему. То ли девушка вылезла из окна на спор, то ли из пьяной удали хотела перебраться на бетонный козырек над главным входом – теперь уже сложно вообразить, что могло прийти в голову выпившей третьекурснице. Тем более если она занимается в секции альпинизма. Факт остается фактом: двоих собутыльников, которые удерживали ее за руки и пытались затянуть в комнату, от учебы отстранили. Попал в список на отчисление и Баграт – как хозяин комнаты. К счастью, выгоняли тогда лишь на год, с одновременным направлением бойцами в постоянно действующий студенческий строительный отряд. По существу, приговорили к году принудительных работ на благо родного вуза. В молодости подобные несчастья переживаются легко, через пару недель все в той же комнате провожали товарищей отбывать трудовую повинность в глубокое Подмосковье.

Ни комсорга, ни Анастасии, как установили позже, на момент новогоднего дебоша в комнате не было. Разбирая проступок нарушителей на расширенном заседании комитета комсомола, влиятельный супруг Анастасии хмурил брови, задавал сердитые вопросы и осуждающе качал головой. Баграт на все вопросы отвечал по существу, имена присутствующих вспомнить затруднялся и поэтому отделался легким выговором, даже без занесения в личное дело. В отличие от честного Арнольда, которого память подвела, он комсорга на дебоше вспомнил и тем собственную участь только усугубил.

Отчисленные за новогодние безобразия в институт, кстати, так и не вернулись: один предпочел коммерцию, а Арнольд перевелся поближе к дому – в Рижский институт гражданской авиации.

После института Алексей с Багратом редко встречались, но часто перезванивались. Продавали друг другу несуществующие вагоны сахара, серые партии видеодвоек и грузовики «двести восемьдесят шестых». Выстраивали невероятные цепочки, выторговывали себе откат натурпродуктом. Клялись в честности и полном доверии к собеседнику, но телефон следующего в цепочке посредника сообщать отказывались категорически.

Уже к пятому курсу Баграт был директором десятка фирм, и к нему обращались друзья, если надо было обналичить деньги, получить справку на вывоз валюты, растаможить автомобиль – иными словами, провести операцию, не то чтобы запрещенную законом, но предписанную к исполнению в таком неудобном виде, что соблюдение официальных инструкций становилось практически невозможным.

Алексей ни разу на посредничестве и «серых» операциях не заработал, устал от призрачных миллионов и стал строить свой бизнес по копеечке: сам приторговывал на рынке, потом расставлял по лоткам первокурсников, открыл пару палаток.

Поднимал бизнес осторожно – на территории закрытых институтов и предприятий.

Начал Алексей со своего родного вуза и процветал на охраняемой территории пару лет, пока жадный проректор не удвоил арендную плату. Алексей столько платить не мог, и проректор прикрыл лавочку, отомстив несговорчивому коммерсанту увольнением за прогулы – Бальшаков числился сотрудником монтажного управления. Испорченную трудовую книжку было жалко – Алексей подрабатывал то здесь, то там с первого курса, и месяцы случайных работ сложились к пятому курсу во вполне солидный стаж.

В город Алексей вывел бизнес в начале девяностых, в сопровождении вполне уважаемых людей, так что мелкая шпана торговле не мешала. С уважаемыми людьми, и даже, не всуе будь помянут, с майором, познакомил Алексея тот же Баграт, который обзавелся очень весомыми связями через спарринг-партнеров своей борцовской секции.

Десять лет встречал Алексей Новый год чинно, с бизнес-партнерами. Выпив, любили гадать, как все вместе встретят новое тысячелетие. И вот для Алексея век начался в совсем незнакомой компании.


– Знакомьтесь, это Андрей, – заявила Ольга громко и вытянула Алексея в гостиную.

– Андрей – это для близких, – поправил Бальшаков, – в миру я Алексей. До первого брудершафта можете меня так и называть.

– Оригинально! – восхитилась женщина в золотых очках. – А как вы зовете Ольгу?

– Зайчик, – соврал Алексей.

– Вы романтик! – изумилась женщина.

Ольга затолкала Андрея обратно в прихожую. Маленький тамбур был завален шубами, пуховиками и обувью. Тяжелые тупомордые сапоги Алексея стояли у самого входа и уже успели напустить под себя лужу.

– Какой зайчик! – прошипела Ольга.

– А какой Андрей? – возразил Алексей Павлович.

– Вам что, тяжело один вечер побыть Андреем?

– Зачем?

– Ну не могу же я с порога признаться, что в соседнем магазине нашла незнакомого мужика.

К ним втиснулась дама, собранная из полусфер: тяжелый купол волос, налитые щеки, окатыши плеч. Грудные полусферы были утянуты алым вечерним платьем без бретелей. Из жесткого треугольного корсажа торчали ушки серебряного зайца-аппликации.

– Это Марина. Со школы дружим, – представила Ольга.

– Надеюсь, для меня вы тоже станете Алексеем, – Марина предоставила руку для приветствия.

Руку она подала скорее для пожатия, но Алексей, освобожденный новым именем от условностей, зафиксировал на запястье продолжительный поцелуй.

– Ох, какой вы галантный! – Марина сделала паузу для взволнованного вдоха. При этом корсаж пополз вниз, и зайчик подмигнул из-за жесткого бордюра. – Прошу к столу.


Гости уже расселись. Большинство моложе Алексея лет на десять-пятнадцать. Красивые, раскрасневшиеся от ощущения праздника, которое к двадцати пяти годам еще не успевает потускнеть. Подвигав стульями, Алексея впихнули между Ольгой и дамой в очках. Все торопливо представились. Имен Алексей, конечно, не запомнил, но расклад был самый обыкновенный.

На дальнем конце большого стола расположились: инициативный дурак, перекрикивающий всех; красавец-спортсмен, добродушный от уверенности в собственном превосходстве; парочка, которой ни до кого нет дела. В середине сидели молодые родители, достаточно интересных дам, пара одиноких кавалеров, определивших свой интерес на сегодня, и стайка холостяков, еще с планами не определившихся. Все холостяки проявляли живой интерес к притулившемуся на Марининой груди зайчику. В компанию зайколюбов входил даже один женатый, маневренность которого серьезно ограничивалась супругой, повисшей на локте.

Провожали старый год. В суете не заметили, как приблизилась полночь. Спортсмен долго боролся с упрямой пробкой – тряс бутылку и целился в люстру. Хозяйка делала испуганные глаза, но напрасно – шампанское переморозили, пробка вылезла с трудом. Инициативный дурак схватил пробку, изображая полет, побежал вдоль стола, бросил корковым спутником легонько в люстру. Все закричали: «Бабах!»

Новогодний тост разливали второпях, широко наполняя из бутылки сгрудившиеся над центром стола узкие бокалы. Чокались практически одной пеной. В этой суете пропустили смену власти в стране. Телевизор включили с первым ударом курантов.

– С Новым годом! С Новым счастьем! – кричали гости и старались потереться бокалами каждый с каждым. После первого тоста молодежь ожидала чуда, и все, кому полагалось по статусу, начали целоваться. Застыла в показательно-долгом поцелуе женихающаяся парочка, строго соединились губами молодые родители. Женатый ловелас быстро поцеловал жену и, имитируя порыв восторга, впился губами в Марину, которая возмущенно махала ладонями, как застывшая у поилки колибри, и так же, как колибри, тянула вперед вытянутые трубочкой губы.

По любопытному взгляду инициативного дурака Алексей понял, что от него с Ольгой тоже ждут чего-то подобного, и он развернулся, повинуясь подсказке ее рук. Ольга приложилась к губам Алексея плотно сжатым ртом, косила глазами на собравшихся и больно прикусила кончик нахального языка, когда заместитель Андрея попытался проскользнуть за границы дозволенного.

Потом было весело. Алексей даже ощутил неловкость перед старыми товарищами, на Новый год к которым не доехал. Представлял себе, как сидят те сейчас в большой московской квартире, осоловев от обжорства и алкоголя, который на четвертом десятке лет уже не добавляет веселья, а лишь тяжело тянет ко сну. А он тут, дезертир, сбежавший с обязательного ежегодного мероприятия, хохочет на шуточной викторине, сгибается в три погибели, протягивая за руку через ручеек незнакомую подружку, залихватски распевает «Бояре, вы зачем пришли» и обнимает Ольгу, не сумевшую разбить схваченные замком руки.

Кидались снежками, лепили снежную пару с ненужными детям подробностями, соревновались, кто оставит лучший отпечаток в белой целине. Сложность заключалась в том, чтобы упасть наотмашь спиной в глубокий снег, а затем встать так хитро, чтобы не обвалить форму. Тут требовалась помощь, и Алексей поспешил протянуть руку рухнувшей на спину Ольге. Тут же помощь предложила другая рука, в ярко-оранжевой перчатке. Ольга выбрала руку Алексея, и он с силой выдернул ее из сугроба. Дернул, пожалуй, даже слишком сильно, отступил, чтобы поймать равновесие, обо что-то споткнулся и завалился на спину, увлекая за собой Ольгу с ее невозможным «ооох». Их лица оказались совсем рядом. Они затаились от всех на дне глубокого снежного окопа. Алексей залюбовался снежинками, вплетенными в веер Ольгиных ресниц, она очень по-свойски стряхнула снег с его белой бороды и засмеялась:

– Да ты и впрямь настоящий Дед Мороз!

– Будешь моей Снегурочкой?

Ольга не успела ответить, она вдруг начала отдаляться, полетела вверх и оказалась на плече инициативного дурака, который схватил пленницу оранжевыми перчатками и, подражая бегу оленя, поволок в дом.

С мороза отогревались чаем, потом время раскрошилось на фрагменты, с танцами, глубокомысленными беседами, откровениями малознакомых собеседников. Сказать надо было многое, и поэтому собеседники для надежности вцеплялись Алексею в лацкан пиджака.


Вначале Алексей держался вровень с молодежью. Но к концу новогоднего марафона разница в возрасте дала о себе знать, он то и дело проваливался в сон, невпопад отвечал на вопросы. Ближе к трем задремал на плече дамы в очках во время слишком уж медленного танца. Обнаружив свою голову на женском плече, не придумал ничего лучше, как оттолкнуться от сухой шеи быстрым поцелуем.

– Андрей, – сказал дама недостаточно укоризненно.

– Для вас Алексей, – сократил он дистанцию.

– Вы же пришли со спутницей!

– Женщины непостоянны, – громко пожаловался Алексей в сторону Ольги.

Ольга не отреагировала. Она смеялась в танце с кем-то из неопределившихся холостяков.

Когда все потихонечку успокоились, Алексей выбрал себе кресло в дальнем углу и перестал бороться со сном.

Первый раз его разбудил настойчивый шепот и рывки за бороду.

– Я тебе говорю – настоящая, никакой это не костюм.

– Не может быть настоящей, Ольга говорила, что Андрей младше ее.

– Спорим, что настоящая?

– На что?

– Кто проиграл, завтра весь день дежурит по кухне.

– По рукам?

– По рукам. Кто разобьет?

Судя по голосам, спорили спортсмен и дурак.

Второй раз он проснулся в кресле от жаркого спора уже под утро.

– Да пусть человек спит, – убеждала Ольга.

– Ты чего, Оль? Знаешь, чего мне стоило освободить для вас отдельную спальню?

– Да ладно…

– Никаких ладно! Андреей! – Марина принялась тормошить Алексея за рукав.

Спящий разлепил веки неохотно, пытался отказаться от общего ложа, но решительная подруга, схватив скромников за рукава, буквально отволокла их в отведенное для счастья помещение.

– Смотрите, а вы идти не хотели, – укорила подруга, ощупывая огромную, человек на шесть, кровать.

Подруга была девушкой энергичной, из породы тех, что уж если решили сделать вас счастливым, отбиться от этого практически невозможно.

Проснулись они вполне довольные друг другом. Алексей встал первым. Достал из своего чемоданчика электрическую бритву и тщательно, клок за клоком, выстриг бороду. А вместе с ней и седину – волосы у Алексея были черные, без добавок серебра, а вот борода пестрила белыми заплатами с самых ранних лет.


Утро первого января самое тягучее. Все двигаются медленно, словно продираются сквозь поток времени, загустевший до вязкости золотистого меда. Восстают разбросанные по матрасам гости и не спеша подтягиваются на горьковатый запах кофе. Истратив все силы на пробуждение, подолгу щурятся от слепящей белизны окна. Заглядывают в холодильник, в три ряда нашпигованный кулинарными излишествами, и с отвращением захлопывают дверцу.

Вышла Ольга, растерянно-сонная, на вопросительный взгляд Марины ответила утвердительно.

– Ну как?

– Супер! Даже не знаю, что бы мы без тебя делали.

– Сколько?

Ольга что-то показала на пальцах, Марина подняла бровь. Потом Ольга признала Алексея без бороды, смутилась своей лжи, стряхнула хвастливую руку, забилась в кресло и все утро исподтишка изучала нового знакомого.

Вломились, громко и в обнимку, дурак со спортсменом, разворошили пижамный уют утренней кухни похмельной клоунадой, набухали прямо в кофейник коньяка, не признали Алексея и предложили вновь прибывшему выпить штрафную до дна.

– Да мы же вчера знакомились, я Алексей, тот, который Андрей, – напомнил бывший Дед Мороз.

– Да мы сразу догадались! – соврал без зазрения совести спортсмен, в то время как его простоватый товарищ еще не мог осознать тонкостей чудесного превращения.

– Да, кстати, ребят, а вы бороду мою не видели? Снял вчера и куда-то бросил, – спросил Алексей с самым невинным видом и по опавшему лицу дурака понял, кто сегодня дежурит по кухне.


В первый вечер нового века Ольга обняла Алексея, и они вдруг сделались вместе. Еще не настолько вместе, когда можно молча стоять обнявшись. Надо о чем-то разговаривать, пока тела пообвыкались друг к другу через колючую шерсть свитеров.

– Нравится? – спросила Ольга, заметив, что он разглядывает развешанные по стенам картины.

– Задумчиво писано, – похвалил Алексей.

Более точного определения придумать он не смог. На всех полотнах художник изображал резиновых человечков, непомерно раздутых в одних частях и туго стянутых тесемками у щиколоток и в запястьях. Чтобы нарушение пропорций не бросалось в глаза, художник накрошил холст на дюжину треугольников, а треугольники тщательно перемешал.

Алексей всмотрелся и обнаружил на полотнах осколки женщин. Иногда голых, иногда наполовину одетых. Причем одежда прикрывала не верх или низ, а именно правую или левую половину. Грудь со всех полотен прокалывала зрителя острым конусом с широким основанием. Вершину конуса художник драматизировал то выключателем, то пробкой, то дулом пистолета.

– Вы любите искусство?

– Был воспитан на соцреализме.

– Переметнулись в импрессионизм?

– Слишком общепризнанно. Все равно что любить Бродского.

– Кубизм?

– Похоже на сложный чертеж. Если не приложено либретто, не поймешь, о чем поют.

– Так уж и не поймешь?

– Абсолютно. Хотя постойте! – Забавная догадка пришла Алексею в голову: – Я правильно понимаю, что на всех картинах изображена одна и та же женщина?

– Возможно.

– Постойте, постойте, и эта женщина – вы? Ты?

– А говоришь, невозможно понять.

Алексей и сам не мог сообразить, как из беспорядочной мозаики, разбросанной по стенам, вдруг сложился образ Ольги. Узнать можно было, пожалуй, лишь брови – они были составлены у Ольги как бы из двух частей – взлетающей от переносицы густой полосы и через пробел ниспадающей к виску стрелки. У художника Ольгины брови получались в два прохода кисти – с тяжелым нажимом вверх, отрыв, и вниз по диагонали, почти не касаясь холста. Стали понятны перевязи на запястьях. Запястья Ольги были тонкими до хрупкости, до невидимости, до неосязаемости. Алексей поймал себя на том, что уставился на грудь Ольги и сравнивает ее с изображением. Он смутился и быстро отвел глаза, но Ольга поняла это по-другому:

– С тех пор я изменилась. Мы дружили лет десять назад.

– Вы дружили? – переспросил Алексей и вдруг уловил в пестроте треугольников элементы интерьера.

– Ты позировала здесь?

– Да.

– Не в одежде?

– Тебя это смущает?

– Нет, но раздеться перед чужим человеком…

– Он был мне не чужим. Моя первая любовь. Нас пустили на зиму здесь жить.

– Так мы ждали вчера на станции художника?

– Нет, программиста. Художник покинул меня давно.

– Художники непостоянны. Влюбился?

– Можно сказать, и так. В свою картину. Здесь только эскизы, но пара полотен ему действительно удалась. Принесли признание. Успех, выставки, интервью, международные поездки. Ему стало как-то не до меня. Уже месяца через три нашего счастья я поняла, что картину он любит больше. Этакий Пигмалион наоборот.

– Почему же наоборот? Самый настоящий Пигмалион. Ведь у того тоже была натурщица, но он предпочел влюбиться в статую.

– Ты тоже склонен к свежим интерпретациям.

– Это правда. Ведь была же наверняка женщина из плоти и крови, с которой он лепил. Но этому подавай холодный мрамор. Впрочем, в наше время на комплексе Пигмалиона построена вся массовая культура. Берут человека, ретушируют, закатывают в глянец, влюбляются в обложку, а после удивляются, что та несколько холодна.

– Да ты философ!

– Доморощенные философы – побочный продукт российской провинции. Вспомни Тургенева. Ты переживала?

– Из-за Тургенева?

– Из-за художника. Все-таки первая любовь.

– Переживала.

– Зря.

– Почему?

– Он был с тобой несчастен. Подавлен, не уверен в себе.

– Что еще придумаешь?

– Ты любишь джаз и позицию амазонки.

– Забавно, – улыбнулась Ольга. – Объяснишь?

– Про неуверенность в себе – просто. На всех картинах черный треугольник, символизирующий женское лоно, увеличен, вынесен на первый план. В то же время многочисленные символы, которые можно интерпретировать как фаллические, разбросаны, поломаны композицией, иногда многократно. Посмотри на этот зонт, оплывший в подставке.

– Допустим.

– Все мужские символы находятся в нижней части полотен, черный треугольник всегда расположен визуально выше.

– Это про всадницу?

– Да.

– А джаз-то ты где увидел?

– Неужели ты не видишь на картинах контрабас и саксофон?

– Нет.

– Я тоже. Но джаз ты вчера попросила включить, пока мы ехали.


Они сошлись как части некогда единого. Совпали до противоположностей. Срослись кожей.

Обсуждать будущее казалось бессмысленным. Даже не стали заезжать в город за вещами. Мелочи для Ольги купили в местном универмаге. Все остальное в доме Алексея нашлось. Предметы подчинялись прикосновениям внимательных пальцев и соглашались Ольге служить. Теплые рубахи служили халатами, огромные валенки – домашними тапочками, рыжий кот с первого дня служил верой и правдой.

Утварь в доме была почти не нужна. Первое время и одежда казалась лишней. Любовники могли провести всю ночь на ковре перед камином, существуя в виде трехголового змея с телом из шотландского пледа и торчащими над ним головами: мужской и женской. За третью голову была бессовестная морда кота, торчавшая из-под пледа отовсюду попеременно.

Могли валяться в кровати целый день, прислушиваясь к жалобам ветра за окном и разговаривая абсолютно ни о чем.

– Когда придет весна, мы полетим за подснежниками в Париж.

– На чем полетим? – переспрашивала Ольга.

Визит за подснежниками именно в Париж казался ей вполне логичным.

– На золотом вертолете, – отвечал Алексей.

– Таких не бывает.

– Бывают. – Алексей приподнялся на локте и посмотрел на Ольгу серьезно.

Ольга выучила: чем серьезнее у Алексея лицо, тем бессовестнее будет он сейчас выдумывать.

– Золотой вертолет существует. По меньшей мере, существовал. – Алексей говорил вполголоса. – Когда мы ездили под Уренгой шабашить, то встретили несколько бригад кладоискателей. Корыстные романтики спешили в короткое северное лето на поиски загадочного золотого вертолета.

– Они трясли ветхими картами капитана Флинта, – в тон Алексею зашептала Ольга.

– Карт не было. Но… – Алексей показательно приподнял подушку, картинно заглянул под диван, словно желая убедиться, не подслушивает ли кто-нибудь. – Но в каждой группе был человек, который лично видел свидетелей падения золотой машины и даже держал в руках остатки крушения.

– Какие?

– Все говорят про золотой поршень.

– Это такой перевернутый стакан?

– Да. Стакан.

– Забавная легенда.

– Каждый второй житель района в нее верит. Вертолет там правда в конце девяностых упал, про это много материалов в газетах. Местные были на месте крушения и, как обычно, раньше спасателей.

– Мародеры.

– Твои моральные ценности применимы не ко всем культурам. Оленеводы издавна считали своим все, что послано свыше. Так вот, прибывшие на место аварии люди нашли среди обломков поршень из чистого золота. Да еще и осыпанный рубинами.

– Один только поршень?

– Тут слухи разнятся. Кто-то говорит, что четыре. И еще золотой коленвал. Правда, коленвал почти никто не видел. Но, возможно, его забрали те, кто прибыл еще раньше. Ты мне что, не веришь?

– Сейчас проверю, – отвечала Ольга, впивалась ртом в губы Алексея и после минуты общего дыхания заявляла: – Я ощущаю сладковатый привкус лжи. Но продолжай. Я люблю сладкое.

Центром их вселенной служил массивный дровяной камин. Металлический куб поднимался от пола на высокой подставке и цеплялся за потолок черным отростком трубы. Начиная с октября Алексей приносил в дом охапки тяжелых дров и складывал их досушиваться в углу. Бросал подсохшие поленья в распахнутую пасть.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12