Александр Царёв.

Смирновы. Водочный бизнес русских купцов



скачать книгу бесплатно

Как мне хочется счастья,

Как прошлое близко и мило!..

Это было давно…

Я не помню, когда это было, —

Но со мной ты всегда!


Как прошлое близко и мило. Вот уж – воистину.

А меж тем темнело, солнце плавно и лениво уходило за верхушки горы, освещая сумеречным светом склоны Машука. И тогда я опустился на землю и предложил моим палачам простой выход, умирив их сомнения и метания:

– Господа! Вряд ли вы успеете отыскать пещеру. Уже темно. Расстреливайте так. Я готов.

Чекисты отошли в сторону и принялись бурно совещаться.

Совещайтесь-совещайтесь, я готов к смерти. Я приму ее со спокойной душой и холодным сердцем. Судьба моя – умереть среди этой красоты, среди голубых верхушек гор, чьи очертания резко отбивались лучами заходящего солнца.

Солдатская мысль проста, и эта простота им страшна: если ослушаться комиссара, пославшего привести в исполнение расстрельный приговор, оставить барина в живых – угодят под горячую пулю его маузера.

Убить меня и бросить гнить, как собаку, – Бог не простит. Надо же, какие слова говорят: «не по-христиански», «не по-божески». А какая кровь и на вас, и на ваших красных знаменах! Черт-те что за дилемма для крестьянского ума!

Вот уж свезло так свезло. А главное, что и барин уж больно хорош – веселый, голосистый, подлец, поет хорошо, анекдотами сыпет. Хотя ведь понимает, что конец настает. Жребий, что ли, бросать?

Билась-билась мысль в головах солдат и реализовалась неожиданно: кругом марш! И повели меня назад, руки связав за спиной. По тем же камням, бряцая железом, хранящим не выпущенные смертельные заряды, перешептываясь и переругиваясь, двинулась расстрельная команда и их несостоявшаяся жертва вниз по склону.

«Господи, – думал я, – что это? Спасение? Или Ты только малую отсрочку мне даешь, чтобы успеть покаяться перед смертью за грехи мои?»

Или все-таки – спасение?

Спускаясь с горы, у подножия которой некогда был нелепо убит мятежный поручик, ставший для всех потом великим русским поэтом, я уже не вспоминал о прожитой жизни. В тот момент я мучительно думал о том, чего так и не успел сделать.

Я еще не забыл страшных московских дней, когда пьяная толпа самозабвенно крушила склады Торгового дома, помнил, как бросал в меня чекист фамильную смирновскую икону, варварски отодрав дорогой отцовский оклад.

Но если Господь смилуется надо мной, если он дарует мне жизнь, то я клянусь посвятить ее восстановлению семейной традиции, дела моего батюшки! Иначе погибнет все, во имя чего не щадили живота своего не только он и дед, но не знал покоя и бесфамильный пращур, крепостной крестьянин по имени Алексий сын Иванов из деревни Каюрово Ярославской губернии, похожий и непохожий на ту четверку вооруженных, наверняка также из крестьян, что молча и сумрачно торчат за моей спиной, ведя меня вниз и панически труся, предполагая, что разговор комиссара с ними будет крут.

– Что-о! – Комиссар ЧеКа не поверил глазам. – Не выполнить приказ! Да я вас самих шлепну!

Но не под горячую руку попалась ему наша процессия.

Не поставил он к стенке своих архаровцев, проявивших мягкосердие. Что-то нехорошее блеснуло в комиссаровых глазах, и злорадная мысль помутила его сознание.

А была эта мысль проста – насладиться страданиями, унизить, заставить дрожать и каяться, превратив в жалкое подобие человека, не кого-нибудь, а именно меня, сына Петра Смирнова.

– К стенке его! Сейчас и шлепнем! Стройсь!

Выстроил всю четверку, вскинулись стволы винтовок.

Комиссар руку поднял:

– Именем социальной революции! Смерть!

Я перекрестился и зажмурился. Все? И вдруг – команда:

– Отста-авить!

Подошел ко мне комиссар, покачиваясь на носках:

– Ну что, говно, страшно?

– Я вам не говно.

– Говно-говно. Все вы – говно. Страшно?

– Если честно, да, – признался я.

– Будет еще страшнее. Завтра. А пока – молись, смирновская морда!

Плюнул мне в лицо, расхохотался.

– В подвал! До утра. Молись, барин, кайся за грехи перед рабоче-крестьянской голытьбой. Время у тебя есть.

За грехи перед рабоче-крестьянской голытьбой? Я лежал на вонючем и мокром тюфяке, брошенном посреди тесной камеры, и думал о комиссаровых словах. О каких таких моих грехах говорил комиссар?

С потолка что-то беспрерывно капало, и капли, разбиваясь о каменный пол, в тишине издавали, казалось, нестерпимый грохот.

Я вспомнил похороны отца. Там было много скромных венков с сотней записочек в благодарность за помощь от этой самой «голытьбы». И я до самой революции продолжал им помогать. Вспомнил, с каким уважением относились смирновские рабочие и к моему отцу, Петру Арсеньевичу, и ко мне.

Когда я вернулся из Китая, куда послал меня отец налаживать производство и продажу наших напитков, я купался в ауре всеобщего дружелюбия смирновских рабочих, с которыми никогда не имел никаких конфликтов. Ни один из смирновских рабочих не пошел на баррикады 1905 года, считая, что на Пресне собрались люди, которые просто не хотят работать.

Как не сойти с ума в ожидании смерти? Не думать о ней, думать о хорошем, о том, что было в моей жизни.

И тогда эти палачи в кожаных пиджачных парах, перетянутые офицерскими ремнями, снятыми с трупов, не заставят меня унижаться.

Я искал силы в воспоминаниях об отце. О нашем доме. О той прекрасной и такой желанной прошлой жизни.

Чтобы не думать о смерти, я стал вспоминать имена любимых лошадей с моих конюшен: «Пылюга. О, дорогой мой Пылюга, мой рекордист! Сотню призов мне принесла твоя резвость и стать!.. Гуляка. Гольден-Бель. Недотрога. Птичка. Саламандра…»

– …Молишься? Ни хера тебе твой бог не поможет!

Распахнута дверь, на пороге – силуэт комиссара.

Страшная, гадкая реальность!

– Выходи!..

Яркое веселое солнце брызнуло, отразившись от оконных стекол, резануло по глазам, ослепило.

Комиссар, зевая во весь рот, пытается водрузить на нос явно ворованное золотое пенсне. В глазах – восторг, который бывает у щенка, не знающего, куда девать избыток чувств.

У борца за социальную революцию благостное настроение – тяжелая палаческая работа впереди, а позади крепкий сон молодого организма, хороший и, судя по всему, плотный завтрак. Вон как лоснится розовая кожа юного лица у этого явно бывшего студента, отравленного марксистскими идеями. Кто ты, где набрался жестокости и злобы? Чем обидел тебя тот мир, который ты мечтаешь сокрушить, чтобы на обломках его воздвигать новое здание социально справедливой жизни, в которую верится с трудом, видя, с какой непонятной ненавистью уничтожается старая Россия. Вот от чьей руки суждено получить пулю – от этого молокососа, пальцы которого постоянно тянутся к зарождающимся усикам, словно не верит, что наступает пора взросления.

Что вспомнишь о юности, чем похвастаешься? Тем, что убивал без счета людей, упиваясь их страхом?

Как будто прочел комиссар мои мысли, вскинулся. Резко сунул в карман пенсне, стукнул со значением по кобуре маузера:

– Что, иуда? Покаялся?

Я молчал, понимая, что любое слово истолкует он не в мою пользу, что ни скажи…

А потом опять: стенка, солдаты против меня с винтовками. И: «Цельсь!»

И снова – плевок в лицо, камера, «Утром расстреляем. Молись!».

То ли извечная смирновская гордыня, то ли еще что, но все пять дней и ночей комиссаровой пытки я находил в себе силы гнать предательскую мысль о смерти как избавлении. А силы придавала простая мысль, ради которой даже этого упивающегося своей властью сопляка я бы, пожалуй, простил: ведь тот мстил за что-то, дурак, но жить надо не ради жалкой мести, а ради большой цели.

Не ведаете вы, что творите…

Нет, не оставил он меня своими изуверскими заботами: день за днем, пять дней кряду, ставил к стенке, протяжно командовал «готовьсь!» и «целься!», но вместо короткого «пли!» плевал в лицо, а потом сажал меня напротив и начинал беседы «за жизть».

Оказалось, мстил все-таки.

– Я к тебе и на том свете являться буду. Шабад я. Бывший студент. Запомни мою фамилию. Яков Шабад.

– Зачем мне ее помнить?

– Молчать! Слушай. Мне пять лет. Сестре – пятнадцать. В наше местечко ворвались пьяные погромщики с топорами. Убили моего отца, изнасиловали до полусмерти сестру, которая потеряла рассудок. Я лежал под кроватью, куда меня спрятал отец…

– …Я вам сочувствую.

– Он мне сочувствует! Да поменяйся мы сейчас местами, ты бы уже на моей спине звезды резал!

– Нельзя всю жизнь мстить.

– Ах, нельзя? А если рядом лежит отец с раскроенным черепом, а мне на лицо капает кровь моей сестры, – о чем я должен был думать? Только о том, как я вам буду мстить! До самой своей смерти я буду убивать вас, ваших жен, ваших детей, чтобы вас не было на этой земле!

– Кого «нас»? Мы не убивали твоего отца…

– Но у меня и к тебе счет. Они убили отца, а потом шарили по его карманам, искали ключи от шкафов, чтобы найти жратву. Они хотели отметить свою победу над невинными людьми. Потом всю ночь пили в три горла твою «смирновку». Я помню эти проклятые бутылки, которые валялись у кровати моей бедной сестры. Они пили и кидали их на пол, а потом пихали их ногами по комнате и хохотали, а бутылки бились друг о друга со звоном, который у меня теперь в ушах. Этот проклятый звон!

– Эти нелюди могли пить все, что угодно.

– Э-э нет, тебе от расплаты не уйти! За все ответишь!..

Но от его расплаты я ушел. Дерзкая атака конницы генерала Шкуро выбила красных из Пятигорска. На шестое утро моего заточения во дворе тюрьмы послышались выстрелы. От гулких раскатов пушечных выстрелов задрожали стены узилища.

Молодой солдатик распахнул дверь:

– Беги, барин! Спасайся!

У щербатой стены, где расстреливал меня комиссар, лежал теперь он сам, широко раскинув руки. Глаза его пусто глядели в небо. Из виска на булыжный двор сочилась кровь, а рядом валялось раздавленное сапогом пенсне.

Странно, но от вида поверженного палача мне не стало легко.

«Вот, Яков Шабад, ты и отомстил», – подумал я устало, и вид его молодого распластанного по земле тела долго мучил меня в воспоминаниях.

Запомню твою фамилию, навсегда запомню.

Вот уж воистину: «Милости прошу, а не жертвы…»


Крым, благословенный и кровавый


Счастливо избежав расстрела в Пятигорске, я опять влился в ряды Белой армии. Деникин, не выдержав нападок Врангеля, обвинившего его в желании властвовать, заявив: «Мое дело – принести в Россию порядок. А потом будем сажать капусту», – отдал последний приказ, назначая Врангеля главкомом, и отбыл из России навсегда.

К этому времени Добровольческая армия была сосредоточена в Крыму, куда я перебрался после моего сказочного спасения из ЧеКа. Здесь было на удивление спокойно: армейские подразделения сильны и надежны, флот боеспособен, и англичане в помощи не отказывали.

Врангель обещал провести земельную реформу, но отвлекся на решение насущной задачи – создал контрразведку и ударил в спину красным, увязшим в Польше. На офицерских сходках мы обсуждали, как Петр Николаевич в белой черкеске17 на белом коне войдет в Белокаменную, и сами в это верили.

Небо над головой было безоблачным, фронт был далеко от нас, и я попросил разрешения посетить местные виноградники. Вполне возможно, что тут сохранились вина, которыми можно было бы снабдить армию. Армии не хватало средств, поэтому в разные концы отправлялись вояжеры – разузнать, где и на чем можно заработать, чтобы пополнить армейскую казну.

Кто знает, как бы все пошло-поехало в Крыму, отсидись барон на полуострове? Я – не знаю.

В Симферополе я планировал навестить завод близкого родственника, Алексея Ивановича Абрикосова18, чей сын был женат на моей сестре Глафире Петровне.

Компания А.И. Абрикосова наряду с фирмами «Эйнем» и «Сиу-Сиу» была одним из самых крупных в России производителей кондитерских изделий. Имела звание Поставщика Двора Его Императорского Величества.

Переработка крымских овощей на консервы давала меньше дохода, чем шоколад, однако была достаточно стабильным источником дохода. Томатную пасту А.И. Абрикосова, его компоты и соки в России знали хорошо. Однако завод Абрикосова разрушили красные. Ветер гулял в цехах. Никого из знакомых, к моему глубокому сожалению, я тут не встретил. И только виноградники Крыма, ухоженные, как и до войны, давали представление о том, каким был этот благословенный край раньше.

Инспектируя их с целью доклада барону Врангелю о перспективах винного дела в этом регионе, я посетил легендарный «Новый Свет». Это было уникальное место, удаленное от городского шума и суеты. Завод и особняк хозяина имел вид средневекового замка и был доступен только со стороны моря. Винные подвалы, выдолбленные в отвесных скалах, тянулись на несколько верст вдоль побережья. Их когда-то строили греки, и в этих подвалах хранились игристые вина.

В 1918 году здесь уже побывали мародеры Красной армии. Сделали обыск и обнаружили замурованный антиквариат. Там было старинное оружие, посуда, украшения, старинные головные уборы. Все это погрузили на подводы и увезли в Феодосию.

Однажды ночью прикатила шайка бандитов. Главарь потребовал немедленно сдать драгоценности, обещая в противном случае убить хозяев. Те предложили им хорошего вина.

Всю ночь бандиты пировали и мучили хозяев допросами: «Где золото?», «Где драгоценности?», «Убьем!», «Взорвем дом к черту!»

Уже под утро вконец измученные хозяева выдали им фамильные драгоценности. Хозяйка дома плакалась мне: «Так жаль золотое ожерелье индийского раджи. Как страдал бы, узнав, дорогой Лев Сергеевич!»

Лев Сергеевич – это князь Лев Голицын. Умер он до революции, в 1915 году, оплакиваемый не только родными, но и рабочими завода, которые его очень любили.

Оплакивала его и Москва. Божественный вкус напитков «Нового Света» я лично помнил наизусть: «Пуркарское», «Таврида», «Стременное», «Альминское», «Пэрлына», «Коктебель», «Цимлянское игристое», «Донское», «Каберне № 14», «Абрау-Дюрсо», «Голицынское виноградное», «Мускат», «Кавалергардское», «Седьмое небо», «Куш-Кайя», «Шардоне», «Пино гри», «Алиготе», «Мурведр», «Пино фран».

Батюшка торговал крымскими винами Голицына наряду с бессарабскими, донскими и кавказскими винами. Их выдерживали в наших подвалах, а в продажу отпускали не только в стеклянной посуде, но и бочками и бочонками разных величин. Количество этого рода вин доходило по сбыту до 100 миллионов бутылок в год, то есть до полумиллиона ведер. Посетителей наших складов всегда поражало огромное количество хранящихся там бочек с виноградным вином.

Я с революции не помнил аромата крымских вин! В эту поездку напробовался их на славу. В подвалах пока еще сохранялись изрядные запасы, о чем я собирался оповестить барона, так как эти вина были очень дорогими и представляли несомненную коммерческую ценность. Деньги бы пригодились для нужд армии.

Пока все тут было на своих местах. Я прошел «Новый Свет» подземным ходом, состоящим из почти семисот ступенек, пробуя то тут, то там редкие сорта вин.

Князь Лев Сергеевич Голицын был личностью несомненно выдающейся, хотя и неординарной.

Это был огромного роста человек, который всегда громко говорил и при этом не стеснял себя в жестикуляции. Многие, разговаривая с ним, старались отойти на приличное расстояние, опасаясь получить рукой по голове.

Батюшка мой очень уважал князя за принципы, был с ним знаком.

«Прав князь Голицын, – вспоминаю его слова, – недопустимо раболепие перед западными винами, если у нас есть свои, которые ничуть не хуже».

Восхищался, узнавая, что тот вывел русские вина на международный рынок. А мог и чертыхнуть князя за его требования запретить водку, перейти на вино.

– Вот типично русская черта! – говорил батюшка в сердцах. – Что это он диктовать взялся! Кто-то пьет вино, а кто-то и водку. Почему обязательно под чью-то диктовку делать?! Сидел бы у себя в Крыму, так нет, он и в Москву полез со своими советами!

Голицын открыл свой магазин на Тверской и торговал прекрасными винами по 25 копеек за бутылку, чтобы привить к ним любовь небогатых людей.

Зачастую почти без прибыли, нередко даже себе в убыток.

Он предпочитал не продавать, а раздаривать друзьям дорогущее шампанское, чем доставлял себе удовольствие. Ему хронически не хватало денег. В банки и у частных лиц он закладывал шампанское под залог.

Впрочем, он много чего делал для своего удовольствия, швыряя деньги на ветер, так как считал, что деньги – дело наживное. И очень был расстроен, узнав, что его дела – хуже некуда.

Я неоднократно встречался с ним в Москве, и меня всегда поражал его внешний вид. В одежде это была смесь «французского с нижегородским», как про него шутили. Он шел по Тверской в шикарном французском сюртуке и модных штиблетах. А на плечах у него был потертый зипун19, а на голове – нечистая баранья папаха20.

Про эту папаху ходила легенда.

Будто бы Голицын, служа в армии на Кавказе, погнался в одиночку за абреком. Стреножив его, убедил сдаться властям, обещая выхлопотать ему жизнь. Он свое слово сдержал, и бандит в знак признательности отдарил его папахой из овчины, пообещав, что та принесет ему удачу.

Так или не так, но с папахой Лев Сергеевич не расставался никогда, а снимал ее исключительно перед царской особой.

Таких встреч у него было несколько.

В Нижнем Новгороде, когда царь вместе с С.Ю. Витте посетил его витрину, Голицын предложил им новое шампанское без названия.

– Если Вашему Величеству понравится, я назову его «Коронационное». Ведь красиво, да? – сказал он царю.

Тому вино понравилось. Тогда Голицын переспросил:

– Государь, точно понравилось?

И, получив утвердительный ответ во второй раз, задал тот же вопрос и в третий:

– Ваше Величество, вам действительно нравится это вино?

Изумленный царь и в третий раз кивнул. Тогда Голицын обрадованно вздохнул и сказал:

– Как хорошо! А если б Вашему Величеству оно не пришлось по вкусу, мне пришлось бы дать ему название «Витте-вино», я так решил…

Каждый раз, когда царь гостил в Ялте, он приглашал к себе Голицына на обед. Он отличал Льва Сергеевича и с улыбкой сносил его поведение за столом. Тот, увлекшись разговором, мог положить локти на стол или даже громко и звучно хохотать. Царь при этом хохотал вместе с ним. Особенно ему понравилась шутка Голицына, когда тот сказал при разговоре, что очень счастлив благодаря Романовым.

– Как так? – не понял царь.

– Государь, именно ваши предки, а не мои приняли трон триста лет назад. По крайней мере я – свободный человек, и я счастлив!

Царь очень смеялся. А однажды в той же Ялте Голицын попросил аудиенции. Она была предоставлена, и князь сказал:

– Государь, я стар, и время подумать о смерти. У меня есть незаконнорожденное дитя. Пожалуйста, примите его, Государь!

Царь, ясное дело, опешил:

– Послушайте, князь, что вы говорите?

– Это незаконное дитя – моя собственность. Имение «Новый Свет» с его винными подвалами. Вы единственный, Государь, кому после смерти я могу оставить свое детище. Примите его!

Единственное, что просил князь для себя, отдавая имение, склады, полные вина, винотеку, – так это оставить его там директором будущей школы виноградарства.

– А если вы, Ваше Величество, окажете мне честь приехать ко мне на завтрак, я предложу вам его на сервизе времен Екатерины Великой.

Начальник полиции при дворе, граф Бенкендорф, поднял брови:

– При инвентаризации дворца этот сервиз больше не появляется. Очевидно, он был разбит?

Голицын обернулся к Бенкендорфу:

– Пусть меня граф простит, но я скажу о его предшественниках. На самом деле сервиз не был разбит, а был украден частями, и я был в состоянии его обрести…

В 1912 году императорская яхта «Штандарт» бросила якорь перед «Новым Светом». Царь приехал принимать голицынский подарок.

Лев Сергеевич был экстравагантной личностью. Вот что было с ним в Париже в 1900 году, где он получил Гран-при за свои напитки.

По окончании выставки давали обед в честь графа Шандона, совладельца фирмы «Моэт и Шандон». Решено было подать вина, заслужившие призы конкурса, председателем экспертной комиссии которого был сам граф Шандон. В числе отмеченых было и новосветское шампанское 1899 года розлива. И оно было подано к концу обеда в бокалах. Кто-то из гостей, желая оказать приятность графу Шандону, произнес тост, восславив его шампанское, «составляющее славу Франции». Граф Шандон, сделав глоток, ответил тостом за тех рабочих, которые более ста лет делают прекрасный, ни с чем не сравнимый напиток, который они сейчас пьют.

И тогда над столом воздвигся горой князь Голицын:

– Господа! Сегодня я нашел хорошего представителя для продажи моего шампанского во Франции. Вы, граф, сделали мне отличную рекламу, так как пьете сейчас мое вино!

Это был голицынский триумф. Французы, опростоволосившись, отказались было верить в услышанное, но принесенные бутылки с надписью «Новый Свет» их в этом убедили.

В ресторане парижской гостиницы ему подали бордо такого-то года. Он требовал его в каждый свой приезд, и лакеи это знали.

Голицын отпил и вызвал официанта:

– Я просил бордо такого-то года, а вы принесли такого-то?

Официант позвал хозяина. Тот принес бордо нужного года и извинился:

– Только вчера в нашем подвале была закладка молодых вин, и ваш год оказался заложен, извините!..

Я посетил винные заводы «Нового Света», провел время в беседах с виноделами, смаковал прекрасные вина из подвалов князя Голицына. В этом райском уголке почти ничего не говорило об идущей войне. И все здесь дышало прошлой жизнью. Я знал, что именно доложу барону Врангелю: здесь ничего не погублено, а с Божией помощью и с согласия барона можно достаточно быстро осуществить закупку местных вин.

Возвращаясь к себе, довольный поездкой, я не знал, что ждет нас всех буквально в считанные дни.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное